ГЛАВА 5. Планы

Рука Тома на её талии вдруг стала непомерно тяжёлой. Будто свинцовая хватка, от которой невозможно освободиться. Джинни почувствовала этот вес не сразу – только теперь осознала, что он сжал её сильнее, чем нужно. Как будто хотел, чтобы она ощущала каждую секунду своего бессилия. Впрочем, его лицо оставалось безмятежным, словно ничего не произошло. Всё те же глаза – глубокие, словно омут, сверкающие леденящим блеском. Игра. Он всегда играл. Как будто они были просто студентами, вздорящими из-за несчастной ревности и глупых экзаменов, а не участниками страшной, разрывающей реальность драмы. – Отвечай! – выкрикнула Джинни, и голос её прозвучал резко, неуместно, слишком громко для столь торжественного вечера. Пары замерли. Несколько лиц повернулись в их сторону. Кто-то едва слышно ахнул. – Джиневра, – с ленивой насмешкой протянул Том, подняв один уголок губ. Он выглядел изящно, даже дьявольски обаятельно – как всегда. – Так себя ведут в грязных пабах, но не в цивилизованном обществе. Не на балу. Или ты считаешь себя особенной? Загадочной леди с героической историей? Всё в его голосе – этот вкрадчивый бархат с металлическим привкусом – вызывало у Джинни отвращение. Его прикосновения начали ощущаться как насилие, даже если руки были холодно-расслаблены. С каждым мгновением танца она чувствовала, как её сковывает паника, желание вырваться, сбежать, спрятаться. В её голове уже рождались объяснения, которые она будет бормотать девочкам в спальне. Мелинда, наверное, похвалит и скажет: «Так ему и надо. Нужно ставить на место таких как он!». А вот Альма мечтательно промямлит, сжимая ткань своей юбки с крайней нервозностью что-то вроде: «Ну не знаю, Джинни, это же… Том Реддл… Я имею ввиду… Он же… Том Реддл» и, не найдя никаких других аргументов, недовольная, заткнётся. – Не бойся меня, – голос Тома стал низким, бархатистым, почти ласковым. Почти. Он наклонился ближе, к самому уху, дыхание коснулось её кожи. Джинни сжалась. – Я пощадил твоего золотого принца с грязной кровью. Думаешь, я трону чистокровную принцессу? Манера его речи, то, как он пользовался словами Кирана и саркастично пытался спародировать его повадки, резало Джинни по живому. Сколько прошло времени с того как Том превратил его в полуживой кусок мяса? Час? Два? Страшно было в который раз убеждаться в отсутствии и малейшего намёка на то, что Волдеморту присуща эмпатия. Он пуст. И всегда был пустым. Умел лишь поглощать – боль, радость, тепло других, но никогда не отдавать взамен. Том всегда оставался немым и непроницаемым. Как абсолютно чёрное тело. И в этот момент, когда он кружил её по залу, когда туфли мягко скользили по мрамору, Джинни вдруг осознала – возможно, это её последний вечер среди живых. Она старалась вкрадчиво осматривать зал, запоминать лица тех, кто успел стать её друзьями – Альма, Мелинда, близнецы, Фрэнк; и одновременно вырисовывать в голове образы тех, кто уже был ими в её настоящем – Луна, Невилл, Гарри… – Ты ведь хочешь знать, откуда я знаю о Гарри? – голос Тома прорезал её мысли, точно удар ножа по обнажённому нерву. Он задал этот вопрос в ту же секунду, когда он возник в её голове. Мурашки прошлись по спине. Страх стал ледяным, но голос Джинни прозвучал громко и чётко: – Говори. Она хотела показаться сильной. Непробиваемой. Но лицо выдавало другое – он видел это. Конечно, видел. Том Реддл был мастером в чтении эмоций. Она для него – раскрытая книга. – Не здесь, – он медленно, с ленивой, почти театральной грацией отпустил её руку. Та была влажной от пота, напряжённой до боли. Сделал шаг назад, слегка склонил голову и, как настоящий джентльмен, отвесил поклон. – Раз уж наш танец подошёл к концу, предлагаю продолжить беседу в более… уединённом месте. Слова его звучали обволакивающе, как мёд. Но для Джинни они были как выстрел. Как приговор. Как последняя точка. Если она выйдет с ним, то вряд ли вернётся. Ни в этот зал, ни в своё время. Может, не вернётся вообще. Но она должна знать. Любой ценой. Должна разобраться. Всё что приходит в её измождённую голову – сдержанно кивнуть и двинуться к выходу. И Джинни делает. Её шаг пружинистый, быстрый, заставляющий всех и каждого разойтись на её пути, в то время как Том лишь вальяжно следует по уже протоптанной ею дорожке. Она держала его на расстоянии до самого выхода, но абсолютно каждый на этом балу знал – Том Реддл и Джиневра Уизли покидали зал вместе. Коридоры встретили их ледяной тишиной и почти торжественной пустотой. Шум, запахи еды, всплески чужих голосов и густые клубы парфюма, смешанные с дыханием десятков людей, остались позади. Джинни, почувствовав, как лёгкие впервые за вечер наполняются свежестью, позволила себе вдохнуть чуть глубже. Неужели только сейчас стало можно дышать? Хотя рядом – воплощение ужаса. Сам Дьявол шёл по её левую сторону, словно это было обычной прогулкой. И всё же он молчал. И за это она была благодарна. Том завёл руки за спину, сцепив длинные пальцы, выпрямился с безупречной осанкой и теперь шёл чуть впереди. Его шаги были размеренными, властными – каждое движение будто рассчитано до доли секунды. Школа, казалось, вымерла. Вокруг не было ни одного ученика, ни звука – только мерное эхо их шагов, стучащее в пустоте, словно отсчёт перед финальным действием. Когда Том остановился перед высокой дверью с гравировкой вензелей, брови Джинни поползли вверх. Театральный зал. Конечно. Великолепно. Какой идеальный выбор для гибели – сцена, декорации, прожектор луны. Не хватало только переодеться обратно в костюмы Мары и Салазара и сыграть последнюю сцену пьесы – только на этот раз уже не по сценарию. Переиграть финал. Переписать историю. Или навсегда в ней исчезнуть. Том сделал жест – лёгкий, изящный, почти танцевальный, будто снова приглашал её в вальс. Дверь, подчиняясь его воле, распахнулась без единого скрипа, и он вошёл первым, не оборачиваясь. Джинни смотрела ему вслед, и сердце сжалось. Он шёл быстро, но не спешно – точно знал, куда направляется. Красная ковровая дорожка под ногами тянулась между кресел, будто путь на эшафот. Том держал руки за спиной, и в этом было что-то торжественно-зловещее. Его силуэт казался нереальным – лунный свет из огромных окон серебрил его волосы и очерчивал фигуру, придавая облику что-то потустороннее. Он остановился у сцены. Резко развернулся лицом к двери. Развел руки. И в этот момент… Бах! Двери захлопнулись за её спиной с оглушительным грохотом, от которого Джинни подскочила. В ту же секунду, будто по команде режиссёра, вспыхнули факелы – вдоль стен, на сцене, над картинами. Пламя зашипело, озаряя пространство золотисто-медным светом. Тени метнулись в стороны, будто испуганные призраки, а в зале воцарилась нереальная, замершая тишина. Всё – повиновалось ему. Каждое пламя. Каждый вздох. Само пространство сгибалось под его волю. В этот момент Джинни задумалась над тем какой большой силой Том обладал уже сейчас, в столь юном возрасте. Одно движение рукой – и всё происходит так, как он хотел. Ещё подросток, а уже колдует с такой лёгкостью, с такой непреклонной уверенностью, будто весь мир – просто сцена, а люди – марионетки. Но самое страшное было в том, как красиво он творил магию. Её жесты всегда были резкими, инстинктивными. Его – безупречно отточенными, как у скрипача, извлекающего последний аккорд. Это не было просто силой. Это было искусством. И она впервые подумала: может, погибнуть в такой мрачной, почти готической красоте – не самая худшая участь? Зал был чистым, вымытым – эльфы постарались. Но воздух всё ещё хранил следы прошедшего бала: тонкий шлейф сотен разных духов, смешанных в лёгкий, терпкий аромат, который щекотал нос и вызывал необъяснимую тревогу. Тишина давила. Напряжение нарастало с каждой секундой, и, чтобы не сойти с ума, Джинни наконец нарушила молчание, её голос прозвучал хрипловато, но твёрдо: – Почему ты привёл меня именно сюда? – Хороший вопрос, – голос Тома, глубокий и обволакивающий, отозвался эхом, словно он стоял не рядом со сценой, а на ней. – Неспроста, да? Я ведь люблю, когда у всего есть смысл. Концепция. Понимаешь, Джиневра? Он произнёс её имя с особым акцентом, словно смакуя каждую букву. И в его голосе действительно сквозил вопрос – будто он ожидал ответа. Но Джинни лишь молча шла к нему по алому ковру, чувствуя, как под ногами дрожит пол – или это её собственные колени предательски ослабли? Она не отвечала. Его манерность, эта вымученная загадочность и бесконечная любовь к «глубокому смыслу» раздражали её, как заноза под ногтем, но что-то в его присутствии лишало её смелости. Она лишь пыталась в свете пылающих факелов вычитать на его лице хоть крупицу искренности. – «Оковы Времени: Тёмные Ритуалы», – сказал он вдруг, и Джинни непроизвольно моргнула. Название книги. Той самой. – Скажи, зачем я дал тебе эту литературу? – Я… Я не понимаю, что ты… Но он перебил. И голос его стал ещё более звонким. Слишком ораторский. Слишком приятный на слух. – Конечно не понимаешь, – Том не по-доброму хохотнул, – Тогда объясни, для чего я оставил твоего драгоценного старосту в живых? И почему я вообще в него вцепился? В блеклого на фоне остальных твоих друзей лжемага. Ради забавы? Он выговорил последние слова с нажимом, будто за ними стояло нечто большее, и Джинни почувствовала, как внутри неё тревога начинает лишь укрепляться. Она всегда думала, что Реддл делал это действительно ради забавы. Такой ведь была его жестокая, кровавая игра, верно? Но теперь её разум отчаянно пытался найти другой, более жуткий, но логичный ответ. – Ну, и наконец ты, Джинни, – он выделил каждое слово, и она вздрогнула, когда услышала, с какой особенной интонацией он произнёс её имя. Снова. – Потерянная. Одинокая. Никому не нужная. Взялась непонятно откуда, наделала шуму... Зачем ты мне? Ты знаешь? Он говорил, и улыбался. Казалось, будто Реддл был уверен в том, что Джинни уже знает ответ, и просто театрально подводил её к этому. Играл в игру. Дразнил, как кот мышь, не спеша выпуская когти. Он озвучил уже слишком много фактов. Части паззла, из которых пора бы и собрать цельную картинку. Но мозг Джинни кипел от переизбытка тревоги, страха, инстинктивного желания защитить себя и это не позволяло ей сопоставить ничего. Она просто не могла. Не понимала. – Ты всё ещё не понимаешь, принцесса? – Не называй меня так! – резко, слишком громко, словно от этого слова обнажилась старая рана, выкрикнула Джинни. – О, принцесса, – с нескрываемым удовольствием протянул он, – ты в игре, где и названия, и правила – мои. Если, конечно, ты хочешь знать правду… О Гарри. О Киране. О себе. Если нет – я уйду. Всё просто. Он сделал лёгкий шаг к выходу, словно намеревался исчезнуть. Манипуляция – чистая, выверенная, искусная. Он уже понял: Джинни ничего не знает. И теперь наслаждался тем, как она теряется, путается, слабеет. Джинни сжалась внутри, но не выдержала: – Нет! Стой. Том… пожалуйста, расскажи мне. – выдавить такую фразу из себя было слишком унизительно. Но это сработало. Он приостановился. Его губы изогнулись в хитрой, тонкой, ликующей улыбке. И он вернулся – в этот раз подошёл вплотную, так, что она могла чувствовать его дыхание. Заставил смотреть ему прямо в глаза. Практически вытянул из неё взгляд. Руки Тома скользнули к своей шее, он лениво ослабил галстук, не спуская с неё взгляда. – Помнишь, в гримёрке? – заговорил он негромко, почти шёпотом. – Я тогда спросил, кто спас тебя. Ты помнишь? Джинни поняла, что Том играет с ней не просто по своим правилам, он создаёт эти правила прямо на ходу. Ведь тогда в гримерке он стёр ей память. Зачем спрашивать о том, чего она не помнит? Сейчас она лишь недоумевающе сузила брови. – Не делай такое лицо. И не притворяйся, Джинни. Мы говорим начистоту. Я знаю, что твоя память цела и невредима, – парень недовольно выдохнул и даже закатил глаза, словно ему стало скучно. И вот тогда Уизли поняла: всё что было до этого – не страх, а просто его теория. Детский лепет. Сейчас же она похолодела от рвущего изнутри ужаса. Контролировать дрожь, громкое дыхание и запредельно быстрое сердцебиение было невозможно и Джинни просто предстала перед ним максимально уязвимой, растерянной, почти уничтоженной. Да, она помнила, как Том использовал обливиэйт. Помнила, как он кричал, сходил с ума, перестал быть похожим на человека. Помнила эту белую вспышку и то, как из-за страха даже не расслышала что именно это было за заклинание. Но быстро всё поняла. И решила сделать вид, что оно сработало, ведь эта ложь была ей на руку. Джинни вела себя с ним так, будто ничего не произошло на протяжении многих недель. Но всё это время Том был на шаг впереди. Он знал. – Что?.. Ты… ты знал?! – её голос дрожал. – Ты не мог… Разве что ты… – и тут в сознание ударила мысль, как молот. Мёрзлая. Жуткая. Неотвратимая. – Разве что ты… проник в мою голову… Мерлин… Она вцепилась пальцами в свои рыжие пряди, словно пытаясь вырвать из себя страх, выдернуть ужас с корнем. Пальцы скрежетнули по коже, ногти впились в череп. И в тот же миг Том перехватил её запястья – быстро, без усилия, но с безусловной властью. – Милая Мара, всё совсем не так, – он слегка потянул на себя её всё ещё сжатые в кулаки руки, – Я был бы и рад покопаться в твоих мыслях, но твой разум закрыт