ГЛАВА 4. Осознание

Едва тёплая вода обволакивала тело, будто лениво колыхалась в нерешительности – обогреть или задушить. В воздухе стоял запах сырости и железа, старой плитки, времени, которое здесь будто застыло. Джинни открыла глаза. Она лежала в ванной, стараясь не двигаться, будто её собственное тело стало ловушкой, и малейшее движение могло разрушить зыбкое равновесие между паникой и оцепенением. Вначале это было способом расслабиться – уединиться, спрятаться в воде, как в скорлупе. Но теперь ванна стала чем-то иным: жидкой тюрьмой, в которой дрожь внутри только усиливалась. Она не знала, откуда она пришла – изнутри или извне. Казалось, будто это не её дрожь. Будто что-то под кожей начало содрогаться и вырываться наружу. Пальцы неуверенно скользнули к волосам. Сначала – лёгкое прикосновение. Потом –судорожные движения, как будто она искала в них успокоение. Но вместо него с кончиков пальцев на холодный кафель начали падать пряди. Одна. Вторая. Третья. – Нет... – выдохнула она, но голос не был уверен. Дрожащие руки с силой тёрли лицо, будто пытались стереть нечто невидимое, навязчивое. На тыльной стороне ладоней заплясали розоватые, водянистые пятна. Её дыхание перехватило, и Джинни медленно, почти обречённо опустила взгляд на воду. Она не узнала себя. Вода была разбавлена кровью – алой, густой, тревожной, сливавшейся с влагой. И шла она не из пореза и не из носа. Она текла из промежности. При осознании этого Джинни почувствовала резкое жжение внизу живота. – Нет... нет, нет, нет... – голос рвался наружу, ломался, становился почти нечеловеческим. Он хрипел так, будто в груди сидел зверь и Джинни не узнавала его. – Слишком рано. Это не менструация. Она, как и любая женщина, знала это на уровне инстинкта, как хищник знает приближение врага. Это что-то иное. Что-то... чужое. Руки вцепились в края ванны, как в спасение. Сердце стучало словно не только в груди, а в горле, в висках, в коже – во всем теле. Глаза метались по мрачному помещению. И остановились на зеркале. Зеркало смотрело на неё. И то, что она там увидела – не было ею. Из носа сочилась кровь. Как и из глаз. Это была тёмная, вязкая жидкость, почти смола. Она стекала по щекам, обволакивая лицо как мёртвая маска. Джинни зажмурилась, пытаясь спрятаться от самой себя. Грызла щёки и губы изнутри, сосредотачиваясь на привкусе крови и железа, надеясь, что если она просто откроет глаза, то окажется в комнате Гриффиндора. В своих 90-х. А не в чужих 40-х. – Тише, девочка, – появившийся из неоткуда голос был слишком мягким, слишком близким, почти ласковым, чтобы быть уместным. Её дыхание перехватило. Но тело расслабилось. Как по команде. На плечах появились руки. Тёплые, уверенные, мужские. Пальцы скользнули по коже – не обжигающе, нет – почти нежно. Джинни почувствовала, как чужой подбородок уткнулся в затылок, как кто-то вдыхает её запах, как впитывает её страх. Она знала этот голос. Голос Тома не узнать было тяжело. Для неё – практически невозможно. Оказавшись в чужом времени, по началу она отрицала всё происходящее – не верила ни в него, ни в реальность самой себя в этом мире. Но теперь же, спустя время, когда Джинни в какой-то мере смирилась с положением, она осознала, что помнит его ещё с 11 лет. При чём настолько хорошо, что это даже пугало. – Том... – прошептала она, неуверенно, почти с облегчением. – Что ты здесь делаешь? Руки юноши сжались чуть крепче, потом отпустили её, скользя по плечам. Он молчал. Потом – исчез. И в ту же секунду его тепло сменилось ледяным пустым местом. Он возник уже перед её глазами. Быстро. Как тень. В следующую секунду Том вошёл в ванну, прямо в мантии, в обуви. Вода плеснула, потемнела ещё больше, смешавшись с её кровью и его присутствием. Он раздвинул мокрые колени девушки, сел напротив, и возвысился над ней, словно хищник над жертвой. Джинни смотрела на него так, будто перед ней возник сам дьявол. Но он не нападал. Он похлопал себя по груди, достал из-под мантии кожаный блокнот – чёрный. Знакомый. Почти живой. Реддл вложил его в дрожащие пальцы Джинни и она вдруг поняла. Это тот самый дневник. Их связь. Её слабость. Его дверь. Ниточка, которая когда-то связывала их. – Пиши. – голос был холодным, не терпящим возражений. – Но… Он резко поднял руку – Джинни инстинктивно вздрогнула, закрыв глаза и ожидая пощечины. Но удара не последовало. Пальцы лишь коснулись её скулы. Бережно. Мягко. Пугающе нежно. Она открыла глаза. Том смотрел на неё – пристально, обволакивая своей манящей тьмой. Его пальцы были окрашены крапинками её крови. Он зачем-то провёл ими по первой странице дневника. И после этого – вцепился в её горло. – Пиши. Кровью. – прошипел он, его голос приобрёл металлические оттенки. – Я твой друг. Я всегда был рядом. Теперь твоя очередь помочь мне. По-дьявольски тёмный взгляд, губы, челюсти, гуляющие туда-сюда, напряженные скулы – почти всё естество Реддла искривилось в небывалой жестокости. Джинни кашляла, хрипела как на последних вздохах, на закате жизненных сил. Ей не хватало воздуха. Вода полетела за края ванны, она, полностью обнажённая, дёргалась, как рыба, выброшенная на берег. Слюна пузырилась, капала с губ, из глаз текли слёзы и почти чёрная кровь, а в голове стучали болезненные мысли. Неужели так всё и кончится? Снова он? Снова та же боль? Неужто её судьба – погибнуть от рук Тома Реддла? Неужели жизнь ничему её не научила? – Джинни! – крик Тома раскатился в пространстве, тяжёлый, резкий, как удар хлыста. В его голосе не было заботы – лишь насмешка и жестокая жажда власти. Он требовал, он взывал, он вынуждал её подчиняться... и не давал ни малейшей передышки, ни одного вздоха, будто наслаждался её агонией. Он был похож на сумасшедшего дирижёра, заставлявшего свою жертву нарушать каждое собственное правило, только чтобы потом жестоко наказать за это. Любой, даже самый крошечный изъян – предлог для кары. Для утоления мрачной жажды. – Джинни! Имя её звучало всё глуше, всё дальше, словно сквозь густую, душную вату. Мир медленно тонул во мраке, звук заволакивало плотной пеленой, и с каждой секундой Джинни всё сильнее погружалась в эту вязкую тишину… Вдруг – словно невидимый толчок пронёсся сквозь её тело – она резко вздрогнула и вырвалась из невидимых цепей ужаса. Словно взломав собственные стены, сорвалась с места и... угодила прямо в чьи-то тёплые, крепкие руки. Нос заполнил резкий, почти обжигающий запах ванили и шоколада. – Боже мой, Джинни, что тебе снится?! – знакомый, дрожащий от тревоги голос Альмы разорвал остатки кошмара. Она прижала Джинни к себе так сильно, что та закашлялась в её объятиях. – Прости! Прости... – Альма тотчас ослабила хватку, осторожно удерживая подругу. Слабая, едва держась на ногах, Джинни судорожно втягивала воздух, будто только что вынырнула из-под воды. Её руки нащупали лицо – горячее, липкое от пота, дрожащее. Она ощупывала себя, цеплялась за реальность, проверяла: здесь, сейчас, живая. – Мне нужно... – голос её был хриплым, сломанным, как будто во рту был песок. С большим трудом Джинни сползла с кровати, ощущая, как подгибаются колени, как тело сопротивляется каждому движению. – Где Мелинда? – спросила она, судорожно оглядывая комнату, словно опасалась, что вот-вот из тени вынырнет нечто страшное. – У неё квиддич. Утренние тренировки. Ты чего? – Альма тоже встала, всё ещё потрясённая увиденным. В полумраке её оливковая кожа казалась пугающе бледной, а карие глаза –слишком большими, слишком тревожными. Похожими на чёрные пуговицы. Подойдя к окну, Альма резким движением раздвинула тяжёлые бордовые шторы. В комнату хлынул золотистый солнечный свет, мягкий, тёплый... и всё же болезненный. Джинни отшатнулась от него, зажмурилась, спрятала лицо в ладонях. Ей захотелось снова укрыться во тьме, спрятаться, исчезнуть. – Я... э-э... Мне нужно в ванную, – пробормотала она, едва справляясь с собой. Босые ступни шлёпали по прохладному полу, сердце стучало где-то в горле, каждый шаг давался с трудом, словно она пробиралась сквозь зыбучие пески. «Это был всего лишь сон», – уговаривала себя Джинни. «Это не было реальностью. Всё хорошо. Всё хорошо». – До уроков ещё час... – мягко, почти шёпотом сказала Альма. – Не торопись. Мел специально задвинула шторы, чтобы мы выспались. В голосе её звучала забота. Но Джинни ясно чувствовала: это спокойствие было натянутым, как тонкая трескающаяся плёнка. И всё же – как же она была благодарна Альме за то, что та не спрашивала ничего. Ни о снах. Ни о страхах. Ни о криках в темноте. Потому что Джинни сама не знала бы, как объяснить. Сны переплетались с воспоминаниями, временные отрезки сдвигались, лица смешивались... и где кончалась выдумка, а где начиналась реальность – она уже не могла различить. В ответ Финниган получила короткий кивок, но и этого, кажется, было достаточно. Двери ванной закрылись за Джинни. Она поёжилась, когда ступни ощутили холод кафеля и мысленно ругала саму себя за глупое решение пойти сюда босиком. Но вернуться за обувью не решилась. Кулаки сжались на краях раковины, а взгляд с большим трудом поднялся к зеркалу. Впалые фиолетовые ямки под глазами, россыпь мелких прыщиков на щеках, сухие губы, сжатые в тонкую линию – вот и оно – её лицо. А её ли? Кто эта девушка, смотрящая на Джинни из зазеркалья? Она ли? Ей вдруг показалось, что отражение злобно улыбнулось в ответ. И галлюцинация совсем не удивляла. Не пугала. Вряд ли что-то вообще может сейчас удивить её. Джинни схватила гребень, который уже успел стать её за эти недели жизни в «чужом» Хогвартсе. Как только острые зубчики коснулись кожи головы, по телу разлилось приятное расслабление. Она закрыла глаза. И, наконец, позволила себе чувствовать. Всё, кроме того ужаса, что принёс ей сон. Джинни ощутила, как побаливают эти прыщики на лице, как напряжены мышцы её спины, холод в руках, пощипывание во рту из-за искусанных изнутри щёк и губ и подозрительную боль в правом углу челюсти. Надо же, сколько всего она не замечала пока была поглощена своим кошмаром. Глаза открылись, девушка отложила гребень, приблизилась к зеркалу уже вплотную и открыла рот. Пальцы проникли внутрь, ощупали сначала резцы и клыки, а потом двинулись к крайним зубам. И, как только она прикоснулась к одному из них, боль стала настолько невыносимой, что из глаз брызнули слёзы. Бороться с желанием взвыть от мучений стало почти невозможно. Слюна собралась во рту. Уизли включила воду, наклонилась к раковине, сплюнула и среди сгустков обнаружила два окровавленных зуба. Она трясущимися руками начала проталкивать их в металлическую решетку, усилила напор воды, желая, чтобы они ушли как можно глубже в канализацию. Ей хотелось забыть. Этого не было. Ничего не было. Джинни снова схватила гребень. В этот раз она расчёсывалась быстрее – хотела как можно скорее уйти отсюда, отправиться в новый день, слиться с толпой студентов, выкинуть из памяти сюрреалистичное утро. Но когда опустила взгляд в пол, обнаружила, что с её головы снова клочками осыпаются волосы. Слишком много. Слишком ненормально. Быть может, это реакция на пережитый стресс? Или просто какие-то сбои в работе организма? Расширенные зрачки уставились на отражение. Взгляд сузился. Из уголков глаз вдруг начала струиться жидкость. Кровь. Густая. Тёмная. Неестественная. Как во сне. Лицо её стало почти зелёным от ужаса. Джинни стала растирать алые подтёки. Нос ощущал запах металла так сильно, что ей казалось, будто его вкус уже хранится на кончике языка. Тошнота скрутила желудок, захотелось вырвать, но она сдержалась. И лишь моргала, смотрела в зеркало, потом моргала ещё раз и смотрела в зеркало снова. И снова. Но ничего не исчезало. Это не была иллюзия. В этот раз всё происходило по-настоящему. Джинни зачерпнула ледяной воды и уронила туда своё поникшее лицо. Кровь смывалась, а новая больше не появлялась. Она вытерлась, заплела волосы в слабую нетугую косу и, устранив все последствия произошедшего, вернулась в комнату. Альма сидела на своей кровати. Всё ещё неестественно бледная, она смотрела на Джинни и взгляд её выражал немой вопрос: «что происходит?». – Ну что, готова пойти на завтрак раньше остальных и в кой-то веке успеть отхватить блинчиков с сиропом? – Джинни улыбалась. Она выглядела так, будто пару секунд назад не выплёвывала зубы, не собирала клочья волос и не смывала с лица кровь. – Не только же близнецам Пруэттам вечно радовать свои желудки! – Что? Но… Ты… Ты в порядке, Джин? Невозможно было не заметить то, как сильно сжалось тело Альмы. Был это страх, непонимание или просто волнение за подругу – не важно. Потому что Джинни сделала вид, что не заметила и этого. Ничего не было. – В полном. Тебя что никогда кошмары не мучали? Я-то думала, что гигантский профессор Бири в твоих снах заставляет тебя наизусть пересказывать строения ядовитых растений! Она говорила и смеялась, при этом ещё и быстро переодевалась в школьную форму. Сейчас Джинни казалась такой нормальной. Она шутила, двигалась привычно быстро и живо, улыбалась так, что оголяла зубы, ведь… Ничего не произошло. Не так ли?

