На дне чаши

Вскрики, хлопки и топот после каждого выстрела отдаются гулом в голове. Густые запахи спирта, пота, фенрисийских трав забивают ноздри, от духоты трудно дышать. Тора медлит, замирая на выдохе, выцеливая последний выстрел, и жмёт на спуск. Космические Волки приветствуют её попадание радостным рёвом, и Торбальд хохочет и топает ногами громче всех: — Славно, славно! Он не спеша отходит от стены. Там, где он только что стоял, треугольником зияют отверстия от лазера: над головой и по обе стороны от шеи. — Вот это верная рука! — Торбальд с удовольствием рассматривает их. Тора кивает, принимая похвалу, и, вручив свой лазган Кибелле, встаёт к тому же самому листу пластали, в который только что стреляла. Затылок слегка холодит. Она вновь задерживает дыхание, расслабляя мышцы, чтобы не дёрнуться случайно. Взгляд проходится по оскаленным в предвкушении лицам Волков, округлившимся глазам Идиры, одобрительной усмешке Джай, напряжённым скулам Абеляра, который, похоже, с трудом подавляет желание поморщиться, а то и вовсе прижать ладонь к глазам. Когда она встречается с ним глазами, её колет вина, но укол этот едва ощутим сквозь вязкий и тёплый туман в голове, сквозь сонную тяжесть в теле. Слабое дуновение — и ощутимый рывок за волосы: фенрисийский клинок пригвождает прядь к листу пластали. Тора хлопает в ладоши несколько раз и не спеша тянет за рукоять, высвобождаясь. — Вы и впрямь непревзойдённо метаете нож, — язык почти не заплетается, — досточтимый Торбальд. — Союзники стоят друг друга! — широкая ладонь жмёт её руку, забирая нож. Хватка наверняка в четверть силы, не больше, — и этого достаточно, чтобы пальцы онемели. — Как будто и без того было не ясно, — цедит Абеляр, подходя к ним. — Лорд-капитан, господин Торбальд — неужели после того, как вы вместе отбили у проклятых хаоситов планету, вам нужны ещё какие-то подтверждения и, я прошу прощения, сомнительные, опасные для жизни игрища? — Не ворчи, старик, — Ульфар хмыкает в бороду. — Нет ничего лучше доброй схватки с братом, чтобы разогнать кровь и рассеять тоску. Тора усмехается. Рассеять тоску, да. Уж насколько Ульфар порой кажется простой душой — видит и подмечает он многое. Ульфар сдвигается на скамье, и Тора садится между ним и Торбальдом, позволяет наполнить свой кубок. Волки говорили, что это варево — специально для союзников, из которых фенрисийский мьод вышиб бы дух. Любопытная Джай, кажется, всё пытается улестить молодых Волков, чтобы дали ей попробовать настоящего, ну, а Тора так рисковать не собирается… впрочем, не ей сегодня упрекать кого-то в безрассудстве. Ополовинив кубок, она вновь чувствует, как по жилам разливается жидкий огонь. Хочется смеяться, вскочить, утянуть кого-нибудь плясать — вон, кто-то из «Грозовых укусов» уже отбивает кулаком по столу бодрый ритм. Стол трещит, но пока держится. — Славная ладья у тебя, Тора из рода Валантсий, — Торбальд с наслаждением вытягивает ноги, откидываясь на спинку скамьи, — и угощения славные. — Спасибо на добром слове, Торбальд Железношкурый. — И всё же с тяжёлым сердцем я оставляю здесь Ульфара. Не оттого, что сомневаюсь в тебе, а оттого, что подобает ему быть среди братьев, среди таких, как он сам. Он идёт по истаивающему следу, уводящему во тьму, — Торбальд качает косматой головой, — и сулит она моему брату лишь бесславную погибель. — Есть тропы, по которым невозможно не идти, — Тора пожимает плечами, вновь отпивает из кубка. Её будто покачивает на волне, вверх-вниз, вверх-вниз, прикрой глаза, не смотри на берег, тогда не будет тошнить, а будет весело. — Тебе тоже доводилось слышать зов? — Торбальд хмыкает. — Уж не знаю… Сколько раз я расспрашивал Рунных Жрецов — одни говорят, не стоит сопротивляться, иди до конца и до дна испей чашу, предназначенную тебе. А другие твердят: сопротивляйся наваждению, беги от него, как не бежишь ни от какой твари. Только так сбережёшь жизнь и честь. Ульфар молчит, словно и не слышит их разговора. Обычный человек наверняка не расслышал бы за шумом пира — но слух Волков трудно обмануть. Молчит и Торбальд, подперев подбородок кулаком. И вдруг оживляется, указывает рукой через стол: — Смотри-ка, а брат Йормунд времени даром не теряет! Ох и ловка эта черноглазая — чую, с твоей ладьи его придётся утаскивать едва ли не силой! Тора изумлённо выдыхает, глядя на хихикающую Джай на коленях у молодого белобрысого Волка. Эта парочка, кажется, целиком занята друг другом, и всё же Тора дожидается момента встретиться взглядом с Джай, ловит кивок: всё, мол, в порядке. — Надеюсь, у Йормунда нет при себе ничего ценного, — буркает Ульфар. Тора хочет напомнить ему, что не подобает без уважения говорить о соратнице, но её хватает лишь на неодобрительный взгляд. Ещё глоток, и её или сморит прямо