для меня. Целиком и полностью. Как и твоя память. Ты – первый человек, с сознанием которого я не могу работать. Он медленно опустил её руки, потянув их чуть ближе к себе, словно бы изучая. Джинни застыла. Она не чувствовала боли – только странную тяжесть в груди и пульсирующую растерянность. Разве такое возможно? Или он играет с ней, врет, чтобы втереться под кожу? – Ты лжёшь мне. Хочешь запудрить голову? – но в голосе уже не было прежней силы. Только напряжённый скрежет, ярость и попытка удержаться на краю. – Найди кого поглупее! Кулаки её сжались до хруста. Ногти вновь врезались поверх старых шрамов на ладонях, полумесяцы боли, что она рисовала сама себе неделями, треснули и открылись заново, под слоем крови. Казалось, эти раны – единственное, что всё ещё принадлежит ей. Всё внутри протестовало. Казалось, его голос, мягкий, вкрадчивый, опасный, заполнял собой всё пространство. Его самоуверенность удушала. Его безмятежная лёгкость и почти отсутствующий пульс – как у хищника перед броском – резали по нервам. На его фоне она чувствовала себя не просто слабой – она была хрупкой, обнажённой, разобранной по частям. Джинни сорвалась с места резко, с отчаянной решимостью вырваться. Прочь. Пусть даже в никуда. Но не успела. Том шагнул вбок, перехватив её движение с хирургической точностью. Его пальцы вновь сомкнулись на её кулаке – теперь мягче, но с той же беспощадной силой, с которой природа сминает лепестки под дождём. И вот её рука уже раскрыта, беззащитна, выставлена на показ. – Надо же… – Том прозвучал непривычно тихо, когда смотрел на её раны, – Красиво. Красиво, но безумно. Таких как ты никогда не принимает общество, верно? Большой палец Тома скользнул по свежим порезам, по впадинам боли, будто невзначай. Джинни не могла пошевелиться. Ни слов, ни жеста – только немая дрожь, хрупкая как ледяная корка под ногами. – Стой. Не двигайся, Джиневра, – голос стал снова властным, твёрдым, – Ты выслушаешь. Иначе останешься гнить в чужом для тебя времени до конца своих дней. Том с брезгливостью оттолкнул её руку, как ненужную вещь. Но взгляд… Его взгляд впился в неё, хищный, голодный, и вместе с тем – безумно внимательный. В нём не было жалости. Только намерение. Чёткое, ледяное намерение добить. – И не обманывай себя, – добавил он, почти шепча, – Не думаю, что ты сама найдёшь выход отсюда. Обстановка сгущалась, как грозовые тучи перед бурей. Воздух вокруг будто становился тяжелее, вязким, трудно проглатываемым. Джинни было трудно дышать – не от усталости, а от осознания. От ужаса. От невозможности всё это принять. Он знал. Том знал слишком много. Нет – он знал всё. Но как? Откуда? Ни один разумный ответ не приходил ей в голову. Мысли срывались, исчезали, как в огне. Единственное, за что могла уцепиться её трещащая по швам психика – это: всё это не по-настоящему. Может быть, она умерла на войне? Вместе с Фредом… А этот Хогвартс из прошлой половины века – плод её послесмертной фантазии? Слишком тёмной фантазии. Неправильной, глупой, абсурдной. Словно Джинни Уизли сама спроецировала для себя личный ад. И всё же она слушала. Хотела или нет – слушала. А он говорил. Уверенно, с холодной вежливостью, как хирург, вскрывающий чужую правду. – Повторю ещё раз. Гримёрка, – голос Тома был как лёд, прозрачный, ровный, обжигающий. – Тогда я спросил, кто спас тебя. Ты сказала: Киран. Имя прозвучало как плевок. Лицо Джинни исказилось, побагровело. Кровь хлынула к щекам, дыхание сбилось. Как он смеет?! Как это… чудовище… смеет произносить имя Кирана после того, что он сделал с ним? Как он мог позволить себе быть столь спокойным и безразличным, имея столько крови на своих руках? – Ты ударил меня, ублюдок! – её голос звенел от ярости. – Тише, – Том лениво закатил глаза, и в этом движении было столько снисхождения, что Джинни захотелось закричать. – Ты ведёшь себя как наивная девочка, Джиневра. А я пытаюсь тебе объяснить, как всё на самом деле. – Почему ты просто не сказал? Зачем этот цирк? – Цирк? – губы Тома искривились в ухмылке. – Разве не тебе нравятся театралы? Один из них особенно… – он язвительно прищурился. Его усмешка царапала, как нож по стеклу, но Джинни молчала. Она должна была услышать всё. – Так вот, – продолжил он, тон стал деловитым, небрежным, – это я тебя нашёл. Там, в поле. Я, Слизнорт и ещё пара участников его клуба – мы иногда выходим в Хогсмид за ингредиентами для зелий. Я забрёл в поле, искал кое-какие редкие растения, и… наткнулся на тебя. Он говорил спокойно, ласково, как будто вспоминал о случайной находке в старом сундуке. А Джинни стояла, не двигаясь, как статуя из мрамора – холодная, онемевшая от внутреннего шока. Сердце билось слишком быстро, будто хотело вырваться из груди, мозг жадно хватал каждое его слово. – Я думал ты мертва, но потом ты начала барахтаться как перевёрнутый жучок. И я решил… Почему бы не узнать кто ты и что ты здесь делаешь? Тогда я проник в твою память. И я видел этого очкастого придурка Гарри, видел твоего мёртвого братца, но потом… я увидел себя. Он на секунду замолчал. – И тогда всё схлопнулось. Я больше не смог прощупать ни одной твоей мысли, ни единого воспоминания. Том говорил почти восхищённо, с оттенком раздражённого интереса. – Я хотел отнести тебя в замок. Но Слизнорт отвлёк меня. Пришлось передать тебя твоему… ненаглядному Кирану. Каждое слово било по нервам. Джинни хотелось зарычать. Разбить лицо этому надменному самодовольному призраку прошлого. Но вместо этого она стояла, всё ещё переваривая услышанное. Голова была пуста, а рот сухой, как будто язык стал наждачным. Но потом… прорвало. – Ты знал всё это время. И молчал?! Чего ты добивался, Том?! Он усмехнулся, глаза вспыхнули мрачным интересом. – Я был занят. Проверял. Был увлечён попытками проникнуть в твою память снова. И снова. За завтраком, когда ты недовольно морщилась от солнца; на занятии, когда ты пускала слюни на учебник и даже не пыталась понять о чём говорит профессор; и даже сегодня, во время спектакля. Но ты непробивная. Буду честен, меня это раздражает. Но… восхищает одновременно. Том шагнул ближе, и от его присутствия становилось холодно, как в склепе. – Другое дело – твой дружок Киран… – он брезгливо выплюнул имя, – Его защита не просто слаба – она отсутствует. Однажды я подумал, почему бы не покопаться уже в его голове? Признаюсь, я брезговал. Но не пожалел, ведь мои догадки подтвердились. Он замолчал, прищурившись, словно наслаждался своей речью и её реакцией. – Ты, Джиневра Уизли, лакомый кусочек. Как он там говорил? Принцесса из будущего… Все маски были сорваны. Окончательно. Джинни трясло не столько от страха – он давно уступил место чему-то более липкому и тяжёлому – а от осознания: Том Реддл снова оказался на несколько шагов впереди. Даже здесь, в прошлом, ещё мальчишка, он уже строил планы, прокладывал ходы, собирал информацию. И он знал обо всём. Знал с самого начала. – И… чего ты хочешь? – голос Джинни звучал чуждо, словно говорил кто-то другой, более жёсткий, более усталый. – К чему было давать мне ту книгу? Заботишься? Помочь хочешь? – она выдавила эти слова сдавленно, с презрением, наполняя каждую букву сарказмом. Её больше не пугала истина – она только выжигала изнутри, оставляя пустоту. Но Том только посмотрел на неё тем особенным взглядом, от которого у любого закрадывалась дрожь под рёбра. Он оставался непоколебимым. Выглядел почти дружелюбным. Всегда – лишь «почти». И от этого было особенно не по себе. – Вообще-то да, – спокойно ответил он. – Я хочу тебе помочь. И помогу. Но не бесплатно, конечно. Если ты согласишься заключить со мной сделку, Джиневра. Я помогаю тебе решить твою проблему… А ты – рассказываешь мне о будущем. Моём будущем. Что я сделал, чего добился. Где я мог оступиться. Он сделал паузу, позволяя её воображению нарисовать картины тех ужасов, которые она видела в своей реальности. – Мы оба многое знаем. И, как ни странно, можем быть полезны друг другу. Его слова входили в голову, как шепот заклинания – медленно, ласково, страшно. Джинни почувствовала, как всё внутри начинает дрожать, как если бы её душу медленно заворачивали в ледяной туман. Но вдруг – как вспышка – в сознании всплыла одна-единственная, кристально чёткая мысль. Её первая за всё это время. И такая важная. Том копался в памяти Кирана. И там нашёл информацию… о дате её рождения. В пятидесятых. Ложь. Продуманная, тщательно встроенная в головы профессора Дамблдора, Кирана, а теперь – и Тома Реддла. Единственная оставшаяся у неё защита. Последняя тайна. Её личный туз в рукаве. Юный Тёмный Лорд знал многое. Но не всё. Сердце гулко ударило. Впервые за последние часы Джинни почувствовала себя не беспомощной. Нет, она всё ещё была загнана в угол, но в её руке остался осколок лезвия. Этого хватит. Если сыграть правильно. Она знала, что нельзя вмешиваться во время. Ни один здравый волшебник не полез бы в это на её месте. Да и рассудок подсказывал насколько опрометчиво подобное решение. Но… что, если именно для этого Джинни и оказалась здесь? Что, если её прыжок сквозь пространство и время – не случайность, а шанс? Что, если ей дана возможность сделать то, что не удалось никому – предотвратить его путь? Путь Тёмного Лорда. Не изменить всё. Нет. Она была не так наивна. Но повернуть чуть-чуть. Отвести в сторону. Подсунуть фальшивую карту. Посеять сомнение. Если хотя бы одна невинная жизнь будет спасена… Разве это не стоит риска? Всё уже рушилось – и здесь, и в далёком будущем. Вряд ли её действия сделают хуже. Джиневра вскинула голову. В глазах больше не было страха. Только холодное, чёткое намерение. – Какие гарантии, Реддл? – Как меня зовут? – вопрос прозвучал неожиданно, абсурдно и казался глупым. Его голос остался прежним: холодным, спокойным. Ни капли иронии, ни намёка на тревогу. Том перебирал пальцы – неторопливо, точно и в то же время пугающе безэмоционально. Не нервничал. Не ждал пощады. Но уверенно ждал ответа. Она уставилась на его лицо – надменное, безупречно вылепленное, слишком суровое, слишком взрослое сейчас. Брови её сошлись у переносицы, губы недовольно поджались. Желание взорваться, крикнуть, что он говорит чепуху, зашипеть, обвинить в очередной игре – всё это кипело в груди, как перегретое зелье. Но… она понимала, что сейчас Том не играл. Он щупал реальность. И Джинни вдруг осенило: это была проверка. Он испытывал её. Хотел убедиться, что она действительно знает. Всё. Или почти всё. – Лорд Волдеморт, – сказала она. И тут же пожалела. Слово резануло по губам, словно проклятье. Будто само имя не хотело быть произнесённым. Комната, казалось, стала холоднее на десяток градусов. Воздух сгустился, как перед бурей. Том улыбнулся. Краешками губ, почти невидимо – но Джинни почувствовала это всем телом. Улыбка была мерзкой, липкой, триумфальной. Он был доволен. – У тебя есть слово Волдеморта, – произнёс он и прежде чем девушка успела среагировать властно схватил её за руку. Его ладонь была тёплой, но не по-человечески. Жар между их пальцами вспыхнул внезапно, словно магия проснулась и рванулась наружу. Белый свет – обжигающий, безъязыкий, но похожий на пламя – затрепетал между их сжатыми руками. Том заговорил. Его голос превратился в шёпот. Но этот шёпот был наполнен силой и звучал так, будто принадлежал не мальчику, а чему-то древнему и совершенно непонятному обычной гриффиндорке. Джинни сначала подумала, что это парселтанг – речь была насыщена шипением, скользкими звуками, но она всё же могла вычленить отдельные слоги, угадать ритм и структуру. Это было древнее заклятие. Обещание. Сделка. Белый свет становился ярче, окутывая их руки мерцанием. Всё вокруг будто исчезло. Только они, эта клятва, и пульсирующее чувство, что они делают нечто страшное… и необратимое. – Стой, Волдеморт, – резко сказала она. Намеренно. Холодно. Без страха. – Я тоже выдвигаю условие. Джинни сильно сжала его ладонь, не давая вырваться. Том дёрнулся, едва заметно, но хватку не ослабил. Свет стал ещё ярче, почти ослепительным. Магия усилилась. И теперь это уже была не только его воля. Это была её встречная сила. – На время сделки ты прекратишь террор в Хогвартсе, – твёрдо произнесла Джинни. – Ни убийств, ни страха. Хотя бы на время. Я знаю о Миртл. Я знаю о твоих родственниках. И о многом другом, что ты уже успел натворить. Он смотрел на неё внимательно. Очень внимательно. И пусть его лицо немного сморщилось от досады, растерянности в нём не было. Лишь лёгкое раздражение. Том всегда хотел быть тем, кто диктует правила. Но сейчас ему приходилось принимать чужие. – Значит, в будущем об этом прознают. Плохо… – задумчиво выдохнул он, словно прокручивая в уме сотни сценариев. Его губы поджались. Взгляд стал острым. Он что-то просчитывал. И всё же – спустя тяжёлую, тягучую паузу – Том посмотрел ей прямо в глаза. Впервые без игры, без прикрас. Словно увидел в ней не просто глупую девчонку из будущего, а фигуру, с которой придётся считаться. – Будь по-твоему, Джиневра, – сказал он. Неохотно. Но ясно. Только тогда Джинни позволила себе отпустить его пальцы. Из их рук вырвались сотни белёсых огоньков. Они вспыхнули, закружились в воздухе, поднялись к потолку и начали рассыпаться светлыми искрами, исчезая прежде, чем достичь цели. Сделка была заключена.