***

Большой Зал купался в свете лучей солнца, что проникал в помещение через широченные окна. Многие, чьё привычное место за столом располагалось прямо напротив солнечной стороны, недовольно щурились – им приходилось пялиться прямиком в тарелку, ведь казалось, стоило хоть немного приподнять взгляд и прямые лучи моментально прожгут роговицы глаз. Среди этих «везунчиков» были и Джинни с Альмой. – Зато на блинчики успели, – буркнула Финниган. А Джинни промолчала, продолжая виновато ковырять вилкой завтрак. Это ведь она заставила Альму прийти сюда в столь ранний час. Как бы там ни было, напряжение вскоре разбавили гулкие шаги – они заставили обеих девушек синхронно обернуться. К гриффиндорскому столу уже подходила запыхавшаяся Мелинда. Она была одета в форму для квиддича, лицо блестело от пота, рот был приоткрыт и губы её содрогались, хватали воздух в попытке восстановить дыхание. – Успела. Слава Мерлину! – Бруствер выдохнула, быстро накладывая блинов в тарелку и, как только отправила первый кусочек в рот, сразу же обернулась к подругам. – Не знаю как вы, но я не пойду на дурацкую репетицию сегодня. От крайне комичного вида пытающейся говорить чётко во время пережёвывания Мелинды у Джинни невольно вырвался звонкий хохот. А вот Альма посерьёзнела – брови нахмурились, губы надулись, ещё секунда и она точно упрётся кулаками в бока как недовольная бабуля. Впрочем, голос её звучал примерно также: – Ты пропускаешь их каждую неделю! – Это потому что всеми любимый староста ставит их три раза в неделю. Три! Я не могу разорваться, Альма. Джинни согласно кивала, когда услышала аргументы Мелинды. Она понимала, помнила, что такое квиддич и сколько сил, времени, а также нервов забирает это дело. И Джинни точно заметила – Альме не понравилось, что поддерживают не её. Тем не менее, даже этот суровый взгляд не помешал Уизли сказать то, что она хотела: – Мелинда права. У нас всего по две реплики! Нам там попросту делать нечего. Я знаю наизусть уже чуть ли не всю пьесу. – Но ты хотя бы не пропускаешь их так как она! – недовольство сделало голос Альмы до того писклявым, что его можно было сравнивать с визгом корня мандрагоры. – Вот именно! А мне бы хотелось. Дел по горло, я должна… Ну, знаешь… – неловкость охватила Джинни, когда она осознала, что чуть не проболталась о своих планах, разгадках и временных парадоксах посреди непринуждённой беседы. – Я ведь должна учиться. Я всё ещё навёрстываю некоторые вещи из школьной программы. После сказанного вся троица затихла. Но Джинни обратила внимание на задумчивое лицо Альмы. Это не была растерянность – она замерла на пару секунд для того, чтобы детально продумать то, что скажет далее. Видимо, занятия в театральном кружке пошли на пользу хоть кому-то. И, если Финниган училась там тонкостям настоящего актёрского мастерства, то Джинни и Мелинда лишь отрабатывали до автоматизма навык протирания штанов. – Джинни, – обычно миловидное, напоминающее детское лицо Альмы сейчас казалось слишком строгим, серьёзным. Все её мягкие черты будто в один момент обратились острыми углами. – Ты знаешь предметы! Ты знаешь программу на таком же уровне как мы. Да, что-то – лучше, что-то – хуже. Но… Странная короткая пауза повисла между ними. Только гул чужих разговоров помешал стать ей дискомфортной, давящей. Альма будто знала, что именно хочет сказать, но не была уверена – стоит ли. – Но… точно не так как мы ждали от того, кто проходил домашнее обучение. Тревога сковала движения. Джинни напряглась, сжала плечи, ощущала себя так, будто подруги начали подозревать её в чём-то неладном. А что если они догадались? А что если Киран разболтал? А вдруг слухи о странной никому неизвестной Уизли ходили за пределами Хогвартса и добрели сюда? Мысли кололи голову, превращая мозг в бесформенную жижу, и Джинни попросту молчала, ведь у неё не было ни ответов, ни аргументов, ни даже капли самообладания. Всё снова стало абсурдным. Но Мелинда спасла ситуацию. Её громкий голос подкрепляла широкая улыбка. И Джинни верила, что улыбка эта была искренней. – Мы хотим сказать, что ты так быстро и легко адаптировалась! Такое чувство, что ты жила здесь всю жизнь. С нами. Понимаешь? – Но Диппет сказал мне… – чувство беспокойства как рукой сняло. Уизли заговорила без малейшей опаски. Но Мелинда перебила её: – Да кому не плевать что сказал Диппет? Сидевшая между ними двумя Альма, которая ещё секунду назад была то ли зла, то ли растеряна, вдруг оживилась. Похоже, перемывать косточки преподавателям было для неё чем-то вроде способа сплотиться, влиться в беседу. Её взгляд лукаво засверкал, скользнул по смуглому лицу Мелинды, словно бросал ей вызов, ждал взрыва, эмоций. И Мелинда практически выплюнула следующие слова: – Этому старику осталось недолго! – Да. И все мы искренне надеемся, что после него пост займёт профессор Дамблдор, – возбуждённо кивая, объяснила Альма, – Он точно освежит Хогвартс. Нужны реформы, нужно подвинуть слизеринцев с их пыльного пьедестала, который скоро мхом порастёт! Нужно равенство, в конце концов! Иначе… – Иначе что? – Джинни приоткрыла рот от удивления. То, как девочки описывали виденье будущего школы поражало её. Как же она мечтала рассказать им, что всё будет именно так, как они говорят. Но не могла. Не имела права. – Иначе… Флеминг. Все знают, что они с Диппетом закадычные товарищи. И если он станет директором – Хогвартс превратится в тюрьму для грязн… Магглорождённых. И даже для полукровок. Альма почти оговорилась. От её слов по коже Джинни пробежали мурашки. Всего на мгновение. И на это же мгновение ей показалось, что время начало трещать по швам – слишком уж правдоподобными и реалистичными были мысли её подруг. Ей приходилось лишь представлять насколько сильно их всех тревожили мысли о будущем, когда сама она подетально знала события, что произойдут в Магической Британии в ближайшие пару десятков лет. Знать и молчать – так не в стиле Уизли. Но Джинни держалась из последних сил. Она не проронила ни одного лишнего слова. До дрожи неприятно было слушать о Гидеоне Флеминге. Имя его звучало словно пощёчина – резкая, болезненная, оставляющая след. Первая их встреча на занятии по магической дипломатии и этикету стала для Джинни не просто неприятной – отвратительной, унизительной, клеймом выжженным в памяти. Тогда она поклялась себе – встреча стала последней. Именно поэтому, сразу после того злополучного урока, ноги сами понесли её к массивной дубовой двери кабинета профессора Дамблдора. Джиневра почти влетела внутрь, задыхаясь от возмущения и внутренней боли, и, сбиваясь, умоляла избавить её от этого курса. И профессор выслушал её не просто внимательно – он смотрел на Джинни с каким-то тихим, добрым восхищением, будто в этой юной, растрёпанной девочке видел нечто гораздо большее, чем просто ученицу. Пусть Дамблдор и не восхвалял решительность и категоричность Джинни вслух, она чувствовала – этот человек осознаёт ситуацию, он – та самая «светлая сторона», которой стоило держаться, даже если её доверие к нему было неполным. В конце концов, всецело доверять в этой реальности она не могла никому. Выяснилось, что курс был вовсе не обязательным. Его посещали скорее ради статуса: магическая дипломатия считалась негласным символом чистокровности, знаком принадлежности к «лучшим». Джинни же знала: никакие знаки, никакие символы ей не нужны. Особенно такие, что требуют продавать себя за иллюзию уважения. Так в сентябре 1943 года Джиневра Уизли стала первой ученицей, добровольно отказавшейся от «почётного» курса, который в кулуарах уже давно прозвали гадко и со злой иронией – «этикетом чистокровных». И этим поступком она заставила многих замереть в растерянности. Некоторые гриффиндорцы и хаффлпафцы смотрели на неё с открытым восхищением, даже с завистью к её непреклонности. Но куда чаще в коридорах звучал шёпот, отравленный злобой: «Отказалась от положения». «Затоптала дорожку в люди». «Бунтует для излишнего внимания». Джинни слышала всё это – и лишь холодно усмехалась. Пускай болтают. Их злоба – их проблема. Их ценности, основанные на крови и привилегиях, уже начинали рушиться под гнётом времени. Она знала это как никто другой. Рано или поздно, от их гнилого величия останется только прах – горький, ненужный, забытый. Джинни единственная, кто мог сказать с уверенностью: расплата наступит для каждого. Для всех. Кроме неё самой.

