Рано или поздно

Шорох простыни, движение, негромкий вздох. Мягкий, постепенно разгорающийся свет люмена. Подушка рядом примята. Медленно, как бы всё ещё в дрёме, он поворачивает голову, сдвигаясь, устраиваясь щекой на этой подушке, вдыхая запах, вбирая в себя тепло. Кожу щекочет оставшийся на наволочке волосок. Не хочется открывать глаза, не хочется выбираться из кровати. Впору изумиться, когда это телесные желания успели взять над ним верх. Из-под опущенных век он наблюдает, как она усаживается на постели — виден только тёмный затылок, немного плечи и узкие лопатки, прикрытые спутанными волосами. Она что-то бормочет, не разобрать. Медленно, лениво прогибаясь, тянет руку назад и с силой почёсывает под лопатками, с наслаждением выдыхая. Он беззвучно посмеивается: она будто бы наедине с собой, будто его здесь нет… не так: будто он — неотъемлемая часть этой спальни и его присутствие здесь естественно, как свет и воздух. В голове вертится обрывок стихотворения какого-то влюблённого фантазёра, мечтавшего превратиться в накидку на плечах возлюбленной, в сандалии на её ногах, в имплант под её кожей… в своё время на уроках изящной словесности ему много забивали голову всякого рода куртуазными виршами… нет, сейчас он не вспомнит, он ещё слишком сонный. Она спускает ноги на пол, встаёт, потягиваясь, бросает взгляд вполоборота — не разглядеть выражения её глаз. Она идёт к дверям — мелькает сливочно-белый изгиб поясницы, поджарые ягодицы, бесконечно-длинные ноги. Прежде, чем сомкнутся створки двери, отсекая звуки из холла, он слышит её хрипловатый голос: видимо, отдаёт распоряжения сервиторам. Вот сейчас бы выждать ещё немного, пару минут, чтобы наполнили купальню, и пройти к ней. Он почти чувствует, как плитка холодит босые ступни, почти слышит плеск рассекаемой гребками воды, почти видит в воде её — и прижимается со спины, проводя ладонью по её животу, ощущая сокращение мышц — её резкий, взволнованный вдох. Или можно остаться здесь, в её постели, в самом деле задремать — и проснуться от негромкого смешка, от прикосновения губ к щеке. «Мастер ван Калокс сегодня намерен спать до вечерней вахты, да?» Вместо этого за рёбрами разливается тупая тяжесть, шея начинает ныть от напряжения. Нередкий случай в последнее время, а уж сегодня… Да к демонам всё, хотя бы сегодня не думать, не пытаться торговаться с самим собой, не загадывать. Чем бы ты хотел заняться, когда мы покончим со всеми этими бедами? Ефрат-II даёт ему отсрочку. После Ефрата-II, если они разобьют еретиков и вернутся невредимыми, Ксавьер, вероятно, отзовёт его. Попробовать навести Ксавьера на мысль, что дознаватель Инквизиции всё ещё будет полезен в свите Вольного Торговца, наращивающего влияние в Просторе? Успели сработаться, притереться друг к другу… Да уж, притереться. Ксавьер без труда поймёт, что́ держит его аколита рядом с Торой фон Валанциус, если ещё не понял. Это значит — уязвимость. Уязвимости нужно закрывать. Без разницы. Опять это будет отсрочка, ещё и ещё одна, до того, как всё-таки придётся рвать наживую. И опять бег по замкнутому кругу, одни и те же мысли, одни и те же попытки обмануться и обмануть её. Давай не думать о будущем, давай жить здесь и сейчас… да ни к варпу это не работает, если даже сейчас, проснувшись с ней, он опять думает о том, что скоро всё накроется гроксовой задницей. Так что же — наоборот, уйти сейчас, попроситься на другое задание? Перед Ефратом это было бы дезертирством. И чтоб его душе вечно корчиться в варпе, если он бросит Тору перед войной с еретиками. После… Определённо, чем такой выбор — легче б ещё раз расстаться с глазом. У нас одна жизнь. Я не хочу отдавать её без остатка Империуму. А ты? Ты действительно этого хочешь? Чего он хочет? Он, а не его взбесившееся от вседозволенности тело, цепляющееся за ощущения, вкусы, запахи. Он, а не чужие мысли, которые годами вбивали ему в голову. Разницы нет. Его дело, его долг — служить Золотому Трону, служить так, как ему приказано, и даже подумать о том, чтобы… Негромкий звук шагов и горьковато-пряный аромат заставляет встряхнуться. Хейнрикс запоздало ловит себя на