***

Зима кралась к Хогвартсу на мягких лапах. Она не спешила – медленно, неторопливо подступала к замку, оседая в воздухе невидимой прохладой, хлюпая под ногами серым снегом, который, не успев родиться, превращался в холодную жижу. Конец ноября оказался особенно промозглым: дни были коротки и тусклы, небо тяжело нависало над башнями, будто хмурилось, а влажный ветер пробирался под мантию даже самым стойким. В такую погоду студенты предпочитали прятаться в тепле замка, вечно дымящегося ароматами тыквенного пирога и жужжанием зачарованных свечей. Наступало то странное время учебного года, когда даже самые ленивые начинали вчитываться в учебники, если только от скуки. Джинни это не радовало. С наступлением холода Хогвартс сжимался, как живое существо, а с ним – и личное пространство. Тренировки по квиддичу отменили и теперь Мелинда подолгу торчала в спальне, ворча по поводу погоды и перебирая свои запасы шоколада. А Альма… Альма тащила в комнату Фрэнка Лонгботтома и затевала с ним бесконечные партии в волшебные шахматы, неизменно вовлекая в это Джинни и Мелинду. После школьного спектакля между Альмой и Фрэнком, казалось, пробежала невидимая искра. Это было неожиданно – от Альмы все ждали, что она будет глазеть на популярных, на тех, кто легко заводит толпу. Но рядом с Фрэнком она светилась по-настоящему. Джинни замечала, как её глаза мерцали от радости, когда он смеялся, и как нежно она поправляла ему шарф, прежде чем выйти в коридор. Именно эта искренность останавливала Джинни и Мелинду от колких замечаний и раздражённого фырканья – они просто… принимали. Даже ненавистные игры в шахматы. Жизнь шла. Буднично, предсказуемо. Почти нормально – если бы не Том. Последний месяц Джинни всё чаще и чаще оказывалась рядом с ним. Они чуть ли не каждый вечер встречались в библиотеке, беседовали в коридорах, становились в пару на занятиях Слизнорта. Последний, к слову, начал отмечать способности Джинни к зельеварению, которые на деле были весьма посредственными, и только из-за вмешательства и влияния Тома Реддла они виделись профессору столь выдающимися. Но изменения коснулись не только учебного процесса. Лестрейндж, Паркинсон, Розье и другие прихвостни Тома за эти недели тоже отличились. Сложно было не заметить то, что они стали весьма лояльны к Джинни. Никаких издёвок, избиений, оскорблений и даже налёта сарказма. Напротив – они даже здоровались с ней. После того как люди стали видеть Джинни Уизли в компании Реддла, жизнь в Хогвартсе стала совсем другой. Сама школа смотрела на неё теперь иначе. Она, чужая и никому неизвестная девчонка, та самая, что взялась из ниоткуда в начале учебного года, внезапно стала здесь своей. Все были приветливы к ней, заинтересованы в общении, дружелюбны. Староста Рейвенкло Делия Крауч стала совсем поникшей после того, как Кирана с травмами забрали из школы, но перед Джинни она грустно улыбалась и даже заводила с ней диалог. Лукреция звала её на вечерние прогулки с близнецами. А Элиза Нотт – бледная дьяволица, которая в начале сентября брезговала даже дышать рядом с ней, сейчас хвалила Уизли за роль в спектакле и благодарила за то, что заменила её. Видимо, дружба со старостой школы имела особые привилегии. Последнее воскресенье осени заворачивалось в ленивую хмурую серость, и гриффиндорская троица погрязла в сладостной апатии, не покидая своих тёплых постелей. Погода за окном выглядела так, будто сама природа не знала, зима это или просто особенно промозглая осень. И всё вокруг дышало сонным безразличием. Джинни лежала, уставившись в потолок, словно тот мог поведать ей какую-то тайну. Её взгляд блуждал по узорам каменной кладки, а в голове вертелась одна-единственная мысль: «Я становлюсь Роном». Та же лень, та же склонность к бесцельному ничегонеделанию, те же пустые часы, растворяющиеся в вязкой тишине. Только мысль о брате причиняла боль, как игла под ноготь. Она ещё не научилась жить с этим внутренним уколом, с этим незаживающим краем воспоминаний. Мелинда сидела на кровати в позе лотоса, словно собиралась медитировать, но её руки были заняты другим – одна за другой в рот летели шоколадные лягушки. Щеки у неё были надуты, как у бурундука, а лицо виноватое – она в сотый раз за утро жаловалась на погоду, отменённые тренировки и растущую не по дням фигуру, но остановиться не могла. Сладкое было её утешением, её личным способом справиться с сезонной хандрой. А вот рот Альмы работал без остановки. Она скакала с темы на тему, и её голос звенел в комнате, отражаясь от каменных стен. Разговоры про ужин, моду, сплетни и непонятные истории про первокурсников сливались в один непрерывный поток. – Представляешь, Джинни, сегодня профессор Флеминг интересовался, не хочешь ли ты снова вернуться к его предмету! – выпалила она на одном дыхании, резко свернув с темы о девочке, выхватившей последнюю карамельную булочку на завтраке. Слова прорвались в сознание Джинни, как холодный воздух в тёплую комнату. Она резко приподнялась на локтях, уставившись на подругу, будто та только что предложила ей присоединиться к Пожирателям смерти. – Чего?! Он что слизня проглотил? – дыхание сбилось, голос прозвучал на тон выше. – Вернее, это я скорее проглочу слизня, чем войду в этот класс ненависти и бесчеловечности ещё хоть раз. Слова отдались эхом в комнате. Джинни провела рукой по вспотевшему лбу, откидывая непослушные рыжие пряди. В голове тут же всплыли ядовитые ремарки Флеминга – о «грязнокровках», о «месте настоящих волшебников». Он не внушал ей страха. Уже нет. Но презрение к нему прожигало до самого нутра. В её мире такое мышление больше порицалось обществом, нежели поощрялось. Но здесь... здесь оно процветало. – Это Реддл тебя нахваливал. Вот Флеминг и смягчился. Он же обожает Реддла! – вставила Мелинда, наконец доев свою конфету. Голос её был спокойным, почти равнодушным, но в глазах скользнуло что-то более проницательное. – Как и все… – мечтательно выдохнула Альма. Слишком мечтательно. Джинни и Мелинда тут же повернулись к ней, как хищницы, почуявшие добычу. Альма поспешно поправилась: – Преподаватели! Я имела в виду преподавателей! Все преподаватели его любят! Мелинда усмехнулась, но промолчала. Её губы уже были готовы выдать колкость, но Альма, чувствуя надвигающуюся бурю, перехватила инициативу: – Так что у тебя с ним, Джинни? С Томом. – голос её стал подозрительно серьёзным, взгляд – прямым и проникающим. – После спектакля вы… постоянно вместе. – С кем?! – Джинни едва не захлебнулась собственной слюной. – Он просто помогает мне с учёбой! Не более. – Не думаю, – Мелинда сказала это спокойно, но твёрдо. В её взгляде была холодная уверенность. Альма же вспыхнула снова: – Я уверена, что срыв участия Кристиана и Элизы в спектакле – его рук дело. Ну не могли же они вдвоём вот так просто исчезнуть! Уснули! Надо же! Это было слишком… удобное совпадение. Мне кажется, он просто хотел быть на сцене рядом с тобой. «О, он хотел…» – эта мысль пронеслась в голове Джинни, как вспышка. Если бы они только знали, чего именно он хотел. Сколько за этим стояло не выказанного, скрытого, темного. Сложно было сохранять невозмутимость, когда Альма так точно била в цель. Джинни даже захотелось в шутку посоветовать ей взять усиленный курс по прорицаниям – уж слишком метко она читала между строк. Но даже шутка казалась опасной – слишком тонкая грань. – Глупости, – процедила Джинни, коряво улыбнувшись и отвела взгляд. – Вы слишком много фантазируете. И, будто само волшебство решило встряхнуть эту атмосферу, в тишине их дортуара вдруг раздались резкие, гулкие удары в дверь. Стук был нетерпеливым, на грани паники. – Девчонки! Там… Нужно поговорить! – запыхавшийся голос Фрэнка Лонгботтома доносился из коридора, будто с другого конца замка. – Мерлин всемогущий, кто к нам ломится! – Джинни скользнула взглядом к Альме с прищуренной хитринкой. – Мистер временный староста собственной персоной. Скажи, Альма, каково это – быть первой леди факультета? – она не удержалась от поддразнивания, открывая дверь. Фрэнк буквально ввалился в комнату. Лицо раскрасневшееся, влажные волосы прилипли ко лбу, дыхание – рваное и шумное. Он казался выше обычного – огромной, тревожной глыбой, перекрывшей весь дверной проём. – Девчонки… – прохрипел он, переводя дух, – Там… – Что там, Фрэнк?! – Альма резко поднялась, будто кто-то дёрнул за невидимую струну. Пальцы вцепились друг в друга в тревожном жесте. – Там… – он закашлялся, глядя на них с растерянностью, как будто сам не до конца верил в то, что собирался сказать. – Говори уже! – вспылила Мелинда, её голос прорезал воздух, как хлыст. Фрэнк сглотнул и выдохнул: – Киран… Киран вернулся. Мир на секунду выдохнул вместе с ним. А потом рухнул. Джинни замерла. Время растянулось. Звук голоса Лонгботтома будто прошёл сквозь неё, разлетевшись эхом по телу. Сердце сжалось – нет, сжалось не сердце, а сама она, целиком. Как будто её уменьшили, придавили чем-то тяжёлым. В памяти вспыхнуло лицо Кирана – живое, смеющееся, озорное. Его глаза-озёра, его заразительный смех. Она почти почувствовала запах его волос, смешанный с ароматом полевых трав и старого пергамента. А затем… адская вспышка. Разорванная плоть, тёмно-красная кровь, пузыри алой пены у рта, тело как сломанная кукла – и Том. Стоящий рядом. Спокойный. Улыбающийся. Ледяной. – Что?! Где он?! Мне нужно его увидеть! – Джинни резко шагнула вперёд, в голосе – дрожь, в груди – паника. – Нам! Всем нам нужно… нужно поговорить с ним! – Его положили в больничное крыло, – Фрэнк говорил осторожно, будто каждое слово было раной. – Диппет сказал, мадам Бейли занимается им лично. Много зелий, отваров… Пока к нему нельзя. – Но… – губы Джинни дрогнули, она словно не слышала его. Всё, что существовало сейчас – имя. Киран. Вернулся. Жив. Дышит. Где-то рядом. Но вместе с облегчением в неё вцепилось острое, рвущее чувство вины. Сколько дней – сколько? – она не вспоминала о нём. Сколько раз за это время она смеялась, говорила, дышала, училась рядом с его палачом. Она пускала в свою жизнь Тома. Доверяла ему. Позволяла слишком многое. И теперь каждый миг, проведённый с ним, казался грязным следом на совести. – Я должна его увидеть, – выдохнула она с шипиением. Губы побелели от сжатия. Фрэнк покачал головой: – Диппет сказал, никого. Пока что. Он слишком слаб. Джинни села на край кровати, как будто ноги вдруг отказались держать. Голова откинулась назад, глаза вперились в потолок, но ничего не видели. Внутри – шторм. Ветер вины, молнии страха и раскаты гнева. Её колотило, хоть снаружи она была неподвижна. «Он жив… он вернулся… а я…», – её сотрясала тишина, в которой звенели только её мысли.