***

За последний месяц театральная студия словно ожила. Казалось, само помещение изменилось: стены стали светлее, потолок выше, воздух – теплее и свободнее. На зрительских стульях небрежно раскинулись костюмы, сверкая золотыми пуговицами и лоскутками ярких тканей, а повсюду, как живые акценты, были разбросаны элементы реквизита: старые книги, маски, посохи, венки. Но больше всего атмосферу создавали сами актёры. Студенты Хогвартса, сбившись в тесные кучки по два-три человека, дурачились, перекрикивая друг друга, гротескно передразнивали своих персонажей и просто радовались жизни. Смех, обрывки реплик и взволнованные возгласы наполняли зал искристой энергией. Особенно выделялись близнецы Пруэтты. Джинни всё ещё не могла точно отличить, где Джозеф, а где Игнатиус, но сейчас это было неважно. Один из них натянул на голову чёрный кусок ткани, а к подбородку примотал колючую, нелепую бороду. С важным видом он вскинул руки к потолку и провозгласил: – Я – великий Салазар Слизерин! И я клянусь развалить эту школу и все её идеи к чертям собачьим! Джинни не сдержала тихий смешок. Энергия этого места заразительна. Между близнецами скользнула миниатюрная фигура Альмы, словно солнечный лучик, протискивающийся между громадами. Ловкая и озорная, она ухватила обоих за плечи, наклонив их к себе, и шёпотом, полным заговорщической искры, проговорила: – Тише! Лестрейндж уже скалит зубы... Вон он, идёт... Её глаза вспыхнули азартом, как у ребёнка накануне шалости. Джинни проследила за её взглядом – и в этот момент рядом с этой неугомонной троицей возникла новая фигура. Она словно выросла из воздуха: стройная, высокая, но всё же заметно ниже близнецов. Молодая леди. Вся – будто вытканная из холода и строгости. Волосы её – идеально прямые, шелковистые, цвета светлого каштана, убранные за уши. Кожа – светлая, тёплого оттенка, но казалась почти фарфоровой под ламповым светом. Лицо – острое, тонкое, с задумчиво прищуренными глазами и еле заметной тенью улыбки, словно эмоции для неё были чем-то слишком личным, чтобы делиться ими с окружающими. Она подошла к близнецам и мягко, почти незаметно, коснулась локтя одного из них, привлекая его внимание. – Игнатиус, – проговорила девушка с ленивой, мягкой интонацией, – Кристиан закипает из-за твоих пародий. На мгновение её язык лукаво скользнул по нижней губе, выдавая больше веселья, чем позволялось строгим чертам её лица. И её факультета. – О, милая Лукреция! – театрально воскликнул Игнатиус, хватаясь за сердце. – Я именно этого и добивался! Передай ему, моя дорогая, что я поцелую его в... Не давая ему договорить, Лукреция с неожиданной быстротой и всё той же кошачьей грацией закрыла его рот ладонью. – Ни слова! – её голос был тихим, но весёлым. – Иначе смеяться начну уже я... а тогда меня точно изгонят из Слизерина. И мне придётся жить... – она бросила взгляд на замершую рядом Альму, — …с тобой. Альма неловко почесала затылок, смущённо улыбаясь. В компании слизеринки её живая, уверенная манера поведения вдруг потускнела, словно кто-то приглушил её внутренний свет. Здесь, рядом с Лукрецией и близнецами, она казалась почти ребёнком. Игнатиус, снисходительно усмехнувшись, наклонился к Лукреции и что-то прошептал ей на ухо. Девушка на мгновение потеряла свою безупречную невозмутимость – уголки её губ дрогнули в настоящей, искренней улыбке. И всё это – мельчайшие жесты, взгляды, слова – наблюдала Джинни, стоявшая у самого входа в зал, словно заворожённая. Слизеринка и гриффиндорец. Стоят, болтают, флиртуют, почти дразнят друг друга. На глазах у всех. И никто не осуждает, никто не бросает косых взглядов, никто не шепчет за спиной. Неужели в этом морально прогнившем месте ещё теплится слабый, едва различимый огонёк... чего-то настоящего? Тем временем за окном бушевала осенняя буря. Ветер неистово трепал полуобнажённые ветви деревьев, словно пытаясь окончательно сорвать последние клочья лета. Земля была укрыта ковром из листьев – золотых, огненно-красных, шоколадно-коричневых и кое-где ещё цеплявшихся за жизнь зелёных. Джинни смотрела в окно, невольно вбирая в себя это ускользающее великолепие, и всё ещё не могла поверить: конец октября. Она здесь уже почти два месяца. И – ничего. Ни малейшего намёка на разгадку её «ситуации», ни одной ниточки, за которую можно было бы ухватиться. Бессонные ночи сливались в одно тяжёлое полотно. Учебники, которые добродушно – а может, с тайной долей испытания – выдавал ей Дамблдор, казались сначала ключами к спасению. «Тайны Времени: Руководство для Начинающих», «Опасности Временных Парадоксов», «История Исследований Времени»… Джинни пожирала их глазами, перелистывая пожелтевшие страницы в надежде наткнуться на что-то близкое, но всё было слишком... просто. Чересчур сухо. Словно кто-то намеренно сглаживал острые углы, закрывал глаза на сложные вопросы. И вот однажды Дамблдор вручил ей другую книгу – массивный фолиант с витиеватой золотой надписью на тёмной обложке: «Продвинутая Теория Времени». Сердце Джиневры на мгновение сжалось от надежды. Она знала – это учебник не для всех, скорее для таких, как Гермиона. Для особенно одарённых. Она ожидала, что каждый абзац будет даваться ей с потом и болью... Но, к своему удивлению, обнаружила, что предыдущие ночи не прошли даром: знания о времени в магическом мире, казавшиеся до этого тёмным лесом, неожиданно сложились в цельную мозаику. Она читала быстрее, глубже... но всё равно – ни слова о её ситуации. Маховики времени, заклинания памяти, древние артефакты Министерства, зелья замедления восприятия – волшебный мир оказался куда сложнее и многограннее, чем она представляла. Джинни с жадностью впитывала каждую строчку, удивляясь, как много ей было неизвестно… И как мало это всё помогало. Поэтому оставалось одно – жить. Делать вид, что всё в порядке. Что она такая же ученица, как и все остальные. И вот сегодня она снова здесь – на очередной репетиции «Завета Основателей». Её уже передёргивало от одного упоминания этой пьесы. Киран обещал поблажки – и он их давал, но вместо скучных уроков Джинни попадала в не менее изматывающие репетиции, которые отнимали у неё последние силы. Две реплики. Роль ученицы номер шесть. Честно говоря, иногда ей казалось, что кресло в зале могло бы справиться с этой ролью не хуже. И всё же Киран работал с каждой сценой так, словно от неё зависела судьба всего магического сообщества. Он корпел над каждым жестом, каждым взглядом, каждой интонацией – и требовал того же от своих актёров. По слухам, Киран трудился над пьесой с прошлого года. Говорили, что летом, пока все разъехались по домам, он один остался в Хогвартсе, часами просиживая в библиотеке и выпытывая секреты у призраков. Говорили даже, что ему удалось взять что-то вроде интервью у самого Кровавого Барона – духа факультета Слизерин. Многие ожидали, что роль Барона отдадут слизеринцу, но Киран выбрал гриффиндорца – Фрэнка Лонгботтома. И Фрэнк оказался настолько убедительным в этой ипостаси, что даже самые ярые представители факультета «змей» замолкли, словно признав его мастерство. Джинни в который раз невольно задавалась вопросом: зачем она здесь? Почему её вообще втянули в этот спектакль? Но, глядя на полные страсти лица вокруг – на ребят, для которых эта история стала чем-то большим, чем просто игра, – она понимала: быть частью этого мира, пусть даже на птичьих правах, – тоже своего рода привилегия. Даже если в её душе всё ещё скреблась тоска по дому. По её настоящему Хогвартсу. Джинни спокойно шагала по залу, лицо её выглядело устало, но девушка улыбалась. Стук каблучков растворялся в гуле чужих разговор и в музыке. Музыка? Джинни огляделась. Среди множества реквизита, в углу, прямо за сценой она заметила небольшой рояль. Мужская фигура сидела на маленькой бархатной табуретке и филигранно стучала пальцами по клавишам. Плавная, весьма меланхоличная мелодия разливалась по всему залу. Звук вызывал лёгкое чувство тревоги: казалось, вот-вот минорные мотивы вытянутся в мажорные, но меланхолия звука затягивалась. В этом и была прелесть композиции. Ты будто ждёшь, теплишь надежду на лучшее, но печаль не пропадает. Эта музыка почему-то казалась Джинни такой знакомой, но она была уверена, что слышит её впервые. Минуя узкие ряды кривобоких скамеек, толпящихся учеников и беспорядочно разбросанный реквизит, Джинни словно пробиралась через зыбкое болото ожидания. Её шаги были полны скрытого напряжения – с каждой секундой оно нарастало, пока она приближалась к одинокой фигуре у рояля. И вот, когда расстояние между ними сократилось до нескольких шагов, девушка замерла, узнавая его. Тёмные как смоль волосы, острые линии плеч, выточенная, будто из мрамора, осанка. Никаких сомнений – Том Реддл. Под приоткрытой крышкой старого рояля, на самом краю корпуса, покоился кожаный дневник. Чёрный, как сама бездна. Тот самый. Ладони Джинни вспотели и похолодели одновременно. Сердце сделало резкий скачок, словно хотело выпрыгнуть из груди. Её первой, почти неосознанной мыслью было – бежать. Бежать прочь, смешаться с шумной толпой, потеряться в бессмысленной суматохе репетиции. Делать что угодно, только не стоять здесь, лицом к лицу с тёмным очарованием её худших кошмаров. Но было поздно. Музыка стихла. Том медленно оторвался от нотных листов и развернулся, словно точно знал, что она здесь. Его взгляд упал на Джинни – холодный, безжалостный и всё же завораживающий. Даже сидя, он смотрел на неё так, будто возвышался над ней. С губ его скользнула улыбка – тонкая, острая, едкая, способная растворить в себе любое сопротивление. – Здравствуй, Джиневра, — спокойно произнёс он, словно они были старыми друзьями, случайно встретившимися в коридоре. Он не сводил с неё глаз. Будто ждал. Будто знал, что она не сможет остаться немой. – Ты... играешь? – выдавила Джинни, нервно перебирая пальцами подол рукава. – Людвиг ван Бетховен. Соната №32 для фортепиано. – Том говорил спокойно, без суеты, будто повторяя что-то бесконечно знакомое. – Нравится? Ответ застрял где-то в горле. Бетховен? Она определённо уже слышала это имя. Кажется, от Гермионы. Она часто знакомила ребят с маггловской культурой – странной, но порой удивительно глубокой. И многое из показанного ею или Гарри было интересным как для Рона, так и для самой Джинни. Но Том… Тот, кто презирает магглов как вид, кто ненавидит их образ жизни, не считает их достойными свободы – вдруг, исполняет маггловскую композицию? Странно. Он как будто прочёл её мысли. – Да, Джиневра. Догадываюсь о чём ты могла подумать. Ты умна, если знаешь, что Бетховен маггл. Но умна недостаточно, если не знаешь, что он – волшебник, живший среди магглов. Голос Тома был силой сам по себе: чистый, красивый, пропитанный странной торжественностью. Слушать его было... опасно приятно. Джинни чувствовала это кожей. Так же, как чувствовала в детстве, когда он был лишь воспоминанием из страниц дневника. – Я вообще не уверена, что знаю о нём что-то, – сумела ответить она, удивляясь собственной выдержке. – И зря. Он был великим человеком. И, я уверен, мог бы стать великим магом. Жизнь среди простых людей погубила его. Том встал. Его движения были неспешными, выверенными, лишёнными лишних эмоций. Как у хищника, не видящего необходимости спешить к добыче. Он продолжал смотреть на неё, удерживая взгляд намертво. И чем дольше длился этот