том, что обкусывал ноготь на указательном пальце, и досадливо отводит руку. Приблизившийся к кровати сервитор, почтительно склоняясь, ставит на прикроватный стол блюдце с дымящейся чашкой рекафа. Хейнрикс невольно улыбается, ноздрями втягивая запах глубже. Рекаф будет очень кстати. Крепкий, обволакивающий, не слишком горячий — она помнит, как он любит. Он отпивает медленными глотками. На языке горчит. В любом случае, мы что-нибудь придумаем. Правда? Скажем, ты станешь Инквизитором — и скорее рано, чем поздно. Ты уже долго к этому идёшь, и Калькасар ценит тебя… Ты будешь сам решать, за какие расследования браться, где быть, с кем вести дела. Да. В конце концов, он действительно к этому стремился, честолюбие ему не чуждо. Дело даже не столько в честолюбии, сколько… Он не станет растрачивать чужие жизни бездумно. Он не Ксавьер. А как рассуждал Ксавьер сотни лет назад, когда был ещё аколитом в свите Инквизитора? Был ли тот Ксавьер готов жертвовать теми, кто его окружает, доверяет ему, может, даже привязывается к нему? А Эмелина? Могла ли она когда-нибудь представить, что занесёт над человеком нож, проводя еретический ритуал, пытаясь создать новое солнце? И Танакия — она в свите дольше, чем он, и тоже наверняка ждала свою инквизиторскую розетту. Протокол допроса, отметка «выведена из свиты Лорд-инквизитора». За что? И сколько ещё до них было таких безымянных аколитов? Но ведь это очевидно: слуги Золотого Трона первыми встречают скверну, и, даже если победа над ней требует самой высокой цены… Но кто будет эту цену платить: он — или какой-то совершенно незнакомый ему инквизитор, в котором от него уже ничего не осталось? Вот только, Хейнрикс, мне кажется, каждый раз, расставаясь, мы уже будем встречать немного другого человека, немного чужого. Заново узнавать, сродняться с ним — и снова покидать, и встречать уже кого-то другого… Он отставляет пустую чашку, рассеянно оглядывает вещи на столике: инфопланшет, небрежно брошенный шёлковый платок, почти прикрывший его, гребень, деревянный, с витым узором по ручке. Хейнрикс протягивает руку и берёт гребень, проводит пальцами вдоль кромки частых зубьев. Кончики пальцев немного покалывает. Он проводит ещё, ещё, подносит к лицу, вдыхает еле уловимый древесный запах, смешанный с запахом её волос. Усмехнувшись сам себе, запускает гребень в волосы, ведёт ото лба к затылку. Гребень скользит легко — неудивительно, раз он справляется с её длинными, густыми, тяжёлыми волосами. Приятно. Под кожей разливается тепло. Хейнрикс прикрывает глаза, сосредоточивается на долгих, неторопливых движениях, на гладкости прядей, скользящих под рукой, на расслабляющем покалывании. Не хочется убирать руку, даже когда распахивается дверь и входит Тора в мягком длинном халате, небрежно завязанном на талии. На её груди блестят крупные капли, влажные, слегка завившиеся волосы льнут к шее. — Доброе утро! Уже готовишься на вахту? — Доброе. Сначала освежусь. Он откладывает гребень, и она, улыбаясь, подходит, запускает руку ему в волосы. Так совсем хорошо. — Мне он тоже нравится, — она кивает на гребень. — Хочешь, возьми? У меня есть ещё. — Спасибо, нет, — вырывается рефлекторно. Памятные безделушки, сентиментальные символы вредны и опасны, это знает всякий зелёный аколит. Будешь хранить при себе воспоминание о неуместной привязанности — подставишь себя и принесёшь беду другому. Хотя… Разве он не нарушил уже Трон знает сколько правил? Едва ли это самое значимое среди них. И разве нужен гребень, чтобы догадаться, что именно она — его уязвимость? — Пусть остаётся, — она спокойно кивает, берёт гребень, расслабленно вертит в пальцах. — Ты ведь не в последний раз ночуешь у меня. — Конечно. Он выдыхает почти расслабленно, хотя внутри скребётся злое «откуда знать, который раз — последний?» Твоя служба… она, может, для тебя как позвонок. Что-то твоё, необходимое, без чего всё рассыплется. А может, она — твоя клетка. Это знаешь ты, а больше ведь никто не знает. Тебе придётся решать, рано или поздно. Он целует её долго, нежно, пока хватает дыхания. Он идёт в купальню и приказывает сделать воду похолоднее.