***

В библиотеке – ни души. Только они двое. Джинни и Том. Уже совсем стемнело, и свет, пробивающийся сквозь высокие окна, с трудом цепляется за пыльные корешки книг. Тишина здесь звучит громче любых слов – и лишь голос Тома нарушает её. Он читает вслух, не торопясь, с особой, завораживающей ритмикой. Джинни знает, что эта книга – о тёмной магии. Она чувствует это кожей, как будто слова, слетающие с его губ, впиваются в воздух шипами. Но она слушает. Она всегда слушает его. Только вот... не слова. На самом деле Джинни давно не вникает в смысл. Она просто смотрит на него. На его опущенные глаза, на лёгкую складку между бровей, на идеально уложенные волны чёрных волос, на то, как уверенно и спокойно звучит его голос. Он не спотыкается на сложных оборотах, читает так, будто плывёт, будто знает всё наизусть. Несколько раз даже позволяет себе ухмыльнуться – та, ироничная, ядовитая улыбка, к которой она уже привыкла. Когда он с сарказмом прокомментировал какой-то абсурдный рецепт зелья, Джинни не сдержалась – рассмеялась. По-настоящему, легко, искренне. И в этот момент Том мельком взглянул на неё. Его брови дернулись вверх и ей показалось, что во взгляде промелькнуло что-то почти человеческое. Но ей показалось. Когда дело касалось Тома, всё всегда сводилось к этому отвратительному «почти». Это странно. Странно и... болезненно знакомо. Сейчас он больше всего похож на того самого – на мальчика из дневника. Её первого друга. Того, кто слушал её признания, кто будто бы защищал, кто знал о ней всё и казался единственным, кто понимал. Её первая влюблённость, её иллюзия. А теперь он сидит перед ней, живой и холодный, читающий ей о тьме. И она краснеет. Не от слов, не от магии. От него. От того, кем он был. Или кем мог бы быть. – Кхм-кхм… – третий голос вдруг мягко, но отчётливо прорезал пространство, как лезвие по стеклу. Том с ленивой неохотой закатил глаза и с видимой усталостью захлопнул книгу. Тонкий палец он оставил между страниц – не столько чтобы не потерять место, сколько демонстративно подчёркивая: ему мешают. Он не обернулся, будто бы заранее знал, кто стоит за его спиной. А сидящая напротив него Джинни… она знала точно. И сердце её болезненно сжалось, когда взгляд наткнулся на лицо Кирана. Лицо, которое за последние месяцы стало до странного родным. Лицо, которое она непроизвольно искала взглядом в толпе перед завтраком, по которому скучала, которое первым подарило надежду в этом мире. Сейчас оно стояло перед ней. Неподвижное. Отчуждённое. – Не хотел прерывать вашу... милую беседу, – ровно произнёс Киран. Его голос был непривычно тихим. Без присущей игривости, без лёгкой насмешки, без тех вкраплений театральности, к которым он всегда прибегал в любых ситуациях. Только сухая констатация. Сухая, как старое вино, в котором осталась лишь горечь. На первый взгляд, он выглядел хорошо – даже слишком. Ни следа тех изломанных костей, ни единой капли той крови, в которой он захлёбывался. Кожа гладкая, ровная. Движения – точные. Только... взгляд. Он больше не искрился. Больше не светился изнутри. Там, за зрачками, что-то угасло. У Джинни онемели пальцы. Руки словно перестали принадлежать телу. Всё внутри перевернулось. Волнение? Страх? Нет. Стыд. Противный, сковывающий движения и отнимающий дар речи, он оплёл её изнутри. Том Реддл – безумец, превративший Кирана – его тело и дух – в кровавые руины, – сейчас сидел рядом с ней, будто бы ничего этого никогда не происходило. Джинни улыбалась в его компании, была расслаблена, выглядела так, словно ей здесь более чем комфортно. И Киран видел это. Видел румянец на её щеках, взгляд, впившийся в лицо зла не с ненавистью, а с чем-то куда более опасным – с интересом. Конечно, Киран видел. Он не мог не видеть. А она – не могла не ненавидеть себя за то, что позволила смотреть. Том уловил, как напряглось её лицо. Всё ещё не оборачиваясь, он лениво протянул: – Ох... мне даже интересно на это посмотреть. Уголки его губ чуть дёрнулись. Это не была улыбка – скорее отголосок чего-то, что когда-то умело быть ею. Джинни почувствовала, как в груди завибрировало. Словно чёрное зелье забурлило под кожей. Это была злость. На себя. На то, как легко ей оказалось находиться рядом с ним. На то, как страшно приятно. И только тогда Том повернулся. Медленно, словно делал одолжение. Взгляд – холодный, сканирующий, равнодушный. – Изумительно, – произнёс он, словно оценивал экспонат на выставке. – Лекари слепили из тебя человека. Надо отдать им должное. Хотя... месяц на это ушёл. Но результат неплох. Даже лучше чем было «до». Его голос оставался вежливым, учтивым – но в каждом слове чувствовалась ядовитая насмешка. Он не кричал, не оскорблял, не угрожал. Но звучал так, будто одной этой фразой мог бы поставить крест на чьей-то личности. Киран не смотрел на него. Он смотрел на Джинни. Будто Тома и не существовало. И впервые его актёрское мастерство выглядело фальшивым. Маска дала трещину. – Джин, можно тебя? – спросил он, чуть громче, не оборачиваясь к Тому ни на долю градуса. – Да… да! – Джинни вскочила, будто тело её горело. – Конечно, Киран! – и рванула к нему без оглядки. – Надо же, и никакого прощания… – пробормотал Том, не поднимая головы, снова уткнувшись в книгу. – Моё сердце разбито, Джиневра, – бросил он ей вслед, без эмоций, почти с усталостью, как будто жалел, что спектакль так быстро закончился. Она не ответила. Мысли колотились в голове, как стая птиц, пытающихся вырваться из клетки. Её шаги эхом разносились по пустому коридору. А когда дверь за ними закрылась, Джинни бросилась вперёд. Её руки обвили шею Кирана, лицо уткнулось в его грудь. Она дышала быстро, прерывисто, как после пробежки. Но сердце билось от совершенно другой боли. – Боже мой… Ты жив… Цел… Киран… Я так рада, ты не представляешь… Он не обнял её сразу. Он ждал. И только спустя пару секунд взял её за плечи и мягко отстранил. – Джинни, что происходит? – спросил он, глядя прямо в глаза. – Я вышел из больничного крыла утром. Весь день искал тебя. Альма сказала, ты, возможно, с Томом. Я... подумал, что у меня галлюцинации. Это же... абсурд. – Знаю… – Уизли с трудом сглотнула и прошлялась в кулак. – Я знаю. Но мы... заключили сделку. Он никого не тронет. Поможет мне. А я... я помогу ему взамен. Она произнесла это и почувствовала, как под ногами предательски задрожала земля. – Скорее, умственная отсталость, а не слуховые галлюцинации, – Том появился беззвучно, заставив вздрогнуть и Джинни, и Кирана, – Не смогу сказать точно, повредил ли я тот орешек в твоей маггловской голове, который ты называешь мозгом. Несмотря на столь колкие речи, на горький, язвительный подтекст, интонация его всё ещё была слишком спокойной, на грани безэмоциональности. – Спокойной ночи, – он обошёл их и зашагал прочь. Киран какое-то время поглядывал ему в спину: даже когда Том завернул за угол и его силуэт исчез из поля зрения – он всё ещё смотрел. Ждал, пока звук его шагов полностью исчезнет. Только потом позволил себе взглянуть на Джинни. – И давно это он стал таким общительным? Джинни ответила быстро, боясь, что Киран сделает преждевременные выводы. Если уже не сделал. – Не хочу, чтоб ты думал, что мне нравится проводить с ним время или я, не доведи Мерлин, его уважаю, – она говорила, а слова были будто горькими на вкус. Ненастоящими. – Я этого не сказал, Джин. Просто… пытаюсь понять. – Это всё – вынужденная мера. Он… Киран перебил её, словно ощутил как тяжело Джинни даются её объяснения: – Хотелось бы верить… Руки Джинни прятались в складках мантии в попытке скрыть дрожь от его глаз, но она была уверена, что он всё видел. И отсутствие упреков с его стороны заставляло в глубине души хранить надежду, что Киран ещё не разочаровался в ней. То ли заметная тревога Джинни, то ли иной дискомфорт вынудили Янга говорить дальше: – Знаешь, тебе стоит кое-что знать о нём. О Реддле. Он не умеет испытывать чувств. Не… не так как мы, Джинни. – Что ты имеешь ввиду? – Он не был плодом любви, вот о чём я. Джинни нахмурилась, но молчала. – Не то чтобы каждый человек в этом мире – плод большой любви, нет. Но он… Он искусственный. – Киран, я не… Джинни хотела возразить, попросить объяснить, но Киран выставил руку вперёд – так он просил её помолчать. Потому что намеривался продолжить. – Он появился на свет из-за любовного зелья. И это сказалось на нём. Я знаю, что сказалось. После того, что он сделал со мной – я уверен. – Откуда ты… – Джинни заметила, как собственный голос резко осел, будто слова не проговаривались, а выкашливались. – Дамблдор рассказал мне. Он тщательно изучал историю его семейства. И рассказал он мне далеко не всё. Но пообещай, Джинни… – Киран бережно взял её плечи в свои руки, – Пообещай, что ты не скажешь Тому об этом. Если бы только Киран догадывался, что Реддл уже и так знает слишком много. Если бы он подозревал, что Джинни за последний месяц успела открыть ему гораздо больше, чем самому Кирану… Но Джинни решила умолчать. У неё были планы. И Том Реддл в этих планах был практически её правой рукой, ведущим. Ей было отвратительно это признавать, но вера в то, что это приведёт к благим последствиям – единственное, что заставляло Джинни держаться на плаву и не сойти с ума. В конце концов, знай Киран обо всём, он бы точно пошёл к Диппету или к Дамблдору, а там – поведал бы во всех красках о Томе, который вопреки правилам, копается в чужих умах и носит в голове тёмные идеи. Идеи, которые, как надеялась Джинни, могут оказаться иллюзиями. Хотя бы малая их часть. Сморгнув блеск напрашивающейся слезы, как итог, она с максимальной уверенностью сказала: – Я… я обещаю.