зрительный контакт, тем труднее было Джинни дышать. Он взял свою потёртую сумку, не спуская с неё глаз. – Знаешь, он начал терять слух ещё в молодости, – продолжал Том, словно рассказывая что-то личное. – К зрелым годам он был почти глухим. Та композиция, которую ты прервала своим появлением, была создана человеком, который почти не слышит. Магглы на такое не способны. Он аккуратно вложил дневник в сумку, застегнул её. Казалось, что мир вокруг сжался до точки между ними двумя. Джинни стояла, словно прикованная к полу. Она знала, что рядом с Томом Реддлом любое слово или движение могут привести к катастрофе. И всё же, зная это, она нашла в себе силы задать ему вопрос. Едва слышно. – Почему ты рассказываешь это мне? – Разве это не увлекательно? – Том чуть наклонился вперёд, но остановился прежде, чем нарушить её личное пространство. Его голос был тёплым и опасным одновременно. – Знания, Джиневра. Вот что делает нас сильными. Выше других. Особенными. Вот что отличает нас от магглов. Реддл протяжно выдохнул, словно дал себе мгновение подумать. И заговорил снова: – У меня есть для тебя кое-что. Его рука вновь нырнула в сумку, а сердце Джинни едва не выпрыгнуло из груди. Она была готова ко всему – к проклятию, к смертельному заклинанию... Но он достал книгу. Старую, тяжёлую, обтянутую потемневшей кожей. Том осторожно вложил её в её дрожащие руки. Обложка казалась живой, подрагивая от прикосновения. На ней золотыми буквами было выведено название: «Оковы Времени: Тёмные Ритуалы». У Джинни мгновенно пересохло во рту. Она попыталась сглотнуть густую слюну – безуспешно. Прижав книгу к себе, гриффиндорка закашлялась от волнения. Её взгляд метнулся к лицу Тома – и перед глазами вспыхнула сцена из сна: он, дневник, кровь, удушье... Она стояла, сжимая книгу, не в силах вымолвить ни слова. Том склонился чуть ближе и заговорил тихо, почти нежно: – Спрячь её, Джиневра. Пусть это будет нашим маленьким секретом. Его глаза сверкнули в полумраке зала, как у зверя, учуявшего жертву. – Но почему ты... Я не... – слова рождались в голове, но задыхались внутри неё, выплёвываясь в реальность непонятными обрывками. Том только улыбнулся. Его улыбка была безжалостной. И в этот миг Джинни поняла: она делала первый шаг в ту самую бездну, куда Том Реддл заманивал её с пугающей лёгкостью. – Джинни! Побудь Хельгой! – оклик раздался, как спасательная сирена, и голос Фрэнка Лонгботтома в тот момент был для неё как ниточка надежды. Сердце Джинни ёкнуло от облегчения – она не стала даже оборачиваться, просто молча сунула книгу в сумку и быстрым шагом выскользнула из компании Тома Реддла, словно сбежала из клетки с драконом. Разум всё ещё был в тисках: напряжённый, тяжёлый. Мысли гудели, пульс стучал в висках, будто кто-то бил по внутренней барабанной перепонке. Уши заложило, как перед грозой. Что это было? Что он пытался сказать ей? Почему дал именно эту книгу? Было ли это предупреждением, вызовом… или угрозой? – Джинни! Лови! – голос Фрэнка в этот раз оказался совсем близко, отрезав её от болезненных раздумий, будто удар хлыста. Она опомнилась – не поняла, как оказалась уже в центре зала, среди праздничной суеты. И тут её взгляд упал на самого Лонгботтома. Несмотря на то, что она уже не раз видела его в костюме Кровавого Барона, сейчас ей пришлось напрячься, чтобы не расхохотаться: седой парик, слишком объёмный, словно надетый задом наперёд, сидел на нём как-то особенно комично, будто насмешка над самой смертью. – Что?.. Я не… – начала она, растерянно глядя на Фрэнка, но тот уже вжал в её руки стопку с репликами, и исчез так же быстро, как появился. Она даже не сразу поняла, что сжимает бумагу в груди. Но слова, сказанные им – побудь Хельгой – наконец дошли до сознания. Опять?! «Почему, Мерлин, каждый раз – я?! Киран совсем выжил из ума!» «Я убью его. Нет! Я его уничтожу!» Гнев придал ей ускорение. Джинни резко развернулась и решительно направилась к сцене. Каблуки гремели по полу так, будто предвещали конец света. Театральный зал замер. Люди расступались, чуя бурю. – Господин Янг! Вы рехнулись?! – зашипела Джинни, схватив Кирана за пиджак и развернув к себе, отрывая его от милой беседы с Делией Крауч. Киран Янг, как всегда, отреагировал мгновенно. Он был мастером смены масок: галантный поклон Делии, лёгкое движение плечами – и он уже смотрел только на Джинни, будто она была центром его вселенной. Его ладони мягко легли на её плечи, будто приручая вспышку ярости. – Вот ты где, моя главная звезда! – произнёс он с такой теплотой, будто не замечал бушующего в ней урагана. Его улыбка была ярче магических фонарей – но на Джинни это действовало как соль на рану. – Не смей, Янг. Не пытайся льстить мне, подлиза, – процедила она сквозь зубы и, скомкав листки с репликами, ткнула ими в его грудь. – Да в чём же лесть, принцесса? – развёл он руками. – Ты ведь действительно хорошо справляешься. И почему-то это сработало. Тон его был искренним, почти… бережным. Джинни почувствовала, как гнев чуть ослабевает. – Ты говоришь так только потому, что каждый раз я читаю чужие реплики. Меня используют как запасной план. – А тебя, между прочим, тоже заменяют, когда ты не можешь. «Не можешь?!» Её глаза сузились, всё внутри вновь закипело. Воздух между ними сгустился, будто натянутый шёлк, готовый лопнуть. – Но я ЕСТЬ! ВСЕГДА! – закричала она, и эхо её слов разлетелось по залу. – Я не пропустила НИ ОДНОЙ репетиции! Даже твои главные актёры не посещали так исправно как я! Голоса стихли. Кто-то перестал жевать, кто-то замер с маской в руке. Внимание было приковано к ней, и Джинни ощутила раздражение, как кислоту на коже. «Чего вылупились? Надоели… Ненавижу!» Но взгляд Кирана вдруг стал другим. Неловким? Растерянным? Он молча взял её за плечи и увёл в сторону, в полумрак кулис, где было меньше глаз. – Прости, – пробормотал он, почесав затылок. – Не хотел, чтобы так вышло. Просто всё валится из рук… – Всё в порядке, – буркнула она, расправляя смятые листы с репликами. – Хельгой так Хельгой. Всегда мечтала жить рядом с кухней. Они рассмеялись одновременно, словно впервые за весь день снова обрели человеческое тепло. Джинни понимала, что лучше ей сейчас занять себя чем-то, нежели шататься без дела и снова напороться на этот… зачаток Тёмного Лорда. Её пугал собственный интерес к беседам с ним. А ещё то, что именно Том, по сути, был чуть ли не единственным в этом мире человеком, которого она знала. Пусть он и не знал её. Могла ли Джинни из-за этого подсознательно тянуться к нему? – Кстати, что там хотел от тебя Всемогущий Величайший из Великих? Читал нотации? Он, как всегда, легко перевёл тему. Ловко. Иронично. И так… по-Кирановски. Но на этот раз её это не развеселило. Упоминание Тома отозвалось в ней пустотой. Наверное, приятнее было бы обсудить экскременты плотоядных слизней, чем его. – Да ничего он не хотел, – Джинни закатила глаза, изо всех сил стараясь показать, что разговор с Томом был ей неприятен, утомлял, отталкивал, – Я увидела, что кто-то играет. Подошла. Но он заметил меня раньше, чем я смогла сбежать. – Кстати, я тоже удивился, когда узнал, что он музыкант. Наверное, научили в детдоме. Детский дом. Это слово ударило Джинни сильнее, чем все предыдущие. Волдеморт… в совершенно ином мире. Она впервые позволила себе осознать, что всё своё детство он провёл среди магглов. Годами рос в обществе обычных людей, ничего не знал о магии, не ведал о существовании Хогвартса и вряд ли планировал захватить мир. На секунду Джинни представила его не как будущего Тёмного Лорда, а как ребёнка. Одинокого, испуганного мальчика, у которого забрали всё – и магию, и надежду. Что же должно было происходить с маленьким Томом в мире магглов, чтобы он так сильно их возненавидел? – Ладно, принцесса. Плевать на этого зануду, – Киран снова взял ситуацию под контроль. – Давай вернёмся. Как ты знаешь, мы выступаем на Хэллоуин. И Хэллоуин уже на носу. У нас осталось меньше двух недель. Всего пара репетиций. И Джинни, уже с чуть более лёгким сердцем, кивнула. В этот момент ей хотелось лишь одного – не думать о Томе. Не видеть тьмы. Просто играть Хельгу. Просто быть ею. Пока Киран вел Джинни к сцене, она шла, будто во сне, и в голове звенело: «Меньше двух недель. Всего пара репетиций». Оставалось всего ничего, какие-то две недели. Но внутри всё будто сжималось от странной тоски. Время в этом странном прошлом летело слишком быстро. Незаметно, не по-настоящему. Как песок, сыплющийся сквозь пальцы – кажется, вот он! И уже исчез… А что там, за границей времени? Что в её настоящем? В родном Хогвартсе, где остались близкие, привычные запахи и тёплые стены, дразнящие портреты, преподаватели, друзья… Гарри? Мысль кольнула сердце. Всё реже она возвращалась туда в воспоминаниях. И всё чаще – задерживалась здесь. У неё уже были друзья. Она не просто появлялась на занятиях, а действительно участвовала в них. Даже этот нелепый театральный кружок… Смешно. Ещё пару недель назад Джинни бы рассмеялась кому-то в лицо при одной мысли об участии в спектакле. А теперь – костюмы, репетиции, сцена, суета. И планы на Хэллоуинский бал. «На бал! Мерлин, что я надену?» – ужаснулась она себе. Это было неправильно. Но и слишком естественно, как будто её жизнь всегда была здесь. – Если пьеса не будет безупречной… – с пафосом начал Киран, театрально останавливаясь прямо перед ней, – О, Мерлин! – с надрывом он взъерошил золотистые волосы, – Я не получу ни одной рекомендации, и мои шансы попасть в аврорат улетят в трубу! – вскрикнул он, заламывая руки, словно трагический герой. Джинни хмыкнула. Он мечтал стать аврором. Да, она слышала это раньше, но именно сейчас – в этом его полуигривом, почти детском монологе – до неё дошло, насколько серьёзно он к этому относился. Эти очки с тонкой оправой, выправка, манера говорить – всё это вдруг болезненно напомнило ей другого человека. Гарри. Такой же свет в глазах, когда речь заходила о будущем, о защите, о справедливости. Грудь Джинни болезненно сжалась. В глазах защипало. – Эй, Джин? Ты в порядке? – голос Кирана стал мягким, он тут же отбросил комичность, настороженно заглядывая ей в лицо. – Да… Да, всё хорошо, – соврала она. – Просто ты напомнил мне одного человека. Моего друга. Очень близкого друга. – последние слова Джинни намеренно подчеркнула интонацией. Староста замер на секунду, приподнял бровь. – Гарри? – негромко уточнил он, улыбаясь чуть-чуть сбоку. «Как?!» Сердце Джинни пропустило удар, дыхание будто споткнулось. «Он знает! Откуда?!» Но Киран продолжил, совсем спокойно: – Ты упомянула его в больничном крыле. Назвала меня этим именем. Мерлин, какая же ты тогда была психованная! Выглядела как настоящая фурия, знаешь ли. Столько кричала, что я подумал – сожжешь весь замок. Даже мадам Бейли выглядела испуганной. Джинни, выдохнув, засмеялась. Немного нервно, но не настолько, чтобы это заметили. Поспешные выводы. Всегда эти поспешные выводы. Надо быть осторожнее. – Хаффлпаф! – вдруг воскликнула она с пафосом, подражая театральной манере Кирана, – Дом трудолюбивых и добросердечных! Я буду рада принять каждого, чьё сердце откроется навстречу! Киран хохотнул, хлопнул в ладоши. Рядом рассмеялись другие участники репетиции. В этот момент тревога отступила. Её прогнали смех, свет, ставшие знакомыми лица. Джинни шагнула на сцену. Словно в новую версию самой себя.