здесь, или потянет на приключения посерьёзнее того состязания в стрельбе и метании. — Я думала, Ангелы Императора отрешаются от плотских желаний, — рассеянно замечает она, опуская кубок. — Но, видимо, Космические Волки и в этом не похожи ни на кого другого? — Ещё бы! — Торбальд хлопает себя по ляжке. — Забавы на ложе, состязание в питии — отдых для истинных мужей, неутомимых в битве, необузданных в веселье! А что, — он придвигается, обдавая её лицо парами мьода, — ты хочешь свести со мной знакомство покороче? Тора, улыбаясь, качает головой. — Пожалуй, воздержусь. Желто-янтарные глаза слегка прищуриваются: — Отчего так? Опасаешься моей необузданной силы и мощи? Или, быть может, деве-воительнице не по нраву Космический Волк? — Такой, как ты, может внушать и страх, и желание, — спокойно отвечает Тора. — Но у меня есть мужчина. Тень напряжения исчезает из его взгляда, сменяясь интересом. — Волки ценят верность своей паре. Кто же тот счастливец, кому ты оказала честь? Верно, искуснейший и храбрейший воин на этой ладье! — Мой тебе совет, — Ульфар морщится, — не спрашивай о нём, если не хочешь расстроиться. Торбальд с любопытством оглядывает зал, и Тора невольно следует его примеру. Разумеется, напрасно: красный плащ нигде не видно. Хейнрикс ушёл через полчаса после начала, едва прикоснувшись к еде, не попробовав фенрисийский алкоголь. У него, конечно, нет никакой причины испытывать расположение к Космическим Волкам, то и дело огрызающимся насчёт «клятой инквизиторской ищейки». Дело вовсе не в этом… только вот он ей и слова не сказал после Ефрата II. Даже не зашёл к медикам, пока Тору перевязывали и заживляли повреждённые ткани. Да, опасности для жизни не было, он это знал — но ведь он не раз приходил наблюдать, как ей залечивают даже самый пустяковый порез. Леттарда это несказанно возмущало, но он не смел выставить агента Золотого Трона со своей территории. Конечно, может быть, дело в том грузе, что увели у них из-под носа люди Калькасара. В словах умиравшей техножрицы… Калькасар, похоже, скрывал от своего доверенного аколита слишком многое. Но — при чём здесь она, Тора? Стал бы Хейнрикс так нарочито избегать её, если бы не… Внутренности стягивает тугой душащий узел, но Тора заставляет себя закончить мысль: если бы Хейнрикс уже не принял решение. Если бы он не решил с ней порвать. Как только Космические Волки отбудут на свой корабль, «Глория Либертатис» направится на Футфол, к Калькасару. Вот там, наверное, Хейнрикс и скажет ей. Или нет? Разве они не на одной стороне? Разве Калькасар не стремился ввести в заблуждение их обоих? Почём знать. Хейнрикс уже не раз связывался со своими агентами в обход Вигдис, в обход её самой. Может, и сейчас он знает намного больше, чем говорит. Может, он уже получил от Калькасара инструкции. Что ж, если он выбрал так… Если выбрал… Она сглатывает. Не хватало ещё разрыдаться прямо на пиру. Она пришла сюда гнать тоску, заливать в себя фенрисийское пойло и отплясывать так, чтобы наутро отваливались ноги. Будь благословен любой твой выбор, Хейнрикс ван Калокс, если он — твой. Пусть будет так. Если, отказавшись от своего служения, ты потерял бы часть себя самого, значит, ты сейчас уберёг нас обоих от тяжёлой ошибки. Как же выть-то хочется, а… И запустить ногти в тёплое, живое, и царапать, раздирать в кровь. Кажется, она сама сегодня слегка одичала. Коротко хохотнув, Тора поднимается из-за стола. Из вокс-динамика грохочет разудалая музыка, и какой-то Волк протягивает ей руку, чтобы вести в пляс. Она делает несколько шагов, и ей кажется: лучше уйти. Не по ней этот праздник, и тяжесть за грудиной так и будет давить, как ни пытайся её стряхнуть. Рука тянется к стакану: назло себе, назло всем глотнуть ещё, ещё, надраться так, чтоб свалиться под скамью и назавтра вспоминать собственное имя. Тора улыбается Волку. Тора смотрит на мутную бутыль. Качает головой, произносит какое-то извинение и протискивается между потных тел, направляясь к двери. За дверью темно и пусто. По коридору гулко разносится стук её каблуков, пол словно подпрыгивает и скользит вниз, в неведомую яму — тело вспоминает падающий лифт и судорожно хватается за стену. Кое-как отцепив себя от неё, Тора продолжает путь, хихикая над собственным испугом. Добраться до кровати, упасть, не раздеваясь, спать, спать. По позвоночнику будто поскрёбывают иголочки — тем сильнее, чем ближе она к собственным покоям. Вот и дверь. По обе стороны, как всегда, застыла навытяжку охрана — отдают ей честь, и она кивает: вольно. В глазах мутно, ладонь не сразу находит сканер. Когда дверь наконец распахивается, изнутри тянет холодком. Не прохладой из вентиляции, а будто самым настоящим морозом. Под ногами похрустывают кристаллики инея. Тора стремительно трезвеет.