***

Самое волшебное время в Хогвартсе – зима – наступило быстро. Крыльцо, сады, деревья – всё уже мерцало, покрытое пушистыми комьями снега. Погода давно успокоилась, студенты развлекались на свежем воздухе, вновь позабыв об учёбе. В головах роились мысли о предстоящих каникулах, о Рождестве, о таком желанном отдыхе. Последние дни Джинни словно парила над землёй. То ли от лёгкой эйфории, то ли от переутомления, но в голове царил странный, одурманивающий подъём. И этому состоянию нашлось вполне логичное объяснение: работа с Томом продвигалась, и продвигалась хорошо. Лучше, чем она могла себе представить. Он читал ей книги. Много. Читал вслух, быстро, чётко, но при этом удивительно разборчиво – так, что каждое слово будто бы оставляло отпечаток в воздухе. Его голос – низкий, уверенный, с мягкими хрипотцовыми переливами – действовал на неё гипнотически. Джинни ловила себя на мысли, что могла бы уснуть под этот бархатный баритон, как под заклинание... если бы не было так чертовски интересно слушать. Но слушала она не только текст. Смотрела. Постоянно. На то, как у него на лбу собираются тонкие морщинки, когда он приподнимает брови. На то, как он задумчиво проводит кончиком языка по нижней губе, перелистывая страницу. Как напрягается линия подбородка, когда он о чём-то задумался, и как один уголок губ чуть дрожит, если он чем-то недоволен. Она ловила себя на том, что слишком пристально вглядывается в его лицо. Слишком долго задерживает взгляд. Карие глаза Джинни скользили по его чертам, снова и снова возвращаясь к одному и тому же безмолвному вопросу: "Это действительно он? Это – Тёмный Лорд?". В последнее время он всё меньше и меньше спрашивал о будущем. О себе. О Волдеморте. Это не могло не настораживать. Её внутреннее чутьё, обострённое опытом боли и выживания, нашёптывало тревогу. Но… было слишком удобно притворяться, что всё в порядке. Что он просто устал спрашивать. Или, возможно, начал ей доверять. А может, у него появились другие цели, неизвестные ей. Джинни старалась не думать. Задача, ради которой они заключили соглашение, стояла выше этих подозрений. Она изо всех сил отучала себя обращать внимание на перемены в его вопросах. Даже тогда, когда Том ещё пытался выспросить у неё факты – прямые, острые, как иглы – она ходила вокруг да около, выдавала крупицы, приукрашенные туманом расплывчатых формулировок. Никогда – ни точной даты, ни прямого имени. Только широкие мазки по исторической панораме. И он верил. Джинни знала, что верит. Он думал, что она родом из пятидесятых. Где-то после него. Он полагал, что Джиневра Уизли – неопытная, неуверенная, немного запутавшаяся девушка, которая не слишком хорошо разбирается в хронологии, не особо сильна в политике, не блистает знаниями. И она позволяла ему так думать. Парадокс заключался в том, что она действительно не врала. Ни разу. Ни одного слова, вырванного из вымысла. Всё, что она говорила – было правдой. Но такой, какую можно было обернуть в любую форму. Их уговор строился на истине. На честности. На помощи, в которой они оба нуждались. Нарушь – и всё рассыплется. И всё же, несмотря на весь этот контроль, она то и дело ловила себя на ощущении: не она держит поводья. И чем дольше Том сидел напротив, чем мягче звучал его голос, чем теплее казались его улыбки – тем быстрее Джинни забывала, с кем именно она связалась. Большую часть времени вне занятий Джинни проводила с Томом, погружённая в изучение ритуалов, зелий и даже проклятий – всего, что хотя бы теоретически могло быть связано с магическими временными парадоксами. Школьная библиотека с её пыльными полками и строгими ограничениями быстро исчерпала себя: нужной информации в ней было катастрофически мало. Большую часть знаний – более семидесяти процентов, как однажды наугад подсчитала Джинни, – они получали из запретных источников. Книги, с обложками, пахнущими сыростью и магией, появлялись у Тома будто из воздуха. Откуда он их доставал – оставалось тайной. Да, у него был официальный доступ в запретную секцию, но даже это не объясняло объёма и содержания тех книг, с которыми он работал. В её времени, в её Хогвартсе, ученика бы и близко не подпустили к такой магии. Это было за гранью дозволенного. И всё же – она молчала. Не потому что не замечала. А потому что извлекала пользу из ситуации. – Слушай, Том… – Джинни зевнула и потянулась, чувствуя, как спина негромко хрустит. – Мы уже проштудировали столько всего… Они сидели на скамейке в саду, погружённом в бархатную вечернюю тишину. Свет фонарей мягко подсвечивал страницы в его руках. Том молча перелистывал очередной фолиант, не читая вслух – теперь он выискивал только самое важное, обрывки, ключевые слова. Джинни просто ждала, пока он найдёт что-то достойное внимания. Он медленно поднял голову, оторвав взгляд от страницы, и вопросительно посмотрел на неё. – Я принесла, – сказала она, порывисто сунув руку в сумку. Пальцы сжали знакомую книгу, и через мгновение в её ладонях блеснула обложка. – Помнишь её? Ты дал мне её ещё на одной из репетиций. – Прекрасно помню, Джиневра. – Том кивнул почти невесомо. – Говори. – Там говорилось о Министерстве Магии. О конкретных местах. О структуре. Ты… ты что-нибудь знаешь об этом? Как всё устроено? Он отвернулся, задумался. Несколько секунд молчал – и только потом ответил, точно подбирая слова. – Конечно. Я бывал там не раз. Лучших студентов младших курсов берут на экскурсии. Те, кто постарше, могут попасть туда на стажировку или пройти дополнительное обучение, если заинтересованы в подобного рода карьере. – Понимаю, но… – Джинни запнулась. Мысли путались. Её пальцы нервно вцепились в прядь волос. – Меня интересует не система… а структура. Как именно устроено само здание? – Уровни? – уточнил он, и на этот раз Джинни показалось, что она слышит в его голосе лёгкую заинтересованность. – Их девять. Каждый этаж – отдел. Первый уровень – приёмная министра и служебные помещения. Дальше – Отдел магического правопорядка, потом – Отдел… – Меня интересует последний, – тихо перебила его Джинни. – Отдел тайн. Эти слова повисли в воздухе, будто запретное заклинание. Том прищурился, внимательно глядя на неё, и, как всегда, заговорил раньше, чем она успела придумать, как подступиться к теме. – Ну конечно, – он закатил глаза, захлопнул книгу и оставил её на коленях. – Разумеется, тебя интересует самый последний, самый охраняемый, самый загадочный уровень. Как же иначе? Признаться, я даже немного поражён. Там находится Комната Времени, верно? Вот почему ты спросила. Я угадал? Джинни молча кивнула. Медленно, спокойно – насколько позволяла ей напряжённость в теле. Он снова оказался на шаг впереди. Вывел суть из пары слов. Там, где ей понадобились бы минуты – он уложился в секунды. – Браво, Джиневра, – с наигранной торжественностью произнёс он, хлопнув в ладоши. – Наконец-то ты сказала нечто дельное. Он хотел было продолжить, но Джинни перебила: – Ты был там? На девятом уровне? – Один раз, – отозвался он. – Всего пару минут. Видел длинный коридор, ведущий к круглому залу. Он похож на циферблат – тёмный, вращающийся. Оттуда – двери в Комнаты Смерти, Пророчеств, Времени, Ума, Вселенной и Любви. Место опасное. Дезориентирует, сбивает с толку. Разум, не готовый к тому, что там происходит, может надломиться навсегда. У Джинни перехватило дыхание. Образ возник в голове с болезненной отчётливостью: 1996 год. Коридоры, заполненные отблесками дуэлей. Крик Гарри. Взрыв. Осколки стекла. Комната пророчеств. Она снова вспомнила что там, в далёком будущем разгорается кровавая война пока сама Джинни здесь, в прошлом – сидит и мило беседует с тем, кто стал её причиной. Чтобы унять внутреннюю дрожь, Джинни попыталась вернуть разговор в безопасное русло. – Ты хорошо рассказываешь, – тихо сказала она, глядя куда-то в сторону. – Чётко, без запинок. Простой язык, но с нужной терминологией… Не думал стать профессором? Том удивлённо поднял брови. – Профессором? – переспросил он, усмехнувшись. – Интересная идея. Разве я был им? Может, я преподавал тебе, а ты утаиваешь? – Меня ты точно не учил, – Джинни покачала головой, не сдержав лёгкую улыбку. – Но, кто знает... Возможно, в начале пятидесятых ты преподавал. Я ведь не знаю всех деталей. Просто… ты любишь ЗОТИ, верно? Я подумала… если бы… – Что? – он снова внимательно посмотрел на неё. – Если бы что? – Если бы ты захотел – Диппет взял бы тебя с руками и ногами. Он ведь обожает тебя. Слова прозвучали громче, чем хотелось бы. Щёки Джинни вспыхнули от жара – так, будто их коснулся огонь. «Мерлин, пусть он не посмотрит на меня сейчас…». К счастью, Том смотрел в сторону, в темнеющий горизонт. Но на его лице скользнула короткая, надменная ухмылка. Джинни знала: ему нравилась похвала. Он впитывал её, подогревал эго. Но лесть – лесть он презирал. И определить, как он воспринял её слова, было невозможно. До конца вечера в голове Джиневры Уизли крутились две мысли: не счёл ли он её похвалу притворной… и – не окажет ли её неосторожный совет про работу учителем хоть крошечного влияния на его будущее становление как Волдеморта.