***

Голова Джинни была накрыта одеялом, будто коконом, скрывающим её от реальности – той, что звала, шептала, требовала вернуться. Внутри было душно, пряди волос прилипали к вискам, но она не замечала. Её палочка, с едва заметным дрожанием, освещала страницы – потрёпанные, обожжённые временем, но всё ещё удивительно ясные. Свет крошечного «Люмоса» отражался в зрачках, словно сама магия вглядывалась в неё, проверяя на прочность. «Оковы Времени: Тёмные Ритуалы». Эта книга словно дышала. Каждая строчка впивалась в сознание, будто змея, оставляя следы. Том Реддл дал её Джинни несколько дней назад – и с тех пор она не могла от неё оторваться. Почему он это сделал? Что знает? Что хочет внушить? Пытается ли действительно помочь… или просто играет в свою изощрённую игру? Джинни не знала. И это её пугало. Но страх – ничто по сравнению с её настоящей целью. Разобраться. Понять. Вернуться. Вернуться в своё время – в хаос, в пепел, в войну… Но туда, где её семья. Туда, где больше нет Фреда. Но всё ещё есть Рон и Джордж, мама и папа, Луна, Гермиона, Невилл и… Гарри. Где мир, даже в руинах, всё ещё был её. И если ради этого ей придётся идти по следу самого Волдеморта и спотыкаться о его ловушки – пусть будет так. Её козырь – время. Джинни уже жила в нём, сквозь него, вопреки ему. И она научится им пользоваться. Она глотала страницу за страницей, как будто от этого зависело её выживание. А может, так и было. Информация в книге была ошеломляющей. Столько знаний, которых не было даже в самых запретных книгах Хогвартса. Ритуалы, забытые заклинания, истории, о которых Дамблдор и учебники, выданные им, умалчивали. Жестокие, древние тайны, описанные так сухо, что от этого становилось только страшнее. Одно упоминание особенно врезалось в память. Инквизиция. Джинни знала, что в прошлом религиозные магглы преследовали волшебников, считая их слугами тьмы. Особенно часто такие истории она слышала от Гермионы, которая не раз шутила, что внешность Джинни вполне подошла бы для обвинения в колдовстве – пару веков назад её точно сожгли бы на костре. Но то, что она сейчас читала в этой книге, было совершенно новым и неожиданным. Оказывалось, что в XIX веке в разных странах, включая Магическую Британию, существовали тайные группы тёмных волшебников, называвшие себя «инквизиторами». Однако в отличие от маггловских фанатиков, эти инквизиторы охотились на магглорождённых, а по некоторым источникам – и на полукровок, и даже на самих магглов. Говорилось, что их деятельность была быстро пресечена, и большинство из них оказалось в Азкабане. Среди упомянутых имён мелькнуло одно – Оминис Гонт. Эта фамилия принадлежала древнему роду, к которому, как Джинни помнила, относился и Том Реддл. Странное совпадение... Неужели именно это он хотел, чтобы она нашла? Но если так – что именно она должна была понять? Джинни не задержалась на этих мыслях. Семейные драмы Волдеморта были ей безразличны. Она искала то, что имело значение – зацепку, ниточку, способ прорваться сквозь ткань времени. И вот – главы об артефактах. Многие утрачены, многие спрятаны. Некоторые – под замком в Отделе тайн Министерства. Это уже что-то. Возможно, не ключ… но хотя бы дверная ручка. Она изучала строение Отдела, вчитываясь в каждую деталь. Комнаты, скрытые за магическими барьерами. Джинни и сама была там когда-то. В будущем. Помнила, как её брат Рон пострадал там – в Комнате Ума. Сердце защемило. Тогда – они все были вместе. Сейчас – её время казалось таким призрачным, но… всё ещё таким реальным. Таким настоящим. И таким недостижимым. Комната Любви. «Самое опасное место» – гласила книга. Опасное… любовь? Джинни фыркнула. Как может такое чувство быть опасным? Но что-то внутри защемило. Она знала – любовь может сжигать. Делать уязвимым. Или спасти. Как когда-то спасла Гарри. Но вот оно – то, ради чего стоило не спать много ночей. Следующая страница. Здесь описывалась Комната Времени. Сердце девушки бешено заколотилось. Место, где время – не линия, а круг. Где хранятся маховики, неиспользованные зелья и, возможно, ответы. Не было упомянуто угроз, смертельных ловушек. Просто – комната. Пространство вне пространства. Врата. Может ли она найти там выход? Вернуться в своё настоящее? Обрести свой дом, свою реальность? Джинни не знала. Но это была первая реальная надежда за последние недели. Первое ощущение, что она двигается не по кругу, а вперёд. Сжав пальцы на корешке книги, девушка прошептала самой себе: – Я найду способ. И её голос, тихий, но уверенный, потерялся под куполом одеяла, в этой жаркой, безмолвной крепости из света и тьмы. Она жадно впитывала каждое слово, проглатывала строку за строкой, словно боялась, что книга исчезнет из её рук прежде, чем она успеет добраться до сути. Мозг гудел, будто перегруженный двигатель – пульсировал, болел, протестовал. Джинни никогда не училась с таким напряжением – ни перед школьными занятиями, ни даже в ночь перед экзаменами. Но сейчас дело было не в оценках и не в правилах. Сейчас она обязана была понять всё – быстро, точно, безошибочно. Ошибка могла стоить слишком дорого. Внезапный скрип дверных петель разорвал гнетущую тишину, как нож – тонкую ткань. Джинни резко прошипела: – Нокс! – и с резким стуком захлопнула книгу. Сердце грохнуло в груди, тело сжалось. Она, вся липкая от пота, вынырнула из-под одеяла и быстро замотала книгу в ткань, стараясь скрыть её плотнее. Никто не должен видеть, что именно она читала. Это не просто запретная литература. Это – её личный секрет. «Нельзя подставлять ни себя, ни… Реддла» – мысль вспыхнула мимолётно, как искра. И была до ужаса обыденной. Но стоило Джинни осознать это, как в груди что-то оборвалось. «Плевать на Реддла. Просто… если подставить его – подставишь и себя. Сейчас это одно и то же» – она проговорила это про себя как напутствие, как заклятие защиты. Как попытку удержать на плаву свой рассудок. Или, может, просто хотела себя утешить? Впрочем, у неё не было ни минуты на самобичевание – в комнату уже вошла Альма Финниган, и Джинни в одно мгновение должна была снова стать обычной школьницей Уизли – уставшей, скучающей по дому, корпящей над скучными учебниками. – Спит? – непривычно громковато прошептала Альма, кивая в сторону кровати Мелинды. – После квиддича? Как младенец! – Джинни натянула на лицо лёгкую улыбку, которую давно научилась делать механически. Но сейчас она вышла живой, настоящей. Даже сквозь липкую тревогу. – Слыхала новости? Её хотят сделать капитаном команды! – проговорила Альма, и только теперь Джинни заметила в полумраке, что та держит на вытянутой руке нечто… длинное и блестящее. Ткань? – Я так горжусь ею. Но она себя буквально наизнанку выворачивает ради квиддича. Джинни кивнула, но взгляд её крепко вцепился в ткань. Вопрос застыл на лице, и Альма это поняла – без слов, по-женски, по-дружески. Она подошла ближе, и Джинни напряглась, сжав одеяло покрепче, защищая свой секрет. Но Альме нужна была не книга. Тонкими пальцами она приподняла штору у окна над кроватью Джинни, впуская в комнату хрупкий, ледяной свет луны. Небо было пугающе чистым, будто октябрь забыл о своей пасмурной сущности. Ни облачка. Свет мягко скользнул по ткани, и Джинни наконец рассмотрела её – глубокий, насыщенный тёмно-зелёный цвет, атлас с тонкими чёрными кружевами. Платье. Роскошное. И явно не из тех, что шьются для девочек с именем Уизли. – Это платье? – вырвалось у неё полушёпотом. – Не просто платье, мисс Уизли! – Альма театрально взмахнула им, словно была ведущей модного показа. – Это твоё платье. На бал. После представления. Ты ведь не забыла, что у нас Хэллоуинский бал? Джинни молча смотрела на наряд. Он был не просто красив. Он был… продуманный. С любовью. – Почему зелёное? – сорвалось с губ резко, даже немного обиженно. Цвет Слизерина. Цвет Тома. Цвет опасности. – И вообще… откуда? Зачем? Альма тяжело выдохнула, будто ожидала подобной реакции. Она аккуратно повесила платье на спинку кресла у камина, расправляя подол. Джинни стало неловко. Она услышала в своём голосе ту неприязнь, которой не хотела демонстрировать. Особенно – тем, кто так старался. – Делия сшила его. Сама. Ну, или с помощью эльфов, – Альма пожала плечами. – У них остались наши мерки со спектакля. Она выбрала цвет… потому что зелёный с рыжим – это, по её словам, идеальное сочетание. Сердце Джинни болезненно сжалось. Рыжий и зелёный. Лев и змея. Свет и тьма. Она и Том. Абсурдно. Бессмысленно. И всё же – её разум продолжал рисовать эти образы. Без спроса. Без логики. И от этого было только больнее. Это просто платье. Просто бал. Просто вечер. Время, в котором она – чужая. Место, которое ей не родное. Люди, которые не знают, что творится в её голове. Здесь ей ничего не принадлежит. Но… Альма и Делия старались. Для неё. Без выгоды. Без условий. Просто потому что она для них – важна. Медленно, почти с благоговением, Джинни поднялась с кровати. Пальцы коснулись ткани – мягкой, струящейся, как вода. Она невольно улыбнулась. – Спасибо, Альма… Оно – потрясающее. И… мне очень приятно, правда. Мягкая улыбка озарила Джинни и через секунду она увидела как засиял восторг на лице Альмы – словно рождественская гирлянда. Такая искренняя радость, детская, неподдельная. Она словно заглянула за ширму всей этой жажды внимания и налёта эпатажа в характере Финниган. И увидела там – душу. Чистую. Бескорыстную. Эта живая искренность дорогого стоила. – Я примерю его прямо сейчас!

***

За кулисами стоял привычный предспектакльный гул – шорох шагов, приглушённые голоса, шелест костюмов. Но шум в зрительском зале был куда громче, громче, чем Джинни могла себе представить. День икс наступил, будто бы внезапно – хотя к нему шли долгими неделями. И всё равно – сердце колотилось, как будто Джинни собирались вытащить на дуэль, а не выпустить на сцену. Она, Мелинда и ещё несколько студентов сидели на длинной скамье в полумраке закулисья, болтали ногами в пустоту, переглядывались, лениво перешёптывались. Их роль в спектакле – третий план. Фон. Декорации с глазами. Самые ненапряжённые, самые невидимые. Но даже несмотря на это, они были важной частью. Киран считал, что каждый жест, каждая реплика, каждый персонаж – кость, создающая прочный скелет истории. Его истории. В это же время в центре сцены, за ещё закрытым занавесом кипела работа. Финальный прогон. Главные герои репетировали с болезненной сосредоточенностью, будто от этого зависело спасение мира. Реплики проговаривались с отточенной интонацией, снова и снова, как заклинания, отшлифованные до совершенства. Джинни, слышавшая эти диалоги сотни раз, могла поклясться, что теперь знает пьесу наизусть – каждую паузу, каждый жест, боль каждого персонажа. Сюжет врезался в её сознание глубже, чем она хотела бы. Это была не просто театральная постановка. Это было зеркало. Тень прошлого, что снова легла на её плечи. И хоть у Джинни было всего две ничем не примечательные реплики, она знала пьесу от первой сцены до финального поклона. История начиналась с легенды. С основания Хогвартса. Четыре великих волшебника, изгнанные и преследуемые за свои силы, решили построить школу – убежище и оплот магии. Но уже тогда, в зародыше, поселилось сомнение. Салазар Слизерин – умнейший, мрачный, проницательный – не доверял магглорожденным. Считал их угрозой. Он верил, что те, кто не родился в магическом мире, рано или поздно предадут его. Его тревога, его страх – это был вирус, заразивший здание ещё до того, как был уложен первый камень.  Остальные основатели – Годрик, Хельга и Ровена – видели в каждом, кто владел магией, прежде всего личность, не кровь. И чем выше росли башни Хогвартса, тем глубже становился разлом между ними. А потом на сцену выходила Тьма. Не выдуманная, не аллегория – настоящее древнее существо. Мара. Дух леса, который в своё время пытался помочь магглам, ведь они боялись как волшебников, так и их тогда ещё не скрытых от мира сил. Но простые люди не приняли Мару. Не поняли. Назвали чудовищем. И она, забытая магглами, изгнанная, изуродованная их ненавистью, – стала этим чудовищем. Салазар встретил её случайно, но будто бы так и должно было быть. Мара откликнулась на парселтанг. Приняла его идеи, поддержала его страхи. Они слились в стремлении очистить Хогвартс от «ненастоящих». Поцелуй скрепил их союз, но не любовь – заговор. Он не понял, что впускает в стены школы не просто союзника, а Хаос. Мара начала разрушать Хогвартс изнутри. Не физически – морально. Она поднимала сомнения, растравливала гордыню, усиливала страхи. Даже самого Салазара. И когда он понял, что не может её контролировать, было поздно. Тогда он создал Тайную Комнату. Оставил в ней Василиска – слепую, смертельную силу, которая однажды завершит начатое. И ушёл. Остальные основатели остались бороться. Финал истории был почти шекспировским. Ровена Рейвенкло – мудрая, холодная, гордая – теряла силы, когда узнала, что её дочь Елена, стремясь к могуществу, украла её диадему, дающую владельцу небывалый интеллект. Барон, влюблённый в Елену, был послан вернуть её. Но Елена отказалась. И тогда Барон убил и её, и себя. От отчаяния. От боли. От бессилия. Ровена, оставшись одна, на последних вдохах, принесла себя в жертву. Отдала всё, чтобы запечатать зло в подземельях. Но уже тогда было ясно – это лишь отсрочка. Не конец. Это было нечто большее, чем просто пьеса. Это была история. Это было предупреждение. Это было напоминание. И именно поэтому Джинни в первое время едва выдерживала репетиции. Слова врезались в мозг, будто шёпот Тома. Тайная Комната снова оживала перед её глазами. Она слышала скрежет змеиной чешуи, чувствовала холод камня, помнила, как теряла себя в тенях. Даже здесь, в чужом времени, Уизли не могла избавиться от него. Реддл. Он был на каждой репетиции. Молчаливый, безмятежный, почти безразличный. Сидел у рояля, иногда подыгрывал актёрам, иногда писал в свой проклятый дневник. Джинни так и не поняла, зачем он приходил. Но его присутствие резало воздух. Он был не зрителем – он был частью всего этого. Со временем страх притупился. Репетиции стали рутиной. История – просто текстом на бумаге. И только иногда Джинни вспоминала, что всё это не вымысел. Всё это уже происходило. И, возможно, происходит снова. Но сегодня – представление. И несмотря на второстепенность роли, Джинни чувствовала себя участницей чего-то важного. Глядя на всех этих актёров, часть из которых успели стать её друзьями, она действительно верила, что сегодня на сцену выйдет древняя магия. Это значило, что Киран Янг постарался на славу. Кстати, о нём. – Джин! Надо поговорить! – знакомый голос, горячая ладонь в волосах, и вот Джинни уже вскакивает на ноги, выныривая из своих мыслей. Киран умел быть внезапным, как гром среди ясного неба. Не дожидаясь ответа, не объясняя ни слова, он хватает её за рукав и стремительно уводит прочь от закулисной суеты. Их шаги стучат по лестнице, затем дверь гримёрки захлопывается за их спинами. – Ты что творишь, Янг?! – Джинни вырывает руку, но смотрит в его глаза – пронзительные, прозрачно-голубые, почти водяные – в них клубится паника. – До начала всего ничего! Это же твоя пьеса! Староста не отвечает сразу – только тяжело дышит, сжимает пальцы в волосах, будто надеется вытащить оттуда хоть какое-то решение. Его движения резкие, беспокойные, и Джинни внезапно понимает: он напуган. По-настоящему. – Мерлин… Всё срывается, Джинни, – наконец, выдыхает Киран, вставая прямо перед ней и обхватывая её предплечья, словно ищет в ней опору. – Элиза Нотт… Эта пустоголовая дура пропала! Никто, даже слизеринцы, не знают, где она! Лестрейндж в ярости. И, впервые, я с ним согласен. Слова отзываются гулом в её голове. Всё внутри Джинни застывает, как замёрзшее озеро. Неужели Киран, тот самый Киран, уверенный в себе, собранный до мелочей, сейчас сломлен? Где его вечный план «Б»? Где та самодовольная усмешка, за которой он так искусно прятал свои тревоги? – Мне жаль… – шепчет она. А потом, уже твёрже: – Чёрт. Если спектакль сорвётся, ты ведь не получишь свою рецензию, да? Или баллы для академии авроров? Или что там… Это так? Джинни путается в словах, но в ней живёт искреннее желание поддержать. Потому что Киран – единственный, кто смотрел на неё не просто как на странную гостью. Он знал. Он знал гораздо больше остальных. И продолжал быть рядом. – Забудь об этом, – вдруг резко отвечает он. – Аврором я стану даже без этих чёртовых баллов, я уверен. Но пьеса… Я отдал ей год. Год жизни. И если она развалится, то… Он замолкает, отпуская её руки – аккуратно, слишком бережно, пальцы скользят по ткани её пиджака, вызывая мурашки на коже. – Ты подменяла Нотт на репетициях. Ты знаешь её реплики. Пусть и не идеально, но… Джинни, пожалуйста. Выручай. Без тебя всё полетит к чертям. От неожиданности в животе Джинни урчит – громко, неловко. Она в панике. Это же безумие! Сыграть одну из основных ролей? Без должной подготовки? Без примерки костюма Элизы Нотт? Не помня некоторые сцены? И всё это только чтобы помочь Кирану Янгу? – Конечно… Конечно, я сделаю! – кивает она, глотая пересохшим ртом воздух. –Только… Я не знаю всё в точности. Но я выложусь. Потому что… Потому что ты мне небезразличен. Голова Джинни все последние дни была занята мыслями о Министерстве, о комнате в Отделе Тайн, о том, что ей обязательно нужно попасть туда, найти способ вернуться домой, в своё время. Разве этот кошмар сравниться с какой-то игрой в пьесе? Кроме того, Уизли не пропустила ни единой репетиции, потратила на спектакль много энергии, нервов, и, что важнее всего – времени. Разве она не заслужила свой кусочек славы? Заслужила. Тем более сейчас, когда Киран так смотрит на неё, и в его взгляде – не просто благодарность. Там сияет нечто большее. Необъяснимое. – Принцесса из будущего… – на лице парня появляется слабая, но такая искренняя улыбка. Такая живая. Ни намёка на его привычную театральность. – Может, ты была послана сюда, чтобы спасти меня от провала? Как бы там ни было, я безумно счастлив, что ты появилась. С тобой в Хогвартсе стало… ну, знаешь, легче, веселее. И ты всегда – всегда – помогала мне. Даже сейчас. Ты не колебалась ни секунды. Джинни ловит его взгляд, всматриваясь в каждую деталь – лёгкие морщинки у глаз, тень усталости под ними, блеск в зрачках, очки, скользящие по переносице… Он не играет. Впервые за долгое время Киран – это просто Киран. Настоящий. Уязвимый. Её друг. Тот самый Киран, который знает больше других. Тот самый Киран, который всё это время хранит её тайну. И Джинни снова видит в нём это сходство. С Гарри. В этот раз – гораздо сильнее. А потом всё происходит за одно биение сердца. Тук… Янг резко придвигается ближе, снова сжимает её предплечья – и их губы встречаются в поцелуе. Глубоком. Голом. Беззащитном. Не как прикосновение, но как падение. Он будто тонет в ней, а она – в нём. Джинни хватает его за ворот золотистого пиджака, тянет ближе, сильнее. Она увереннее, смелее, чем он. Словно в этот миг исчезает весь Хогвартс, сцена, магия и даже её миссия. Остаются только они двое – и это прикосновение, будто последнее перед концом света. Киран едва дышит, и его дыхание касается её губ, потом щеки, потом шеи. Он скользит ладонями по её бокам, пуговицы рубашки поддаются его пальцам, они замирают всего на секунду прежде чем нащупать её кожу. Джинни откидывает голову, сердце её гремит громче фанфар. – Джинни, я… – шепчет он, и она чувствует, как его голос дрожит. – Расстегни, Киран, – перебивает она, глядя ему в глаза, полные желания и тревоги. – Я хочу. И в этот момент кажется, что Хогвартс, вся эта пьеса и весь чёртов мир может катиться к чертям. Есть только он, она и их губы. Каждое прикосновение подушечек пальцев Кирана к её коже – нежное электричество. Джинни не понимает кто дрожит сильнее – она или его руки. Мужская ладонь одним движением проникает в зазор рубашки, и почти сразу – под бюстгальтер. Глаза её жмурятся от наслаждения, довольное мурлыканье вырывается из горла, когда чужая ладонь всего секунду поглаживает грудь, а потом резко сжимает. Он надавливает на самую чувствительную часть. Тело Джинни не может не реагировать. Ноги обвивают торс Кирана, она увлекает его в более глубокий, дерзкий, слишком интимный поцелуй. Язык скользит по нижней губе Янга, потом укус. Снова скольжение. Укус. Ей не удалось понять когда его рука оказалась на внутренней стороне её бедра – такая тёплая, такая уверенная… Невозможно оторваться. Невозможно, поэтому Уизли нетерпеливо подается вперёд. Она знает, что готова. Даже если потом пожалеет. Даже если все узнают. Даже если это неправильно. Она – готова. – Где Киран? – Совсем рехнулись, гриффиндорцы?! – Да плевал он на свою пьесу! Эхо возгласов из коридора. Сначала они всё игнорировали, но это не могло продолжаться вечно. Бёдра Джинни скользнули по поверхности стола, тело отдалилось от Кирана. Она прижалась своим лбом к его, смотрела прямо в глаза, пока большой палец правой руки проводил невидимую дорожку от скулы до уголка губ юноши и обратно. – Пьеса, староста, – точку в происходящем ставит сипящий и оттого смешной шёпот Джинни. – Знаю. – Киран берёт её за подбородок. Через секунду на кончике носа девушки остаётся невесомый поцелуй. – Пообещай мне, Джинни. Пообещай, что мы вернёмся к этому. – Я обещаю. Дыхание обоих постепенно начинает восстанавливаться. Джинни сползает с края стола и сразу же её дрожащие ладони начинаю расправлять юбку. Щеки пылают. Ей не стыдно, нет. Скорее обидно, что всё обрывается именно так. Она вдруг ощущает как пальцы Кирана вновь оказываются в опасной близости к её телу – он заботливо застёгивает ей рубашку. – В этот раз всё будет по-другому. – парень шумно выдыхает и дыхание его – тёплое, почти густое – оседает на шее Джинни. – Я помню как оставил тебя здесь. С Реддлом. И что-то произошло. Это была моя ошибка. – Они ждут тебя, Киран. Мы должны вернуться. Сейчас.