***

Джинни и Том начали встречаться чуть реже, были гораздо более скрытными, вместо библиотеки выбирали астрономическую башню, сады, озеро, пустые кабинеты – всё что угодно, где удалось бы избежать посторонних глаз. Джинни постоянно ссылалась на то, что глупо и безответственно появляться на глазах других учеников с книгами по тёмной магии, с запретными шепотками и с подозрительными планами. А Том – уважительно улыбался краешком рта. Совсем чуть-чуть. И Джинни хотелось бы принять эту улыбку за похвалу, но где-то в глубине души её грызла мысль – он всё понимает. Ведь на самом деле, Джинни просто не хотела попадаться Кирану на глаза в компании того, кто раскромсал не только его тело, но и душу. Она боялась что между делом, к примеру, за завтраком, кто-то невзначай проговорит при нём: «Ох, Уизли и Реддл снова всю ночь проторчали в библиотеке. И когда они умудряются спать?». Боялась, что Альма и Мелинда опять начнут шутить, что между ней и Томом что-то есть. Не хотела, чтобы Лукреция и Игнатиус тащили их двоих на вечерние прогулки. Не так. Не при Киране. Он всё ещё восстанавливался. Джинни видела, как он улыбается, слышала о его хорошей успеваемости на занятиях, постоянно взглядом находила его в больших компаниях. Но всё равно знала – Кирану больно. Видя его, Джинни каждый раз вспоминала одну и ту же картину: его тело, похожее на освежеванный кусок мяса, пытается двинуться на влажном кафельном полу, а рядом он. Том. Том Реддл. Она помнила, что он сотворил. Должна была помнить. Идя на встречу с Томом, она каждый раз держала холодную маску на лице, уверяла себя, что будет скрытной, немногословной и расчётливой. И всё же, сталкиваясь с ним лицом к лицу, Джинни чувствовала – маска рассыпалась. А она – словно забывала обо всём, что он совершил: о боли Кирана, о потерях своих близких, об охоте на Гарри. Был только Том и его обманчиво прекрасный образ, который будто бы перемещал её туда, где ей всего 11, а он – друг, свет, опора. Это заставляло её ненавидеть саму себя. Джинни понимала, что Кирану пришлось солгать. Друзьям, Дамблдору, Диппету. Всем. Он сказал, что не знает, что случилось, не помнит, кто напал на него. Где, как – неизвестно. На деле – он помнил каждую секунду. И тело его болезненно ныло от воспоминаний. Каждое событие, каждая ложь и недомолвка тянули за собою вереницу слухов. После ситуации с Кираном в Хогвартсе, то и дело, перешёптывались о том, что в замок пробрался кто-то из сторонников Гриндевальда. Разумеется, одной из подозреваемых, вероятно, являлась и сама Джинни, ведь для всех здесь она – чужая – взялась из ниоткуда – без адреса, без истории, без защиты. Но даже в этом случае её подозрительная дружба с Томом играла свою роль. Ведь он – староста школы. Его любят, ему доверяют, и он пользуется большим уважением как среди учеников, так и среди педагогов. А Джинни – его друг. И это её защищает. Об их связи говорили часто. Уизли слышала об этом от подруг, замечала это в поведении знакомых и незнакомцев и со странной уверенностью осознавала – никто не проронил и дурного слова в её адрес. Ведь Тома – её теперь уже друга – уважали, а уважение и страх в Хогвартсе образца 40-ых – неразделимые понятия. Говорил об этом и Дамблдор. В один из декабрьских вечеров Джинни сидела в его кабинете, угощалась крепким лимонным чаем и имбирными пряниками, что принёс маленький зашуганный эльф. – Я очень рад, что вы так быстро адаптировались в школе, мисс Уизли. Ваши отметки весьма хороши, вы участвуете в культурной жизни Хогвартса, обрели друзей, – мужчина поправил короткую бороду и сложил руки в замок, – Я знаю, что вы весьма близки с мистером Реддлом. Это так? – Он очень помогает мне, – быстро и чётко оправдалась Джинни, – Профессор Слизнорт зарекомендовал его как лучшего студента. Так почему бы не брать с него пример? Она сама не верила что говорила это. Казалось, что слюна на языке стала горькой от сказанного и, тем не менее, прозвучала Джинни до того уверенно, что заставила Дамблдора выдержать приличную паузу. Он будто раздумывал, подбирал верные слова, искал что-то, что посеет в ней сомнения. – Есть в вас нечто общее, – задумчиво протянул Дамблдор, – Вы оба пришли сюда чужими. Из другого мира. Но род ваш несёт историю. И вы оба обрели здесь силу, фундамент под ногами, поддержку. – К чему вы ведёте? – Джинни насторожилась. И тут – вопрос. Резкий, чёткий, прямо в лоб. – Вы всё ещё хотите вернуться в своё время? – он прозвучал как удар. Джинни понимала, что профессор не одобряет её тесного общения с Томом. Когда-то Гарри рассказывал ей, что Дамблдор с самого начала не был уверен в Реддле, что он с тревогой наблюдал за его жизнью в стенах школы. А ведь он сам привёл его сюда, дал кров, защиту, возможности, шанс на новую – правильную жизнь. – Конечно, я хочу! – её тон стал выше. – Тогда вы должны знать, что я делаю всё возможное, чтобы помочь вам и при этом сохранить вашу тайну. Дамблдор оставался спокоен. Это настолько укололо Джинни, что она вмиг охладила пыл. Вопрос о лжи профессора даже не стоял – уверенность в его честности лишь крепчала. – Я знаю… знаю. Я… – шумный выдох вырвался из груди, – Хотела уточнить когда прибудут гости из министерства. И будет ли там Септимус Уизли. – Хотите познакомиться с собственным отцом? – тень улыбки, не злая, но еле уловимая промелькнула на его лице. – Нет. Хотела бы не попасться ему на глаза и остаться секретом. – Мы будем принимать министерскую делегацию на рождественском праздновании прямо перед началом каникул. Его слова прозвучали, а внутри Джинни, где-то глубоко в чертогах её разума сложился механизм. Клац – и всё встало на свои места. Теперь Джинни знала, как именно она попадёт в министерство, как отыщет Комнату Времени, как попадёт домой – на пятьдесят лет вперёд. Ей нужен был лишь один волосок с головы Септимуса – её деда – она может попытаться приготовить оборотное зелье. И Джинни знала лишь одного человека в этом замке, которого может просить помочь с этим.