***

За кулисами творился настоящий хаос, нервное предспектакльное кипение, знакомое всем, кто хоть раз участвовал в школьной постановке. Альма, чуть не плача, возилась с неуклюжим париком Фрэнка Лонгботтома, который всё норовил сползти ему на глаза. Мэй Белль, Делия и близнецы в четвёртый или уже в десятый раз распевали нечто странное – смесь гимна распределяющей шляпы и пафосных речей основателей. Их голоса сливались в нестройный хор, похожий на старинное заклинание. Даже слизеринка Сильвия, всегда высокомерная и язвительная, сейчас с горящими глазами репетировала сцену со своим дружком Телониусом Розье, и тот, похоже, тоже был на взводе. И только две фигуры, словно вырезанные из иной реальности, сидели чуть поодаль, в тени остальных актёров. Джинни и Мелинда. Не участвовали в общении, не репетировали – просто были. Молчаливые, отстранённые, будто чужие в этой постановке. – Хорошенько Киран тебя обработал… – лениво протянула Мелинда, и её усмешка, почти не слышная в общем гуле, всё же точно вонзилась в уши Джинни. Та дёрнулась, словно от укуса. – Что? Что ты имеешь в виду?.. – Ну не строй из себя невинную овечку, – Мелинда перекатилась на локоть, глаза её прищурились с лисьей хитринкой. – Как он тебя уговорил заменить Нотт? Я до сих пор не верю, что ты согласилась. Что он тебе пообещал? Деньги? Пропуск в мужские спальни? Безлимитный доступ к тыквенным пирожкам? Слова подруги были как щелчки по стеклу, разбивая тонкую плёнку самообладания. Перед глазами Джинни вспыхнули воспоминания – та самая гримёрка, приглушённый свет, дыхание, скользящее по щеке. Киран – вдруг такой незащищённый, растерянный, живой. Он смотрел на неё не так, как раньше. И она... Она тоже смотрела на него иначе. Помочь ему казалось таким естественным. Почти необходимым. Их разговор. Прикосновения. Поцелуй. Ох, этот поцелуй... Воспоминание вспыхнуло жаром где-то под рёбрами, и кровь с предательской быстротой прилила к щекам. Джинни даже попыталась спрятать лицо в ладонях, будто это могло стереть ощущение. Она спрашивала себя: «Почему?». Мелинда ведь была права – Киран не предлагал ничего взамен. Ни бонусов, ни поблажек, ни даже пустых надежд. Она согласилась взять чужую роль просто так, безвозмездно. Но что подтолкнуло Джинни к этому? – Что? Пообещал?.. Ничего… – пробормотала она. Сухо. Рвано. Невнятно даже для самой себя. – Да ладно! – Мелинда издала фырканье. – За такое надо было торговаться минимум за автомат по ЗОТИ и сотню баллов Гриффиндору! Не верю. Он что-то точно сказал. Или сделал…– она прищурилась. – Или… – Он всегда был рядом... С самого первого дня... Он нашёл меня... – Мерлинова борода, Джиневра! – голос Бруствер стал твёрже, а ореховые глаза засияли почти фанатичным огнём. – Сначала ты первая из нас всех заинтересовалась дурацкой пьесой… Потом ты была на каждой репетиции… А сейчас ты согласилась помочь Янгу и подменить эту… кхм… Элизу... Просто так? Задаром? Слова были, как удары молота – глухие, точные. Мелинда говорила медленно, взвешенно, каждый её тезис всё сильнее накалял и без того запредельно напряжённую обстановку. И хотя Джинни хотелось закрыться, оборвать разговор, сбежать отсюда прочь, она молчала. Не решалась перебить. И вот, в следующую секунду, взрывается финальный аккорд. – Да ты влюбилась в него, Уизли! – Мелинда выпрямилась, хлопнула в ладоши, как будто только что разгадала древнюю загадку. Сказала громко. Чересчур громко. Так, что у Сильвии Паркинсон аж перо выпало из причёски, а один из близнецов обернулся. – Не говори ерунды! – Джинни рвано выдохнула. – В кого?! В мистера Зануду? Я?.. Осечка. Она услышала дрожь в своём голосе и поняла: это прозвучало неубедительно даже для неё самой. – Да я бы не... Слова повисли в воздухе, как нерастворённый дым, и Джинни лихорадочно рылась в собственной голове в поисках достойного ответа. Что-то, что разбило бы эту нелепую догадку. Но времени не осталось. Со сцены раздался гулкий голос директора Армандо Диппета – величественный, как гонг: он объявлял начало спектакля. И это спасло её. Мелинда вскочила, словно оживлённая заклинанием, коротко кивнула подруге и стремительно заскользила к кулисам, оставив Джинни одну – с разгорячённым лицом, пересохшим горлом и новым, пугающим чувством внутри. Ей оставалось лишь одно – думать о пьесе и постараться не опозорить ни себя, ни Кирана. Первый акт был скорее введением, прологом в их магическую драму – разрозненные сцены, где каждый из основателей Хогвартса обнажал душу через монологи. Словно заклинания, слова ложились на сцену – тяжело, точно и ярко. Годрика Гриффиндора, героя с пламенем в груди, играли братья Пруэтты – и это решение казалось почти гениальным. Киран, как будто зная их наперёд, специально прописал Годрику диалоги с самим собой: размышления, сомнения, внутренние бои между долгом и честью. В такие моменты Пруэтты выходили на сцену вдвоём. Но даже когда они выступали в одиночных сценах по очереди, зритель не чувствовал замены – Джозеф и Игнатиус двигались одинаково, говорили с одинаковым огнём, жили одним пульсом. Казалось, что это не два актёра, а один человек, разделённый на двоих, исследующий глубины своего сознания. Из-за кулис Джинни слышала, как после их сцены зал буквально взорвался аплодисментами. Это был восторг, восхищение, катарсис. Совсем иное впечатление оставляла румянощёкая, тёплая, как летний мёд, Мэй Белль Аббот. В роли Хельги Хаффлпаф она оставалась самой собой. Единственное что различало её и её персонажа – общительность. Хельга, как одна из центральных фигур пьесы, говорила много и делала это уверенно, а вот Мэй Белль в реальной жизни воспринималась окружающими молчаливой, скромной девочкой. Но на сцене ей удалось показать себя с совершенно новой стороны. Джинни, хоть и заменяла её на одной из последних репетиций, только сейчас смогла разглядеть полноту и яркость этой роли. Хельга была оплотом света, доверия, справедливости. Она – жёлтая как само солнце, олицетворяла собою свет и несла девиз – «Каждый заслуживает шанса на исправление». Этот персонаж больше всех метался когда пришёл час конфликта между основателями. Хаффлпаф верила, что Салазара можно наставить на верный путь, но его угроза и поддержка Мары были сильны настолько, что даже этой миролюбивой женщине в конце концов пришлось принять сторону Ровены и Годрика. А вот Ровена была совсем другой. Вернее, Делия Крауч – та, кто воплотила её на сцене. В ней была удивительная смесь утончённости и ледяного спокойствия, как будто её душа закована в тонкий, сверкающий лёд. Она была из тех девушек, на которых засматриваются с восхищением, но не осмеливаются заговорить. Впечатляюще красива, с безупречно поставленной речью и сдержанными манерами, Делия казалась загадкой, к которой даже не хочется подбирать ключ – слишком уж пугает возможность не найти ответа. В Хогвартсе её побаивались – не потому, что она была злая или высокомерная, а потому что рядом с ней каждый ощущал себя как будто под микроскопом: разобранным, проанализированным и молча отвергнутым. Она училась отлично, но при этом категорически не выносила командной работы. Если даже весь класс объединяли в группы, Делия неизменно обращалась к преподавателю с просьбой работать одной. И ей позволяли. Всегда. Её отстранённость была почти аристократичной, и лидерских качеств в ней, казалось, не было и в помине. Но Джинни, изучив пьесу полностью, почувствовала: вопреки характеру актрисы, сама Ровена Рейвенкло – настоящая лидер. Не властная и не вспыльчивая, как Годрик, не добросердечная и мягкая, как Хельга. Её силой была логика. Холодная, непоколебимая рассудительность. Именно она, в самые критические моменты истории, принимала самые трудные решения, отрезая эмоции как лишнюю деталь. Но в финале судьба обрушивается на неё сильнее, чем на кого-либо: она теряет дочь – не только физически, но и душевно, не успев обнять её в последний раз, не услышав извинений за предательство, не попрощавшись. Это была потеря, о которой невозможно кричать. Только молчать. Несмотря на разницу между актрисой и её героиней, Делия сыграла Ровену потрясающе. Это была не просто роль – это было вживание, почти растворение. Впрочем, чему тут удивляться? Она была одной из немногих, кто не пропустил ни одной репетиции. Как и Джинни. Последняя как раз возвращалась со сцены, где произнесла свои две реплики в роли ученицы номер шесть, и теперь её ждала самая сложная часть – втиснуться в костюм тощей Элизы Нотт и сыграть злополучную роль Мары. С лицом, полным угасающей надежды, Джинни бросала тревожные взгляды в толпу суетящихся студентов-актёров в надежде найти Элизу – ту, кто должна была играть эту сцену вместо неё. Но Элиза не появлялась. Ожидаемо. Мелинда и Джинни уже стояли за тонкой тканевой ширмой. Первая сражалась с застёжками платья второй. Светло-зелёный наряд был покрыт изумительной объемной вышивкой – цветы, листья, крошечные жучки и паучки, почти живые, максимально реалистичные. Волшебные. Платье сливалось с кожей Джинни, бледной и слегка зеленоватой из-за бессонных ночей. И это создавало иллюзию обнажённого тела. В тусклом театральном свете она действительно казалась лесным духом – живым холстом, на котором природа рисовала свою причудливую фреску. Именно такой Мару описывал в своей пьесе Киран Янг. – У тебя грудь большая, Джин, – прошептала Мелинда, наклоняясь к уху с усмешкой, но без явной доли зависти. – Это у Элизы она просто отсутствует, – фыркнула Джинни, закатывая глаза и изо всех сил втягивая живот, выпрямляя спину так, словно собиралась взмыть в воздух на метле. – Готово! – воскликнула Мелинда, застегнув последнюю пуговицу. – Честно, ощущение, будто мы пытались натянуть на тебя платье десятилетней девочки. Тесная ткань сжимала тело, не давая вдохнуть полной грудью. Джинни согнула колени и согнулась сама с такой тяжестью и дискомфортом, будто несколько часов занималась серьёзным физическим трудом. Краем глаза она заметила своё отражение, и, как оказалось, со стороны платье выглядело на ней удивительно хорошо – подчёркивало фигуру, но не предательски обнажало. Вряд ли кто-то невооружённым глазом заметит, что оно ей не по размеру. А даже если и так, помимо этого зелёного чуда поверх должен был быть ещё и плащ – такого же цвета, воздушный, как туман. Он должен был скрыть уязвимость обнажённых плеч. И, может быть, скроет её волнение. – Эй… ты как? Всё нормально? – всегда твёрдая и уверенна, но сейчас такая нежная ладонь Мелинды легла ей на спину, заставляя резко выпрямиться, возвращая в реальность. Джинни шумно выдохнула, сглотнула. Внутри неё всё болезненно сжалось. И это не было метафорой душевных терзаний – Джинни и правда ощутила жгучую боль под рёбрами. – Да… вроде бы… – прошептала она, и, помолчав, добавила: – Мне нужно в уборную. Скоро вернусь. Кулаки сжались до побелевших костяшек – они вцепились в ткань платья, скомкав подол, как будто только оно мешало дышать. Джинни, не чувствуя под собой ног, рванула к выходу из закулисья, петляя мимо шепчущихся актёров, яркого света и множества теней. Она мчалась по ступеням, будто за ней гнался демон – невидимый, но мучительно реальный. Шаги были короткими, срывались в неровную дробь – платье, к счастью, не было пышным, только струилось по её ногам, мягко шелестело, поблёскивая от света факелов. И всё же оно цеплялось за колени, словно тоже хотело её остановить. Её бросило в жар, потом в холод. Лицо блестело от пота, виски болели так, будто их стягивала тугая повязка, волосы прилипали ко лбу и щекам. Внутри нарастало невыносимое жжение – словно кто-то вылил в желудок чашу кислотного зелья. Горло непроизвольно раскрылось, и каждый вдох становился мучением. Она судорожно хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на сушу. Коридор встретил её мёртвым эхом и полумраком. Первая попавшаяся уборная оказалась пуста, и это было почти удачей. Джинни толкнула дверь одной из кабинок ногой, и, не раздумывая, рухнула на колени. Кафель впился в кожу, ледяной и равнодушный. И тут её вырвало – резко, громко, с такой силой, что в глазах потемнело. Горькая, едкая масса ударом вырвалась из горла, обожгла нёбо, нос – всё нутро вывернулось наизнанку. Казалось, она отдала больше, чем могла: не только остатки обеда, но и часть души. Судорожно дрожащими руками Джинни схватила волосы и попыталась собрать их в пучок. Пальцы скользили, не слушались, и всё равно несколько прядей оказались забрызганы. Её начало трясти – не от слабости, а от ужаса. Всё казалось неправильным, чужим, мерзким до глубины костей. Через минуту, еле стоя на ногах, она поднялась, сдерживая новую волну тошноты. Глаза остановились на ладонях. На них – клочки рыжих волос. Не одна, не две – десятки тонких, спутанных, липких от пота и рвоты волосинок. Тело покрылось мурашками. Холод пробежал по позвоночнику, словно ледяная змея. – Нет… – прошептала она, отступая к стене. – Нет-нет-нет… – Она качала головой, словно пытаясь вытряхнуть панику из черепной коробки. – Не снова… не сейчас… пожалуйста… В висках стучало. Внутри всё клокотало – страх, отвращение, слабость. Как будто весь этот момент, вся её жизнь сжалась в одно маленькое, отвратительное «сейчас», где она – беспомощная, грязная, слабая, на холодном кафеле, боится не рвоты… а того, что она может значить. Джинни понимала – нельзя это игнорировать. Не снова. И сразу – рывок к раковинам. Он был настолько стремительным, что Джинни показалось – она не бежала, а аппарировала. Пространство между унитазом и зеркалом будто исчезло –осталось только дрожащее отражение и она сама, потерянная, ослабевшая. Впившись взглядом в собственное лицо, Джинни с трудом узнала себя. Бледность была пугающей: не просто фарфоровая кожа, а зеленовато-серая, как у больного, которого уже не спасти. Губы – потрескавшиеся, покрытые тонкой белой пленкой. Они дрожали, как у человека, которого только что вытащили из ледяной воды. Пальцы, дрожащие и безвольные, поднялись к волосам. Она попыталась пригладить их, словно простым жестом можно было восстановить порядок в голове и теле. Но едва ногти коснулись прядей, как те начали осыпаться. И снова – не один-два волоска – а целые клочья. Липкие, спутанные, безжизненные. Они падали на белоснежный кафель, как мёртвые насекомые, оставляя следы ужаса на каждом квадратном сантиметре пола. – Нет… – прошептала Джинни, задыхаясь. – Не снова… Сдавленный стон вырвался из горла – не как звук, а как судорога, спазм души. Она снова взглянула на руки. Они были влажными от пота, будто покрыты слизью. И в этом липком свете... казались почти прозрачными. Или… не казались? Кожа, сосуды, ногти – всё было на месте, но каким-то образом не здесь. Сквозь них просвечивал кафель, трубы, металлическая ножка раковины. Словно она – не человек, а тусклое, дрожащее воспоминание. Призрак. Взгляд дёрнулся вверх. В зеркале, за тонкой пеленой грязи, смотрело что-то… не она. То, что увидела Джинни, не имело жизни в глазах. Не имело сути. Лицо выглядело так, будто его слепили из холодного воска, а потом оставили на слишком долгую ночь в сыром погребе. Глаза стеклянные, скулы запали, кожа неэластичная, тонкая. А тело… полностью прозрачное. Это была не девушка – иллюзия, гротеск, предсмертное эхо. Тень самой себя. Джинни затрясло. Тело дергалось рывками – как будто не подчинялось командам мозга. Она начала хватать себя за плечи, за грудь, за живот, словно проверяя – есть ли там ещё плоть, есть ли тепло, есть ли хоть что-то. Но под ладонями – ничего. Ни мягкости кожи, ни привычного пульса. Только пустота. Она рыдала, давя в себе каждый звук, каждый вздох. Слёзы текли по щекам, как будто лицо плавилось. «Я – призрак? Меня больше нет?». «Дура. Глупая Джинни». «Ты идиотка. Ты просто… идиотка, Уизли». Даже собственные мысли были против Джинни. Всё стало неестественным. Ненастоящим. Не из этого мира. С трудом она дотянулась до крана и включила холодную воду. Хлесткая струя срывалась вниз, как будто торопилась убежать. Джинни склонилась, жадно начала пить – глотки были рваными, отчаянными. Как у зверя. Вода была ледяной, почти болезненной, но она надеялась, что так можно вернуть себе реальность. «А вдруг я умерла? Вдруг меня убили» – мысль ударила, как пощёчина. – «Я – привидение. Застряла здесь, в этом мордредовом замке. Как Плакса Миртл. Никому ненужная, больная на голову… Пришли из ниоткуда и уйду в никуда. Я с ума схожу…». С усилием, как будто руки стали каменными, она заставила себя отстраниться от раковины. В зеркало гриффиндорка посмотрела с опаской. Его поверхность была покрыта пятнами – отпечатками чужих пальцев, засохшими брызгами воды, разводами мыла. И сквозь это грязное стекло её лицо наконец начало проясняться. Цвет кожи возвращался. Очертания стали отчётливее. Сердце билось ровнее. Она осторожно провела ладонями по щекам, шее, плечам. Нащупывала. Исследовала. Искала доказательства собственного существования. Холодные, липкие пальцы скользили по коже, возвращая ей право быть живой. Но ноги… Ноги не слушались. Они предательски подгибались. Джинни тяжело, с хрипом, повисла на раковине, вцепившись в неё. Металлический край врезался в ладони, а внутри скапливался такой ком боли и паники, что казалось – сейчас её разорвёт. – Мерлин… Что со мной… – прошипела она. Горло было сухим, в нём всё ещё стоял горький, кислый привкус рвоты. Голос вышел сиплым, как у старика, словно сквозь гортань протащили наждачную бумагу. С трудом Джинни снова зачерпнула воды. Сделала глоток, прополоскала рот и выплюнула. Потом закрыла кран – медленно, как будто любое движение может причинить вред. Она начала поправлять волосы, старалась работать с дыханием, как