***

Очередной вечер в библиотеке. Джинни была здесь практически одна – лишь пара младшекурсников пряталась где-то в углу за кипой старых, пыльных фолиантов, надеясь подготовить какой-то доклад. А она – с книгой в руке – лениво откинулась на высокую спинку стула и пыталась хоть что-то выучить к занятиям. Гербология никогда не была её сильной стороной. Впрочем, как и почти любой предмет, где нужно много писать, размышлять, запоминать – а не просто фантазировать. Но ей приходилось стараться. Она была обязана понимать хоть что-то, чтобы не ударить в грязь лицом к концу семестра. Впервые Джинни искренне радовалась тому, что её определили здесь на шестой курс – ведь он не предусматривал важных экзаменов. И всё же… учёба оставалась учёбой. Почти каждое название магического растения в учебнике казалось знакомым, но ничего из написанного она не знала по-настоящему. Ни строения, ни магических свойств, ни способов ухода… ничего. Сконцентрироваться было невозможно – мысли снова и снова возвращались к одному и тому же: Отдел тайн. Она знала – ей нужно туда. И как можно скорее. – Учишься в столь поздний час? Похвально, Джиневра, – голос и силуэт Тома возникли словно из воздуха, и Джинни вздрогнула, поспешно захлопнув книгу. – Профессор Бири сказал, что я буду отвечать на занятии, – буркнула она, отворачиваясь. – Гербология? – взгляд Реддла скользнул по обложке учебника, задержавшись на ней всего на секунду. – Ты ведь и так знаешь всё за этот курс… – Если ты думаешь, что я такая же заучка, как ты, то ты… ошибаешься! – с вызовом сказала она, закатывая глаза. Том, как всегда, вежливо, но с прозрачной усмешкой напоминал: в её будущем шестой курс уже давно остался позади. А Джинни приходилось снова и снова уходить от прямых ответов – увиливать, юлить, выкручиваться. – И зря, – спокойно заметил он. – Знание – путь к будущему, Джиневра. Он уселся напротив, не сводя с неё внимательного взгляда. – Чем ты вообще занималась в Хогвартсе в своё время? – Летала на метле, – неожиданно живо отозвалась она, и в её глазах вспыхнуло озорное сияние. – Ах да. Квиддич, – протянул Том, и в его голосе прозвучала насмешка. – Конечно. Как я сразу не догадался? Ты ведь никогда не могла усидеть на месте. Слова прозвучали холодно, с оттенком пренебрежения, и этот маленький огонёк в глазах Джинни тут же угас. Было невозможно зацепиться за хоть какую-то его эмоцию. Он – как гладкая стена, холодная и непроницаемая, и чем больше она старалась, тем отчётливее ощущала: пробить её не выйдет. Она оттолкнула книгу на столе, но прежде чем она соскользнула с поверхности, Том молниеносно поднёс ладонь – точно магнитом притянул её к себе. Удивительная реакция… или искусная магия? Джинни знала: в Томе сочеталось и то, и другое. – Насчёт «усидеть на месте»… – с трудом подавив раздражение от его колкости, Джинни выдохнула, – Мне нужна твоя помощь. Скоро Рождество, и… – Подарков не жди. Я рационально распоряжаюсь своими финансами и терпеть не могу расточительность, – резко перебил он. – Не в этом дело! – вспыхнула она. – Мне действительно нужна помощь. Знаешь, скоро будет праздничный бал… – Приём, – снова перебил Том, отчего у неё едва не задёргалась вена на лбу. – Что? – процедила она сквозь зубы, уже почти выходя из себя. – Это не бал, Джиневра. Это – рождественский приём. Разве ты не следишь за жизнью школы? Ты казалась такой… вовлечённой. – Да какая, к Мерлину, разница?! – Разница в том, что не будет никаких репетиций танцев, концертов и вычурных нарядов, – невозмутимо пояснил он. – Просто прибудут представители Министерства, поболтают о том о сём, обменяются поздравлениями. Всё в неформальной обстановке. Война на пороге, а эта… ситуация с твоим маггловским дружком только усилила напряжение. Всё пройдёт по-простому. И посещение необязательно. То, с какой лёгкостью Том вспоминал о пытках Кирана – без тени сожаления в голосе или в глазах, – вызывало в Джинни едва сдерживаемую ярость. Он даже не назвал это пытками. Просто… «ситуация». Она почти дрожала от злости, но держалась. Из последних сил. – Вот и отлично. Я как раз не собиралась туда идти. А вот ты – обязан, – выплюнула она. – Разумеется, я там буду, – спокойно отозвался он. – На подобных приёмах появляются мои старые друзья. Те, что уже окончили Хогвартс. Будет приятно их увидеть. – Мерлин… Неужели у великого и ужасного Тома Реддла есть друзья? – в её голосе сквозила ядовитая насмешка. Глаза сверкнули – Джинни чувствовала, будто может поддеть его. Но она ошибалась. Он только хищно прищурился и ухмыльнулся, словно её слова были для него пустым звуком. Вероятно, так оно и было. – Хватит разглагольствовать, Джиневра, – холодно сказал он, склоняясь ближе и вглядываясь в её глаза. – Переходи к делу. Пожалуйста. – На этом… приёме будет мой родственник. Септимус Уизли. Мне ни в коем случае нельзя с ним сталкиваться. Я не знаю, как это повлияет на временную паутину. Но вот ты… ты мог бы достать для меня его волос. Для оборотного зелья, – её речь становилась всё более быстрой, напряжённой, но почти без запинок. Том резко переменился в лице, его брови сдвинулись, в глазах скользнуло непонимание. – Я где-то читала, что в родственников превращаться проще… генетика или что-то вроде того. – Превратиться зачем? – спросил он тихо. – Начинать, пожалуй, стоило с этого, не находишь? – Мерлин, Том! – вспыхнула она, хлопнув себя по лбу. – Ты же мог бы уже сложить два и два в своей гениальной голове. Я хочу обернуться Септимусом и проникнуть в Отдел тайн. Это разве не очевидно? – Гениально, Джиневра, – с непроницаемым спокойствием произнёс он. Ни тени иронии, ни движения бровей. – Просто браво. Но ты ведь почти ничего не знаешь о строении Министерства. Всё – лишь с моих слов. – Знаю, – отрезала она. – Я бывала там. В будущем. Просто… сверяла с тобой детали. Хотела понять, насколько многое могло измениться. – Ах вот как? – губы Тома чуть изогнулись. – И что же ты там делала? Вопрос застал её врасплох. Под столом пальцы Джинни сжались в кулаки, впиваясь ногтями в кожу до боли. До тех самых полумесяцев, до тонкой красной боли. Во рту пересохло. Хотелось закричать – я боролась с тобой. Мы теряли близких. Захлёбывались в крови и боли. Смотрели смерти в глаза, а у смерти было твоё лицо. Но она промолчала. – Там… работал мой брат, – неуверенно произнесли её губы. – Фред? – Том посмотрел на неё без насмешки. Просто смотрел. Джинни знала: он видел, как умирал Фред. Смутно, размыто – но видел. Ещё тогда, в поле, в тот единственный момент, когда смог проникнуть в её воспоминания. Но вряд ли он подозревал, что Фред умер практически от его руки. В борьбе, развязанной им же. Том не знал, что через десяток лет принесёт войну на эти земли. Но Джинни пугало не это. Больше всего она боялась того, что даже если он узнает – не дёрнется, не моргнет и глазом. Ему не защемит в груди, не зарябит в глазах от стыда и не заколет укол сомнений. Наоборот – Реддл мог бы среагировать иначе: гордо вскинуть подбородок, показать, как доволен хаосом, который сотворит. И тогда погибнет последняя почти несуществующая капля надежды на то, что где-то внутри него есть нечто большее, чем только будущий Лорд Волдеморт. Что там ещё остался тот, кем он был когда-то – просто мальчик. Брошенный. Испуганный. Живой. – Эй? – его пальцы коснулись её лба. Едва-едва. Но Джинни вздрогнула, отпрянула, вжалась в спинку стула. Уперлась взглядом в его лицо. – Мне нравится твой план, – тихо сказал Том. – Но на моих условиях. – Как неожиданно, – фыркнула Джинни, закатывая глаза. Под столом, наконец, расслабились пальцы. – Мы пойдём туда вместе. И сделаем это в ближайшие недели. Этого времени хватит, чтобы продумать каждый шаг. Без чёткого алгоритма мы не… – Зелье нужно готовить минимум месяц! – резко, словно до ужаса раздражена, она перебила Тома. – К тому же, начнутся каникулы. – Возможно, я и называл тебя умной, Джиневра, – спокойно выдохнул Реддл, – Но внимательность, увы, не твоя сильная сторона. Ты не умеешь смотреть глубже. – его пальцы неторопливо постукивали по обложке её учебника, будто отсчитывали ритм её неловкости. – Как ты думаешь, почему оборотное зелье требует так много времени на приготовление? В ответ – лишь молчание. Вопрос не имел смысла, если ты даже не понимаешь, в чём суть. – Потому что множество его компонентов нуждаются в длительной подготовке: их настаивают, очищают, выдерживают, – он усмехнулся, – И можешь считать, что оскорбила меня, если всерьёз подумала, будто у меня нет в запасе основы для такого примитивного зелья. – Но… каникулы… – попыталась вставить она, растерянно нахмурившись. – Смею предположить, ты подумала, что я вернусь в маггловский Лондон – в город, который горит от войны, – когда могу остаться в Хогвартсе, окружённый тишиной и покоем? Что ж, интересное предположение. Но в корне ошибочное. Эти слова – маггловский Лондон, их война – пробудили в Джинни ту самую ненавистную мысль, которую она постоянно пыталась прогнать. Детский дом… Она представляла Тома – одинокого, испуганного мальчика, запертого в холодных стенах, окружённого равнодушием. Это вызывало щемящее сострадание. Желание пожалеть, протянуть руку, поддержать. И это было самым отвратительным. Потому что Джинни не позволяла себе забывать, кто он есть. Что он сделал. Что он сделает. Такая жалость к нему, возникающая на фоне знаний о его будущих зверствах, унижала её, ломала изнутри. «Нельзя жалеть того, кто никогда не пожалеет тебя», – напоминала она себе. Но легче от этого не становилось. И потому внутри неё горела ненависть – не к нему. К самой себе. – Прекрасно. Тогда мы… – начала она, но Том перебил её вновь. – Ты, должно быть, хочешь узнать, как мы выберемся из школы, – предположил он, и Джинни застыла: она действительно не подумала об этом. – Дамблдор уезжает на каникулы. Говорят, будет… странствовать. А вот Диппет останется. Он уважает меня. Даже больше, чем следовало бы. Думаю, он не посмеет отказать в скромной просьбе – скажем, на пару дней отправиться в Лондон. Мы ведь заслужили отдых, верно? Говоря это, Том склонил голову, сложив губы в почти детскую, невинную улыбку. Глаза заблестели как у невинного котёнка, которому захочешь отдать всё до последней рубахи. Мордредов манипулятор. Джинни непроизвольно приоткрыла рот. У неё не нашлось ни одного достойного слова – ни возражения, ни вопроса. Один только шок от того, с какой точностью он просчитал всё за несколько минут, в то время как она вынашивала этот план не один день. – Предлагаю начать действовать в ночь перед Рождеством, – предложил он. – Чиновники от пуза напьются эльфового вина – даже те, кто будет заседать в министерстве, – Том резко замолчал, челюсть его напряглась, зубы скрипнули. Лицо в одно мгновение стало жестоким, злым, опустошённым. – Вино… Эта маггловская слабость всегда поражала меня. Пьяный сброд, думающий только о том, как бы набить своё чрево... так унизительно для волшебника. Он говорил спокойно, но в голосе сквозила ледяная ненависть. Джинни не смела даже пошевелиться. Когда Том говорил о магглах, его взгляд становился таким же, как в тот вечер, когда он пытал Кирана. Как у Волдеморта в том будущем, которое она помнила слишком хорошо. Но вот миг – и всё исчезло. Лицо его вновь смягчилось, вернее – стало привычно отстранённым, бесстрастным. – Но в данном случае… их глупая слабость играет нам на руку, – произнёс он, точно подводя черту.