вдруг… – Эй! – раздался голос. Мужской. Он бился о стены, отскакивал эхом. – Здесь кто-нибудь есть?.. Тело сжалось и покрылось мурашками мгновенно, будто Джинни резко выбежала на мороз в лёгкой одежде. Она практически бесшумно сделала несколько широких шагов и быстро оказалась в туалетной кабинке. – Коллопортус! – кто-то тихо, но чётко проговорил запирающее заклинание. Как только до слуха снова дошли чужие слова, ей пришлось воспользоваться этой короткой секундой чтобы прикрыть за собой дверь и остаться незамеченной. Этот голос… Том Реддл. Тембр, тягучий и густой, как патока, затягивал сознание. В нём была кладбищенская сырость, пыль веков и обещание чего-то дурного, мрачного и неизбежного. Джинни бы узнала его голос даже в бреду, даже в кошмаре. И этот кошмар сейчас стоял за тонкой перегородкой. Но осознание его присутствия доходило до Джинни постепенно. Слишком медленно. Не зная куда себя деть, она взобралась прямо на ободок унитаза, чтобы никто не увидел её ноги в зазоре между полом и дверью, а руками упёрлась в стены кабинки для пущего равновесия. Раз уж скрываться – скрываться до конца. Её не интересовало что привело Реддла в дамскую уборную – не должно было. В мозге пульсировали лишь самые важные установки – спастись, не попасться ему на глаза, вернуться в актовый зал как можно скорее и довести эту чёртову пьесу до конца. Мысль о том, что роль Мары – проклятая уже переставала казаться столь абсурдной. А что? Сначала на выступление не явилась играющая её Элиза Нотт, а теперь и замена в лице Джинни была загнана в угол, словно беспомощное насекомое. – Экспеллиармус! – звонкий голос Тома хлестнул воздух, как кнут. Джинни поморщилась от страха, думала, что вот-вот окажется в его лапах. – Что ты творишь? – раздался другой голос. – Ты хотел поговорить, Том! Верни мою палочку! Киран. Киран Янг. И тишина. Жуткая, вязкая, как сырая вата. А потом – щелчок. Маленький, незначительный. Как если бы кто-то щёлкнул костяшками пальцев. Затем – вопль. Не крик. Не стон. Это был раздирающий, гортанный вой, наполненный животной агонией. Киран не просто страдал – он разлагался в этом крике. Что бы Том ни делал, он делал это без слов. Бесшумно. Хладнокровно. С наслаждением. Он не произнёс ни единого заклинания и Джинни поняла – это невербальная магия. У неё задрожали руки. Пот скатывался с висков и лба, стекал по щекам, по подбородку – и капал вниз, на холодный кафель. Внутри всё сжималось – словно кишечник пытался сам себя переварить от ужаса. Желудок скрутило в судороге, и только воля удерживала Джинни от очередного приступа рвоты. И вдруг – хруст. Сухой, пугающе знакомый. Как если бы кто-то медленно ломал охапку сухих веток. Только это были не ветки. Это были кости Кирана. Джинни зажмурилась, но звук вонзался в уши, пробирал до зубов. Они начали скрежетать сами собой, и она больно прикусила язык, почувствовав вкус крови. Ещё хруст. И ещё. Всё громче. Всё ближе. Как будто прямо под её ногами кто-то ломал человека. Каждый новый щелчок – как плеть по нервам. Попытка абстрагироваться провалилась: ей хотелось кричать, рвать себя на части, чтобы не слышать, но звук был внутри неё. Он оставался даже когда всё стихло. И вот – вой. Бешеный, звериный, рвущийся из глотки Кирана, будто он уже не человек. Не слова, не мольбы – только первобытный рёв боли. Он боролся. Он пытался не сдаться. И это было, пожалуй, самым невыносимым. Потому что его сила воли ничего не меняла. Потому что даже в этой борьбе Киран умирал – медленно, мерзко, болезненно. Придёт ли кто-то на помощь? Услышат ли учителя? Студенты? Джинни знала ответ. Никто не придёт. И если она выдаст себя – следующей будет она. Пустые, бессмысленные вопросы. Том Реддл не был глупцом. Наверняка, он уже успел наложить заклинание немоты на помещение – ни стон, ни вскрик, ни даже запах крови, от которого мутило, не вырвется наружу. – Прекрати! Реддл, прекрати это! – крик, больше похожий на рвущийся из горла хрип, разорвал воздух. Джинни невольно согнулась, её живот скрутило. Она наклонилась к ободку, снова инстинктивно пытаясь удержать рвоту, уже подступающую к горлу. Отвращение будто было физическим – липким, как пот на спине, как кровь на кафеле. Страдания Кирана стали невыносимо громкими. Это был не просто крик – это была мука, оголённая до предела. Казалось, в один момент лопались не только его связки и кости – лопался сам человек. Хриплое, изуродованное дыхание чередовалось с булькающими звуками – он захлёбывался. Джинни слышала это отчётливо. Он захлёбывался собственной кровью. А звуки – они становились всё более невыносимыми. Влажный хруст, будто кто-то разделывал сырое мясо, перемешивался с жутким чавканьем, словно плоть кто-то мял руками. И в этом месиве звуков – вонь. Она больше не чувствовала запаха мыльной пены, которой пах туалет всего несколько минут назад. Нет. Теперь воздух был пропитан тяжёлым, вязким металлическим ароматом. Каждый её рецептор ощущал это. Чужая кровь. Кирана буквально разрывали на части. И Уизли это знала. Не догадывалась – знала. Она слышала, как его тело трескается, как кости выходят из суставов, как плоть рвётся и влажно шлёпается о пол. Ужас был таким физическим, таким невыносимым, что хотелось вырвать себе уши, лишь бы не слышать. А потом – снова голос. – Прекрати! Реддл, прошу… – эти слова были слишком жалкими, слишком отчаянными. Слишком не Кирана. Тот, кто всегда держал подбородок выше, кто даже перед слизеринцами не сгибал спину… Сейчас – умолял. И это было самое ужасное. Джинни дрожала, как от холода, как от лихорадки. Она уже не различала, откуда льётся пот – со лба, со спины, с ладоней. В каждом вдохе она чувствовала смерть. Не ту, что приходит тихо. А ту, что рвёт, ломает и стирает личность, превращая тело в мешок с костями и мясом. Складывалось впечатление, будто Кирана мучали непростительным круциатусом, раз довели до такого состояния. Но, конечно, это был не круциатус. Том Реддл не глуп, он знал, что в Хогвартсе подобные заклинания более чем просто недопустимы. Любого нарушителя в стенах школы работники министерства разыщут за считанные минуты. Он понимал, что таким – дорога в Азкабан. Так что его методы были куда более изощренными: мучить, пытать, выбирать заклятия попроще и порождать из их примитивности нечто ужасающее – методы издевательств, которые заставят любого вывернуть желудок наружу. Даже сейчас, на раннем этапе формирования своей идеологии, Тёмный Лорд не убивал быстро – он растягивал момент умирания. – Ты… грязный маггловский ублюдок, – голос Тома был уже не бархатистым, как прежде, а исказился до безобразия: низкий, с хищной хрипотцой, словно дьявол шептал в ухо. В нём слышалась удовольствие, порочное, больное, неприкрытое. Голос был слишком громким, слишком живым… пугал до безумия. – Как… как и ты, Реддл… – прохрипел Киран. Его голос был еле слышен – больше походил на выдох умирающего. Слова давались ему с невыносимым трудом, словно они рвали изнутри и лёгкие, и остатки воли. Джинни уловила слабое, почти незаметное шуршание – жалкий звук плоти, скользящей по кафелю. Киран, должно быть, пытался перевернуться, найти угол, в котором сможет не захлебнуться собственной кровью. Пузырящийся хрип, странное бульканье – дыхание, идущее сквозь жидкость. Он захлёбывался. Его собственная кровь хлестала из носа, рта, возможно – из пробитого лёгкого, пачкая пол, стены, всё вокруг. Запах… этот тошнотворный металлический привкус – вонзался в ноздри Джинни, словно нож. С каждым вдохом ей становилось хуже. – О, посмотрите-ка! – воскликнул Том, театрально хлопнув в ладоши. Он хохотнул – коротко, мерзко. Но внезапно голос стал подозрительно тихим, спокойным, почти ласковым, как у хищника, мурлычущего перед прыжком. Джинни поняла – он подошёл к Кирану. – Староста пытается задеть за живое… Гордый гриффиндорский лев… Ты – жалкая пародия на волшебника, Киран Янг. И ты не заслужил даже прикасаться к волшебной палочке. – Ты сам… полукровка… – пробормотал Киран. Его губы, должно быть, прилипли к холодному каменному полу или к стене, потому что голос звучал глухо, будто проходил сквозь ткань или плотно сжатые зубы. – Заткнись! – рявкнул Том, и в следующую секунду раздался мерзкий, влажный звук – как если бы кто-то рвал мясо. Он что-то сделал. Снова. Джинни понимала что Волдеморт мучает её друга, даже не марая рук. Киран завыл. Дикий, нечеловеческий стон боли уже в который раз пронёсся по комнате. Он бился, изгибался, ногтями, должно быть, царапал пол в отчаянии, будто пытался выбраться из собственной агонии. Но уже не умолял. Не просил. В нём не осталось слов – только животная боль. – Не смей мне перечить! – заорал Реддл, – Я не такой, как ты! Я не безвольная скотина! У Джинни закружилась голова. Её вырвало – снова. Она зажала рот, сжала зубы до боли, но это не помогло. Слёзы резали глаза, она задыхалась. Смесь запаха крови, рвоты и пота смешалась в едкое облако. Казалось, каждый вдох причинял физическую боль. И голос… этот голос. Он был тем самым. Тем, который она слышала в Тайной комнате в 1992 году. Уверенный, ледяной, хладнокровный до ужаса. Без грамма сочувствия. Без сомнений. Только абсолютная, отвратительная уверенность в своей правоте и превосходстве. – Знаешь, Киран… – голос Реддла был обманчиво мягким, как у любимого учителя, который собирается сломать ученика словами. – Между нами есть одно различие. Я знаю свою историю. И я ненавижу своего маггловского папашу. Мне омерзительно даже произносить его имя. Приятно знать, что он гниёт под землёй, кормя червей. И такие, как он… такие, как ты и твой папочка… заслуживают той же участи. Хочешь, я позволю твоему отцу выкопать себе могилу заранее? Я слышал, магглы любят пачкать руки. Почему бы не дать ему шанс почувствовать вкус собственной смерти? Он ходил по комнате, шаг за шагом, словно хищник, изучающий добычу перед последним ударом. Его ботинки хлюпали по разлитой крови, и каждый шаг отдавался в голове Джинни, как выстрел. Хлюп. Хлюп. Будто по лужам из внутренностей. Джинни больше не слышала Кирана. Ни шороха, ни стонов, ни слов. Только мерзкое молчание, которое пугало ещё сильнее. Молчание, кричащее о гибели. Лицо её было мокрым – уже не от пота. Слёзы лились, не останавливаясь. Она кусала губы до крови, сдерживала всхлип – каждый звук мог выдать её. Но в голове начала пульсировать одна мысль. Её нельзя было остановить: он умер. Или умирает. Если она не выйдет – он погибнет. Возможно, уже поздно. Но сидеть и бездействовать – значит быть соучастником. – Да, принцесса? – голос Тома прозвучал громко, почти весело. Он знал. Он всегда знал. И он использовал это слово – «принцесса». То самое, которым звал её Киран. Он измывался над ней, даже не видя. Сердце Джинни пропустило удар. – Джиневра, выйди, пожалуйста, – с напускной вежливостью произнёс он. – Как долго ты собираешься прятаться там? Мир перед глазами Джинни разлетелся вдребезги. Всё поблекло: и тошнотворный запах рвоты, и приторная медная тяжесть крови, и солёные слёзы, обжигающие распухшие щеки. Ощущение дрожи в пальцах – как будто каждую кость облизал ледяной ветер – тоже исчезло. Осталось только одно: больное, будто удар по виску, осознание – он знал. Всё это время Том Реддл знал, что она здесь. И, зная, устраивал своё жестокое шоу. Дверь кабинки со скрипом открылась. Звук был такой громкий, такой режущий, что Джинни взвизгнула – жалко, надрывно, почти по-животному. Её голос звучал искажённым, сорванным, хриплым, словно выдранным из чужого горла. Каждый шаг казался мучительно долгим, будто она шла не по плитке, а по битому стеклу. Но она всё равно шла. Шла и боялась поднять глаза. Боялась увидеть то, что её разум уже успел выстроить по крикам, влажным хлюпающим звукам, шумным ударам и душераздирающим стонам боли. Но ей пришлось. Киран лежал, прислонившись к стене, холодной и серой. Его лицо было скрыто – только затылок и кровавые пятна на русых волосах. Одежда насквозь пропиталась кровью, и под слабым светом ламп кровь казалась густо-чёрной, как нефть. Он был полусогнут, скрючен в позе беспомощного зародыша, сливаясь с лужей багровой жижи под ним в одно мерзкое месиво. Джинни инстинктивно сжала кулаки – настолько сильно, что ногти прорвали кожу, оставляя болезненные, кровоточащие полумесяцы на ладонях. Снова. Она не плакала. Не могла. Боль и страх уже вытеснили все слёзы. Она перевела взгляд. Том стоял рядом. Чёрная мантия, ослепительно белая рубашка, отутюженные брюки, галстук. Идеален. Безупречен. Невозмутим. Он был похож на статую – ангельски красивую, безжизненную, бездушную. Только ботинки выдавали его. Они были мокрые, покрытые кровью – алые потёки застывали на кожаной поверхности, как зверские поступки на полотне его души. – Не молчи, Джиневра, – произнёс он спокойно, будто вёл обыденную беседу, – Мне нужна оценка. Тебе понравилось шоу? – Я… – но голос подвёл её, и горло защекотало от тошноты. – Ты так долго оставалась зрителем, – прервал он, делая шаг к ней. Один. Но этого хватило, чтобы Джинни отпрянула, сердце застучало в ушах как барабан, – И я, поверь мне, очень старался тебе угодить. Вызвать эмоции. Она хотела ответить, но тут увидела – Киран пошевелился. Лёгкая дрожь в его теле, почти неуловимая, но… он жив. – Киран… – Джинни рванулась к нему, не замечая, что уже готова ступить в кровавую лужу, но Том встал на её пути. Он просто протянул руку – и её бросило назад, как куклу. – Он не умер, Том. Дай мне пройти. – Он не очнётся. – его голос был бархатным, почти обволакивающим. Но в нём ощущалась насмешка. – Я видела. Он двигался. Прошу тебя. – Он жив, – сказал Реддл, – Но только пока. Эти слова… Они показались ей ужасно знакомыми. Как дежавю, но зловещее. Будто она уже слышала это когда-то… очень-очень давно. И сердце резко сжалось, словно предупреждая: ты теряешь время. Он умирает. Джинни сорвалась, попыталась обойти Тома, хоть и знала, что это – самоубийство. Её платье зашуршало, и она готова была запачкать его, упасть на колени прямо в лужу крови, сделать всё, лишь бы Киран остался жив. Но Реддл перехватил её руку. Жёстко. Больно. До онемения. Он тянул назад, заставляя её стоять лицом к нему. – Том, прошу… – дрожащие губы, предательский блеск слёз в глазах, – Пожалуйста, не дай ему умереть. Я сделаю что угодно… – О, тише. Не унижайся, Джинни, – он усмехнулся, криво, дерзко. – Мне больше нравится, когда ты сопротивляешься. Когда огрызаешься. Так интереснее. Глаза Джинни вспыхнули. Ещё мгновение назад бледное и почти неживое лицо девушки вдруг стало ядовито-красным, как воспаление. Она сжала губы в тонкую полоску и выдернула запястье из хватки Реддла. – Вот так, хорошо, – он всё ещё не стирал ухмылку с физиономии. – Ты сумасшедший! Мерлин, ты болен! Тебя нужно цепями сковать и запереть в Мунго! Джинни кричала об этом так, будто изначально не знала каким человеком являлся Волдеморт. Будто в ней горел слабый огонёк надежды и Том только что собственноручно потушил его каплями чужой крови. – Не драматизируй. Не убью я твоего ненаглядного, – Том отмахнулся, повернулся к Кирану и медленно пошёл к нему. Тот пытался перевернуться. Джинни сдавило желудок. Это не было телом – это была груда сломанного мяса. Пальцы рук Кирана – изогнуты под нечеловеческими углами, левое плечо гораздо ниже правого, будто вовсе оторвано от тела, лицо покрыто слишком большим количеством крови, чтобы рассмотреть черты, но даже так она могла понять, что его губа была разорвана. Из голени что-то торчало – кость? Нет… Она отвела взгляд, иначе просто вырвет прямо здесь. – Видишь ли, Джинни, убить его мне хотелось бы больше всего, – лениво произнес Реддл, с неприкрытой брезгливостью ткнув его носком ботинка. Киран простонал – глухо, как животное. – Но дело в том, что этот ублюдок слишком много знает. Он может быть полезен мне. Услышав это, Джинни попыталась сглотнуть, но во рту было сухо от первобытного страха. Она спрашивала себя, для чего Том делал всё это, если не хотел убивать Кирана, но озвучить вопрос вслух боялась. А вдруг передумает? – Он умрёт. Посмотри на него, Том! Мерлин, ты сделал из него кровавое месиво! – Остался один нюанс, – Том достал палочку, – Я сотру это из его памяти и тогда… пусть с ним возятся колдомедики. – Нет… – Киран вдруг завыл. Этот звук был нечеловеческим – в нём булькала кровь, но ещё билась выходящая наружу жизнь. – Нет? – с наигранным интересом переспросил Реддл. – Не надо. Я... я никому не скажу... Том засмеялся – коротко, глухо, с каким-то склизким удовлетворением. Но убрал палочку. Брови Джинни поползли вверх от удивления. – О, да ты больной извращенец, Янг, – Реддл сделал шаг назад, чтобы не стоять в кровавой луже, – Видно, что маггловского в тебе гораздо больше, чем я думал. Сохранить в памяти такое, надо же… – Ты… ты сделаешь это? – Джинни вдруг подала голос, поражаясь собственной такой глупой и неуместной сейчас смелости. – Но почему? – Пусть дрожит, когда видит меня в коридорах. Пусть знает кем он является, – объяснил Том и вновь перевел взгляд на Кирана. Дрожь в его теле уже начинала походить на конвульсии, – Если кто-то узнает, то я разорву твоего паршивого маггловского отца и заставлю тебя смотреть. Джинни обняла себя руками. Ей казалось, она не чувствует пальцев. Только холод. Он леденил кость. Она не знала что делать, куда податься, что говорить. Один неверный шаг – и они с Кираном погибнут. Было страшно даже шевелиться. – Пьеса…Джинни… – прохрипел Киран, и вместе с его словами из уголка рта вытекла пена с кровью. – Иди, – приказной тон Тома был настолько ледяным, что Джинни почувствовала этот холод физически, – Заканчивай вашу жалкую пьесу, а я разберусь с твоим… «принцем».