***

– Славные Борсуки! – пароль привычно сорвался с губ Джинни. Гриффиндорская гостиная, ставшая ей новым домом, встретила запахом горящих поленьев и уютным потрескиванием камина. До отбоя оставалось всего двадцать минут – Джинни надеялась проскользнуть в спальню тихо и незаметно. Но её остановила фигура, устроившаяся у огня. Киран сидел, ссутулившись, спиной к ней, вжавшись в подушки дивана и не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени. Джинни замерла. На миг ей показалось, что она ещё может успеть ускользнуть. Один шаг… второй… и – исчезнуть. Но он обернулся. То ли случайно, то ли уловил её шаги. – Здравствуй, принцесса, – он улыбался, но в глазах – усталость, слишком заметная для тех, кто умеет смотреть. – Опаздываешь? За пару недель Киран успел весьма хорошо адаптироваться и, казалось, вернул свой прежний шарм. Он снова принял пост старосты Гриффиндора и, расхаживая по коридору с умным лицом, умело притворялся, будто с ним ничего не произошло. Он опять шутил, жал руки товарищам, по сей день горделиво принимал комплименты по поводу своей пьесы от учеников и преподавателей. Даже в те моменты, когда кто-то отмечал то, как хорошо Том Реддл справился с ролью Салазара, Киран держал лицо. И Джинни восхищалась им. Но сейчас, здесь, в сонной тишине почти опустевшей гостиной, она почувствовала себя так, будто застигнута врасплох. Почти как пойманная на месте преступления. – Я… э… гербология… – пробормотала она, нервно перебирая пальцами край мантии. – Джин, я знаю, что ты была с Томом, – Киран говорил всё так же спокойно, и даже не убирал с лица лёгкую улыбку. – Можешь не скрывать это от меня. Он похлопал по дивану рядом с собой, приглашая сесть. И Джинни послушно села, не колеблясь ни секунды. – Я понимаю, почему ты это делаешь, – продолжил он уже тише. – Знаю, как это важно для тебя. И знаю, как тяжело тебе даётся общение с этим… – его челюсть дрогнула, а зубы стиснулись, – …упырём. Джинни кивала – машинально, хотя ненавидела себя за то, что где-то на подкорке сознания притаилось холодное осознание. Осознание собственной лжи. И лгала она не только Кирану – лгала самой себе. Общение с Томом давно не сводилось для неё лишь к необходимости. И дело было не только в его знаниях и их сделке. С ним ей было… комфортно. Иногда – даже весело. И Джинни ненавидела это гнетущее, заставляющее её метаться чувство. Отвращение – не к Тому, а к себе. Она боролась. С каждым днём, с каждым разговором, с каждым взглядом. Но не могла остановиться. Потому что знала: Том Марволо Реддл – не просто её пугающее будущее и интригующее настоящее. Он – её тёплое, но заледенелое прошлое. Он – тот самый голос из дневника, поддержка в тёмные ночи, тихое обещание защиты. Всё это было ложью. Но даже ложь, если в неё веришь слишком долго, оставляет шрамы.И воспоминания маленькой девочки, до безумия одинокой и глупо влюблённой, всё ещё жили в ней. Не исчезали. Никогда. – Киран, прости, – прошептала она. – Я знаю, как ты его ненавидишь. И я… я тоже… – губы её дрогнули, превратившись в тонкую нить, дыхание участилось. – Мне стыдно, что ты вообще должен знать, что я провожу с ним время. – Джин, тебе не нужно прятаться, – тихо сказал Киран. Его рука на мгновение легла ей на плечо. Тёплая. Уверенная. Поддерживающая. – Я просто хотел сказать, что понимаю. – Понимаешь?.. – И поблагодарить тебя. – За что? – Как это – за что? – он чуть улыбнулся. – Я ведь так и не сказал тебе спасибо за то, что ты спасла мою пьесу. – Ах, это… Пустяки. Киран, я сделала это ради тебя. Только ради тебя. – Это… – он аккуратно взял её лицо в ладони, приподняв щёки так, чтобы на лице Джинни появилась смешная, почти детская улыбка, – Это совсем не пустяк. Говорят, ты была великолепной Марой. Даже несмотря на то, что тот-кого-я-не-хочу-называть вышел на сцену вместо Лестрейнджа. Пальцы Кирана расслабились, но всё ещё касались её кожи. Легко. Невесомо. Но Джинни больше не чувствовала этих прикосновений. Не после того, как услышала последнюю фразу. То, как Киран назвал Тома… От одной лишь фразы кровь в её жилах похолодела. Слишком много воспоминаний о прошлом-будущем зашевелилось в и без того больной голове. И всё же, Джинни сдержалась. Она заставила себя улыбнуться. – О, поверь… для меня самой тогда это стало шоком, – её голос уже был мягким шёпотом. И в этот момент Джинни вдруг показалось, что именно шёпотом лгать было куда проще. – Мы так и не поговорили, – тихо сказал Киран, не отводя взгляда. Он смотрел Джинни прямо в глаза, словно пытался отыскать в них её правду. – О том, что случилось перед пьесой. – Может, потому что слова нам не нужны… – прошептала она в ответ, почти неслышно. – Джинни… – его голос тоже стал едва уловимым, и он медленно наклонился ближе. – Ты позволишь мне?.. Она глубоко вдохнула, будто собиралась с духом, и подалась вперёд. Поцелуй вышел мягким, почти привычным. Губы Кирана были ей уже знакомы – тёплые, спокойные, как укрытие от слишком шумного мира. И сейчас это прикосновение казалось им обоим необходимым. Его руки скользнули вниз, ласково обвивая её шею, и большой палец осторожно провёл по ключице. Щекотно. Приятно. Осторожно. Джинни положила ладонь на его колено – и уловила лёгкую дрожь в его теле. Она вдруг поняла, что улыбается прямо в поцелуй. А Киран тем временем осторожно опустился губами к её щеке, уже прокладывал тёплую дорожку к уху… и застыл. Его дыхание стало тяжёлым. – Ты точно хочешь вернуться в своё время? – прошептал он хрипло, пряча лицо в рыжих прядях её волос. – Я… я… – Джин, это просто шутка, – вдруг отстранился он, отступив на безопасное расстояние. – Я знаю, что ты должна вернуться. Ты нужна там. Но… пока у нас есть этот миг – я рад, что могу разделить его с тобой. Пальцы Джинни, до сих пор лежавшие у него на колене, медленно поползли выше. Она почувствовала, как Киран напрягся и поспешно поправил галстук. Джинни коснулась его подбородка, слегка приподнимая лицо, потом потянулась губами к его шее и вдохнула запах его кожи. Горячей. Живой. Настоящей. Она аккуратно коснулась шеи губами, обвела её ртом, и в этот момент его пальцы скользнули в её волосы. Но это прикосновение было иным. Не страстным – бережным. Он гладил её, как гладят кого-то, кого боишься потерять. Как человек, дрожащий от нежности, а не от желания. – Не стоит, – прошептал он и мягко отстранился, снова взяв её лицо в ладони. – Не сейчас. И не здесь. – Что-то не так? – Джинни дышала часто, сбито, но глаза её были широко распахнуты. Она моргала быстро, не понимая, что произошло. – Нет… Нет. Всё так. Ты прекрасна. Ты мне очень нравишься, Джинни Уизли. Яркая, но умеешь приспосабливаться. Остра на язык, но добрая и никогда не отказываешь в помощи. Ты – именно ты сделала мой последний год в Хогвартсе таким ярким. – Всегда нахваливаете меня, господин зануда! – усмехнулась она и прикусила нижнюю губу. – Неужели снова собираетесь затащить меня в какую-то глупую пьесу? – Взять тебя в пьесу было лучшим решением в моей жизни, – он ласково провёл большим пальцем по её щеке. – И я обязательно придумаю что-то ещё. Сделаю что-то, что удивит тебя. В конце концов, у нас впереди целые каникулы. А сейчас – тебе лучше поспать. Гербология ждёт тебя, ты сама сказала. – Так ты останешься в Хогвартсе на Рождество? Но Киран уже поднялся, отпустив её руки. – Да, – ответил он, бросив взгляд на настенные часы. – Но обсудим это позже.Сейчас мне пора делать обход. Надеюсь, мне не придётся много разговаривать с этим… упырём. Он усмехнулся и направился к выходу. – Спокойной ночи, Джинни. – Спокойной… Киран быстро исчез за дверью гостиной, оставив за собой только глухую тишину. А Джинни осталась сидеть, прижав вспотевшую спину к мягкой обивке дивана. Она не шевелилась, только слушала – как потрескивают дрова в камине, как дышит её грудь, как стучит в висках сердце. Глаза были закрыты, мысли – беспорядочны. О пьесе. О Киране. О Томе. О Рождестве. Обо всём сразу. Она понимала: когда ученики разъедутся по домам, всё станет гораздо сложнее. Киран останется в Хогвартсе. Том – тоже. А значит, избежать их пересечений будет почти невозможно. Каникулы, которые должны были стать временем для подготовки и реализации их с Томом «глобальных планов», теперь грозили превратиться в поле мин. С ватными ногами и туманом в голове Джиневра, наконец, поднялась с места и побрела в спальню. Альма и Мелинда, похоже, уже спали – ни одна из них не пошевелилась, когда дверь тихо скрипнула. Джинни молча направилась в ванную. Едва за ней захлопнулась дверь, пальцы начали торопливо стаскивать с себя одежду, будто та была мокрой паутиной. Галстук упал первым, за ним – влажная от пота рубашка, юбка, бельё. Всё летело на пол, как нечто чужое и противное. Руки дрожали. Было ощущение, будто под тканью у неё тлела кожа, и только полная нагота могла вернуть ей дыхание. Обнажённая, она подошла к зеркалу над раковиной. Голова была опущена, рыжие пряди липли ко лбу и щекам. Сердце стучало так беспокойно, что ей казалось будто это самый громкий звук, который она когда-либо слышала. Он заглушал даже собственные мысли. Но Джинни заставила себя выпрямиться. Подбородок вздёрнулся, взгляд медленно поднялся. Он был отчаянным, но твёрдым. Так смотрит человек, который хочет увидеть в себе перемены. Но отражение в зеркале, казалось, не разделяло её намерений. Из зеркала на неё смотрело нечто. Не Джинни. Не девушка. Что-то, что совсем не похоже на человека. Это существо имело её очертания, её глаза – в них в эту секунду как будто не было жизни. Комната наполнилась шумным, почти хриплым вдохом, перекрывшим даже гулкое биение сердца. Её тело... было изуродовано. Его покрывали бесформенные, тускло-серые пятна, будто кожа начинала отслаиваться и гнить, не дождавшись смерти. Границы этих пятен были неясны, словно их нарисовали дрожащими пальцами. Они ползли по ней – одно, самое большое, поглотило грудь и сползло к лопатке; другое – запятнало плечо, почти доходя до локтя. Несколько затаились внизу живота, расползлись по внутренней стороне бёдер. Эти пятна были не просто пятнами. Они словно жили, дышали и шевелились на её теле. Их поверхность усеивали чёрные точки, похожие на мертвенные сгустки крови. Промеж этих точек пролегали тонкие, извилистые нити – венозные, чёрные, вросшие в кожу, как корни в плоть дерева. Джинни знала, как это распространяется. Болезнь. Или проклятие. Или гниль. Чем бы оно ни было – оно росло. Медленно. Неумолимо. И с каждым днём делало её всё менее похожей на живого человека. Глядя в зеркало, Джиневра тронула одно из пятен – под пальцами кожа была мягкой, влажной, как у падали. Не было ни боли, ни страха – только холод и сухость. Она уже привыкла. Это тело больше не вызывало в ней отвращения. Оно стало рутинной омертвевшей обёрткой, которую приходится скрывать. Страхом Джинни была далеко не боль. Страх был в осознании: она гниёт, находясь в живом теле. Остатки разума ещё цеплялись за объяснения: болезнь, магия, влияние времени. Но ни одно из них не имело почвы. Впервые такое пятно она заметила на животе месяц назад, ещё до возвращения Кирана из больницы. С тех пор начался медленный захват. Каждое утро – борьба с паникой, что сегодня одежда не скроет этой мерзости. Каждую ночь – горячий душ, в котором она будто пыталась смыть не только трупную шелуху с тела, но и уродства собственной души, уродства этого проклятого времени, в котором она заперта уже несколько месяцев. Иногда Джинни мечтала: вот сейчас моргнёт – и вернётся в свои девяностые. В Хогвартс, где всё было привычно, по-настоящему, где каждое лицо – знакомое, родное, где она была рыжей девчонкой с огнём в глазах, а не… этим живым мертвецом. Но чудо не происходило. И этот вечер не стал исключением. Тот же душ. Те же мысли. Та же старая пижама, подаренная Альмой пару недель назад, скрывающая уродства так, будто была шита специально для этого. А уродства никуда не исчезали. Они прилипли к Уизли, как вторая кожа, как клеймо. Проклятое время не отпускало её – оно выбрало Джинни своей жертвой, оставило на ней свой гниющий след. И след не стирался.

***

Мокрый снег падал на лицо, таял мгновенно, оставляя липкие следы на коже. Джинни ускорила шаг, опустив голову. Шаркать по ночной городской улице, да ещё в незнакомом районе, было неприятно до тошноты. Всё вокруг казалось чужим, враждебным. Магазины и кафе давно закрылись. Открытыми остались лишь те места, что в народе называют «злачными». И вдруг – крик. Хриплый, тонкий, сорванный. Он словно вышел из самого горла боли, настолько пронизывающий, что было непонятно кому он принадлежит – мужчине, женщине, а может и не человеку вовсе. Просто вопль. Живой ужас. Джинни застыла. Прижалась спиной к стене ближайшего здания. Днём оно выглядело так приветливо: яркие витрины, шум, лица. Но сейчас – лишь бетон, снег и тишина. Если прислушаться, можно было уловить, как тающий снег капает в мутную жижу под ногами. И шаги. Не её. Чужие. Далёкие. Слишком равномерные. Мрачную тишину оборвал новый крик. Ближе. Совсем рядом – стоит лишь свернуть за угол. И Джинни сворачивает. Не думая, не решая – просто делает шаг. Гриффиндорская смелость или собственная глупость? Уже не имело значения. За углом её встретила тьма. Глухая, живая – сюда не попадал даже свет луны. Внутри этой тьмы слышался треск, неясная возня, что-то скреблось и тёрлось, будто шевелилось внутри стен. Джинни медленно пошла вперёд, напрягшись до предела. Один шаг. И вспышка. Белёсая магия рассекла мрак. Вслед за ней – новый, звериный крик. Щурясь от резкой ряби в глазах, девушка моментально выдернула палочку. – Люмос, – прошептала она, дрожа. Свет вырвался из кончика, и в нём что-то обернулось. Фигура. – Принцесса, ты загулялась, – голос прорезал пространство, будто шипел ей прямо в голову. Мозг пронзила острая боль, глаза заслезились. – Что… – непонимающе промямлила Джинни, опуская взгляд вниз. Луч света скользнул по полу и остановился. В углу бился человек. Или то, что когда-то было человеком. Он был скрючен, словно ломаная кукла, лицо залито кровью так густо, будто сама кожа взорвалась изнутри, лопнула на нём же. Ни губ, ни глаз, ни черт нельзя было различить – только мясо. Тело дёргалось, как будто каждый вдох причинял невыносимую боль. Джинни сжала палочку так сильно, что побелели пальцы. Её дрожь передалась свету – он стал мерцать. И тут тень вышла вперёд. – Том… – прошептала она. – Что же ты натворил?.. Ответом стала боль. Внезапная, жгущая. Будто что-то проткнуло её голень насквозь. Джинни согнулась, зажмурилась, упала на колени. А когда открыла глаза – лежала в чьих-то руках. В постели. Чужой. – Что же такого он натворил? – прошептали ей в ухо. Так тепло, так близко… Но так неуместно. – Что? Кто?! – она дёрнулась, вырвалась, села, глядя круглыми глазами на лицо напротив. – Успокойся… Это я… Альма. Всего лишь я, – голос был испуганным, но Альма держалась изо всех сил. Стыд обрушился на Джинни с головой. Её трясло. Она хваталась за постель, за свои волосы, за лицо – проверяя, щупая, убеждаясь, что жива, что цела, что всё это – реальность. Но правда в том, что Джинни уже давно не понимала что есть реальность. Суть времени для неё ломалась всё сильнее. – Джин… Очередной кошмар. Всё хорошо… – прошептала Альма.