***

Джинни стояла за ширмой, напротив высокого пыльного зеркала, вцепившись пальцами в край туалетного столика. Каждый мазок крема, каждое прикосновение кисточки были отчаянной попыткой замаскировать не просто усталость, а последствия – слёзы, страх, кровь, холодную тень ужаса. Лицо становилось аккуратнее, чище, но глаза… глаза всё равно выдавали бурю внутри. Там, за зрачками, раз за разом вспыхивали жуткие образы – изломанное тело Кирана, алый, безумный оскал Реддла, пятна крови, в которые будто погружалось всё её естество. В ушах то и дело прокатывался стон, жалобный, будто застрявший между мирами, а в горле всё ещё тянуло металлическим привкусом крови. – Грим тебе не поможет, – голос раздался резко, будто кто-то швырнул на пол тарелку. Джинни вздрогнула и быстро обернулась. Позади стояла Сильвия Паркинсон. Её образ, как всегда – безупречно причесанный, губы яркие, взгляд холодный. Но сейчас Джинни даже не почувствовала ни страха, ни злости. Лишь облегчение, что это не кто-то хуже. – Чего тебе надо? – голос Джинни прозвучал глухо, почти устало. – Мерлин, ты выглядишь как дохлая крыса. Ты что, и правда собираешься выйти на сцену? – Сильвия вскинула бровь, с усмешкой рассматривая её. – Сгинь, Сильвия. Не до тебя, – выдохнула Джинни. Когда-то она дрожала при одном звуке её шагов. Когда-то ненавидела себя за слабость, когда та тянула её за волосы или подстрекала других к заклинаниям, к унижениям. Она помнила каждый шрам – физический и ментальный. Но сейчас всё это казалось жалким на фоне кровавой картины, которую она больше не могла выжечь из своей памяти. То, что сделал Том… то, что он сотворил с Кираном… Это затмевало всё. – Как ты смеешь, сквиб?! – яростно прошипела Сильвия, приблизившись вплотную. В зеркале отразилось её перекошенное от презрения лицо. Джинни не шелохнулась. – Напомнить тебе твоё место? Ресницы дрогнули. Челюсть задёргалась – нервно, как у загнанного зверя. Но голос Джинни остался ледяным. Она медленно достала палочку, развернулась и коснулась её кончиком безупречной бледной щеки Сильвии. – Тебя когда-нибудь пытали сквибы, Паркинсон? – голос её был почти шепотом. – Мне было бы очень лестно быть твоей первой. Сильвия отшатнулась, вытирая щёку так брезгливо, будто прикоснулась к грязи. Её маска самоуверенности дала трещину, и Джинни видела это. Но не радовалась. Ей было плевать. Слишком плевать. – Ты ненормальная! – прошипела слизеринка. – И с какой стати ты вообще играешь Мару в пьесе? – Спроси у своей безмозглой Элизы, которая не явилась на выступление. Мне самой интересно, что с ней случилось, – равнодушно бросила Джинни. – Это ты с ней что-то сделала, чтобы отобрать роль, да? Думаешь, всё сойдёт тебе с рук, психованная неудачница?! Голос Сильвии становился все более высоким, и от этого в голове Джинни лишь сильнее шумело. Перед глазами снова вставал Киран, и этот скрипучий, визгливый тон вгонял иглы в виски. – Пожалуйста, – голос Джинни вдруг стал тихим, почти просительным, – возьми роль. Играй. Считай, что я тебе её дарю. С этими словами она сдёрнула с плеч накидку салатового цвета и швырнула в Сильвию. Ткань мягко шлёпнулась ей в грудь, и та, поймав её, вдруг потеряла весь пыл. Растерянность искрилась в её глазах. Джинни не обернулась. Она не чувствовала страха. Не чувствовала злости. Лишь одно – отчаянную боль и тревогу за Кирана. Всё остальное – роли, сцены, театральные интриги – казалось ей ничтожным. Но она знала: спектакль должен состояться. Он мечтал об этом. Он писал сценарий много месяцев. Он горел этой идеей. И сейчас, когда он между жизнью и смертью, она обязана закончить то, что он начал. Только для него. – Джин! Ты готова? – за ширму заглянул Фрэнк Лонгботтом. В совокупности с гримом костюм Кровавого Барона смотрелся на нём очень органично. Увидев Сильвию, он мгновенно насупился, но всё же продолжил, – Твой выход через минуту, – буркнул юноша и исчез, не дождавшись ответа. Джинни подняла взгляд. Карие глаза встретились с Сильвией. Та выглядела растерянной, сбитой с толку, будто потеряла сценарий собственной жизни. – Займись своими психозами позже, ладно? Ты ведь даже текст не знаешь, – спокойно сказала Джинни, выхватывая из её рук накидку и снова накидывая её себе на плечи. Она прошла мимо, не обернувшись. Шаг за шагом – к сцене. К свету. К сотням глаз. К страху и мужеству. Её ждал спектакль. Пусть она не была готова. Пусть слова заучены наспех, а сердце трещит по швам. Но она знала – это должно случиться. Ради Кирана. Ради той частички надежды, которая ещё оставалась в ней. Расстояние от ширмы до сцены показалось Джинни не шагами, а падением в бездну. Одна секунда – и она уже не в закулисье, а в самом сердце волшебного мира, созданного усилиями её и других учеников, но наполненного теперь совсем другой энергией. Под шелест кулис внутри неё бушевал не просто ураган – война. Каждая мысль была словно взрыв: лицо Кирана, искажённое болью, как клеймо в памяти; хищная улыбка Реддла, которую не вытравить ни заклинанием, ни временем; и забытые, перескакивающие в голове строки монолога Мары, звучащие глухо, будто за стеклом. Но снаружи – холод. Ледяная, идеальная маска. Зал, наполненный сотнями зрителей, казался далёким, почти нереальным. Аплодисменты, возгласы, даже свист – не достигали её. Она будто бы двигалась под водой, где всё заглушено, заторможено, отдалено. Всё, кроме сцены. На ней, по воле магии, рождался лес. Не бутафория, не нарисованные деревья – настоящий, живой, шепчущий листвой и дышащий ароматами. Под ногами проступали мхи, в воздухе закружились прозрачные крылья волшебных птиц, тянулись к ней гибкие ветви, будто узнавая её. Платье, украшенное вышивкой цветов и лесных существ, оживало – каждый лепесток шевелился, каждое насекомое вплеталось в хореографию сцены. Джинни будто стала частью этого волшебства, слилась с ним до последней клеточки. Она – Мара. Древний дух леса. Одна, отвергнутая миром, принятая только тишиной чащи и её существами. Как и большая часть персонажей, дух Мары имел свой начальный монолог. Джинни взяла весьма уверенный старт. Она практически плавала по сцене, произнося реплику за репликой, ведая зрителям трагичную историю своей героини, которая в древние времена не была принята ни волшебниками, ни магглами. И её крепостью стала лесная чаща, которую сейчас учащиеся Хогвартса знают как Запретный Лес. Мара поклялась защищать это место, и любой, кто посмеет навредить ему – будь то маг или человек – пострадает. Монолог начинался, как песня, льющаяся из самой сути души. И заканчивался не менее ярко: – Вы – дом. Вы – крепость. Вы – мой путь... Хранить сей лес – мой долг, не бремя. Кто посягнёт – познает жуть! И вспыхнет месть моя сквозь время… Слова рождались сами, без усилий. Она не играла – она жила. С каждым шагом, каждым движением рук, каждым взглядом в зрительный зал она утверждала себя как Мара. И лес принимал её. Кентавры, единороги, духи деревьев – магические создания кружили вокруг, склоняя головы. И в этот момент Джинни действительно поверила, что может защитить не только этот лес, но и всё, что ей дорого. Она впервые за долгое время почувствовала силу. Почувствовала себя целой. Но сладость этого единения сменилась тревогой – сцена с Салазаром приближалась. А значит, – Кристиан Лестрейндж скоро окажется рядом. Внутри у неё сжалось. Хоть в пьесе Мара была старше и могущественнее Салазара, и взаимодействие между ними – не про подчинение, а про напряжённый союз, Джинни чувствовала тревогу и мрачный трепет. Кристиан... был не просто семикурсником-слизеринцем. Он был харизматичен, уверен, даже опасен – слишком реалистично отыгрывал роль, слишком натурально смотрел на партнёршу во время репетиций. И теперь, вместо привычной Элизы Нотт, он должен был приблизиться к ней – к Джинни. Сделать всё, что предполагал сценарий. Прикоснуться. Поцеловать. Словно по сигналу неба, на сцену надвинулся мрак. Волшебные тучи заклубились над декорациями, заполнив воздух атмосферой тревожной печали. Музыка стала меланхоличной, как шепот забытой боли. Из темноты выползла змея, и по залу, будто дыхание самой смерти, разнёсся шипящий парселтанг. Джинни сделала шаг вперёд, навстречу зову. Она откликнулась – как и должна была по сценарию. Ведь Мара чувствовала магию змей, была связана с ними. И тогда он появился. Кристиан. Нет – Салазар. Его силуэт медленно вынырнул из теней: высокий, тёмный, уверенный в себе. Он не шёл – он надвигался, как тень, как бедствие. Он подходил прямо к ней – медленно, уверенно, будто он и есть сам мрак по сравнению с зеленой, пышущей жизнью, благоухающей Марой. Как и предписывал сценарий, Салазар Слизерин – а вернее, тот, кто играл его, – опустился на колени перед Марой. Казалось бы, обычная сцена, как на репетиции. Но когда холодные пальцы Кристиана Лестрейнджа сомкнулись вокруг её ладони, а влажные губы прикоснулись к коже – Джинни с трудом удержалась от того, чтобы не вырваться. Внутри всё взорвалось от отвращения. Сердце дернулось в груди, словно хотело выпрыгнуть наружу. В голове вспыхнуло болезненное воспоминание – кровь, удары, смех, когда он с друзьями избивал её в одном из кабинетов Хогвартса. Но теперь – сцена. Свет. Зрители. Магия. Она должна сыграть. Ради Кирана, который борется за жизнь. Ради себя. Ради того, чтобы доказать: она – сильнее. – Что привело тебя в мой лес?.. – её голос прозвучал ровно, без дрожи. Даже она сама удивилась своей холодной власти. – Откройся мне, слуга природы. Под мрачной темнотой небес я распознаю ложь в два счёта… Слова текли легко, как будто оживали вместе с лесом вокруг. Ладони Джинни легли на голову Кристиана как на корону, властно, почти с нежностью. Волшебный голос Мары эхом разнёсся по сцене, проникая в умы зрителей. Он открывал мысли Салазара – и те распадались, как лепестки, перед её внутренним взором. Его мотивы, его преданность чистоте крови, раскол между основателями… Всё это обнажалось перед Марой, как правда перед природой. – Понятны мне твои идеи… – продолжала Джинни, чувствуя, как голос её становится стальным, авторитетным. – Я дам всё то, что просишь ты. Так пусть же наша связь окрепнет… во имя кровной чистоты. Собрав в себе остатки воли, она сжала пальцы в кулак – будто собирая силу в одно точечное орудие. Подбородок Кристиана был поднят ею уверенно, властно – как король мог бы приподнять лицо слуги. Он встал медленно, с грацией змеи. И в этот миг Джинни вдруг выдохнула – не из облегчения, а из удивления. Он играет по правилам. Не мстит. Не издевается. Не рушит спектакль. Но в следующую секунду реальность разорвалась. Капюшон соскользнул. Лицо оказалось не тем, которое она знала. Не Кристиан. Это был он. Том Реддл. Джинни с трудом удержала себя от того, чтобы не отшатнуться. От ужаса кровь застыла в венах. Том стоял прямо перед ней, жутко спокоен, по-холодному уверен. Его синие глаза были тёмными омутами, в которых не отражалось ничего человеческого. Стеклянный взгляд девушки вцепился в его обувь. Чистая. Надо же, успел отмыть чужую кровь? Какой опрятный, какой предусмотрительный. Он приблизился – и ужас стал реальностью. Щека к щеке. Её дыхание сбилось, кожа покрылась мурашками, как от ледяного ветра в горах. Уизли знала, что сейчас по сценарию их персонажи должны были скрепить союз… поцелуем. И в ту самую секунду, впервые в жизни, она пожелала, чтобы рядом оказался кто угодно. Пусть даже Кристиан, пусть даже Сильвия Паркинсон! Но не он. Не Том. Не Волдеморт. – Ты чего, принцесса… Я ведь не смогу переплюнуть Кирана Янга… – замурлыкал он ей на ухо, так близко, так интимно. И никто другой не услышал как каждый его слог прожигал мозг Джинни ядом. Холодные подушечки мужских пальцев с напускной, ненастоящей нежностью обхватили её подбородок. Губы Реддла замерли в катастрофически опасной близости к её губам. Джинни ощущала как он дышал и влага его дыхания оседала на её коже. Том вновь еле ощутимо прижался к ней щекой. Но он не целовал. Не до конца. Он лишь делал вид. Прижимал её тело к своему одной рукой, заставлял чуть прогнуться под своим натиском, а второй рукой скрывал их лица, тем самым создавая иллюзию поцелуя для зрителя. Казалось, он играл. Но играл по своим правилам. – Милая Джиневра, – прошептал он почти ласково прямо в её ухо, – я, как истинный наследник Салазара Слизерина, не мог позволить Кристиану осквернить его историю… Пришлось устранить его. Но друзья ведь не держат зла друг на друга, правда? Холод по позвоночнику. Хуже, чем дышать под водой. Он убрал Кристиана. Он вычеркнул его. Он стоит здесь. Он играет вместо него. Сколько ещё сюрпризов приготовил ей этот спектакль? И пока вокруг продолжался волшебный танец леса, змеи ползли по ветвям, а публика затаив дыхание следила за разворачивающейся драмой – внутри Джинни рушился мир. Страх, гнев, паника, унижение… Сердце ушло в пятки. Сначала на спектакль не явилась Элиза, потом пострадал Киран Янг, а теперь Том собственной персоной вышел на сцену, заявив, что ему пришлось устранить Кристиана Лестрейнджа. Паззл в голове начинал складываться.

***

Как только Джинни оказалась за кулисами, всё в ней обмякло и задрожало. Холодный пот покрыл спину, словно кто-то вылил на неё ведро ледяной воды. Тело стянула липкая тревога – жгучая, мучительно вязкая. Её дыхание сбилось, она хватала ртом воздух, словно утопающий, тщетно пытаясь насытить лёгкие кислородом. Всё вокруг казалось слишком ярким, слишком шумным. Мир замедлился и закружился одновременно. Она металась, ища хоть клочок тени, пустой угол, где можно было бы спрятаться, свернуться, уйти в себя. Но за кулисами было многолюдно и тесно. Повсюду – смех, крики, радостные реплики, репетиционные шепотки. Костюмы мелькали, как призраки, перед затуманенным взглядом. Джинни изо всех сил пыталась держать лицо – кривовато улыбалась, делала вид, что всё под контролем. А внутри – извергался вулкан ужаса. Она всё ещё пыталась понять, что происходит. – Молодчина, Джин! – раздалось сразу с двух сторон. Близнецы Игнатиус и Джозеф обняли её за плечи, похлопали по спине, их лица светились восторгом. – Правда, Джинни! Ты была великолепна, – подала голос Лукреция Блэк. Кажется, она только что впервые ей улыбнулась. Прежде чем Джинни успела осознать хоть что-то, сквозь толпу прорвалась Альма. Её лицо сияло почти так же ярко, как диадема Ровены Рейвенкло на её голове. Глаза горели, щеки пылали, вся она казалась взволнованной до безумия. – Это моя подруга! – воскликнула Финниган, с хохотом схватив Джинни за запястье и буквально выдернув её из толпы. – Отдайте мне её на пару минут, пока я не ушла на сцену! Джинни, как в тумане, подчинилась. Всё происходящее вокруг словно стало приглушённым, будто мир на мгновение заволокли серой вуалью. Она шла, спотыкаясь, за Альмой, пока та не усадила её на стул и не плюхнулась рядом, вся искрящаяся от эмоций. – Джинни, это было нечто! Ты была божественна! – почти пропищала она. – Ну… и как он? Сердце Джинни пропустило удар. – Кто?.. – голос сорвался, как треснувшая струна. Паника вернулась мгновенно. Может быть, они уже знают? О Киране? О нападении? – Том Реддл… – мечтательно прошептала Альма. Щёки её внезапно покрылись румянцем. – Он… хорошо целуется? Слова вонзились в Джинни, как нож. Лицо вспыхнуло, предательски заливаясь краской, точно в ответ на её стыд. Ей захотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе, провалиться сквозь пол. Не от поцелуя, которого не было – от того, что она, пусть и на миг, позволила себе дрожать рядом с ним. Волдемортом. – Это был спектакль! – резко выпалила она, с грубостью, почти с отвращением. – Фарс! Там не было… это было не по-настоящему! – Правда?.. А выглядело, как будто… – Альма закусила губу, её глаза сверкнули. Казалось, она даже не обратила внимания на резкий тон Джинни. Или сделала вид. – Как будто что-то было. Это было… завораживающе. Я поверила вам. Мерлин, Уизли, я поверила! Джинни сжала руки в кулаки. Внутри неё всё кричало. Как можно было поверить? Как можно было увидеть в этом хоть каплю романтики? Он едва не уничтожил её изнутри своим прикосновением, своим змеиным шёпотом, кровью Кирана. Она уже собиралась ответить, но не нашла нужных слов. Мысли в голове скакали, будто испуганные птенцы, не позволяя ухватить ни одной. И в этот момент появился Фрэнк Лонгботтом, Кровавый Барон в их постановке, с сосредоточенным выражением лица. – Альма, пора готовиться. Мы выходим через пару минут. – Джинни, наблюдай за мной, ладно? – взмолилась Альма, уже вскакивая. – Скажи потом, как я сыграла. Мне важно твоё мнение! – она весело трепнула подругу по волосам и исчезла за кулисами. А Джинни осталась. Одна, среди множества людей. Она опустила взгляд, наугад взяла чей-то забытый экземпляр сценария, прижала его к груди, а затем раскрыла, надеясь найти в строчках текста хоть какой-то смысл, опору, способ отвлечься. Но буквы расплывались. Образы путались. И с каждой секундой Джинни всё сильнее чувствовала, как зыбко это представление, как шатко всё вокруг — и как близко к краю она сама.

***

После спектакля Джинни ушла раньше всех – стремительно, почти бегом, будто спасаясь от преследования. Её губы не желали формировать ни слов, ни дежурных улыбок, взгляд избегал встреч с другими глазами, которые могли бы что-то заметить… или спросить. В груди клокотала тревога, как кипящее зелье, и каждое движение казалось вымученным. Она бродила по замку, как призрак – бесшумно, потерянно, почти без цели. Плутала по коридорам, сворачивала в глухие залы, заглядывала в забытые комнаты и лестничные пролёты. Пальцы невольно скользили по холодным каменным стенам, словно в этих трещинах и выбоинах можно было найти ответ или утешение. Она чувствовала шероховатость каждого кирпича, вглядывалась в потрескавшиеся портреты, в тусклый свет факелов, в изменчивое небо за окнами. Всё было до боли знакомо – и всё же чуждо. Когда она перестала различать, где проходит граница между этим Хогвартсом – прошлым, но живым, полным теней и голосов – и тем, своим, родным, который остался в будущем? Когда стены начали казаться ей домом, а не тюрьмой, побег из которой – её главная цель? Мысли Джинни метались в хаосе. Образы сменяли друг друга, как в сломанном механизме: Фред, с его смехом и искрами в глазах, которые давно потухли… Киран, его искажённое болью лицо, кровь… и вдруг – Гарри. Резко. Неожиданно. Будто его имя было вырезано внутри неё, и каждый раз, когда она вспоминала, – душа начинала кровоточить. Сердце застучало с такой силой, что казалось, гул разносится эхом по всему замку. Она шла, потому что не могла стоять. Шла, потому что не знала, что делать. Единственной её целью было – убить время. Вырвать у него ещё немного воздуха, прежде чем придётся снова надеть маску. Джинни знала, что пойдёт на Хэллоуинский бал, хотя каждая клеточка её тела протестовала. Не сейчас. Не в день, когда Киран метается где-то между жизнью и смертью, изломанный, как треснувшая кукла. Но она пойдёт. Потому что иначе никто не поймёт. Потому что осудят. Скажут, что она странная, чересчур чувствительная, испортила праздник. К тому же, Альма и Делия с таким вдохновением шили для неё платье – потратили часы, обсуждая оттенки, кружева, фасон. Привлекли эльфов. Джинни не могла подвести их. Её уважение к ним не позволяло бросить такой труд в пыль. Значит, она пойдёт. И будет улыбаться. И сделает вид, что всё в порядке. Что ей весело. Что она – как все. Прошло, наверное, уже минут сорок с тех пор, как она потерялась в этих пустых коридорах. Её собственное молчание становилось слишком громким, и даже замок, казалось, дышал настороженно. Бал, скорее всего, был в самом разгаре – смех, музыка, наряды, свечи в воздухе. Вдохнув глубже, чем могла, Джинни повернула обратно к башне и поднялась в спальню, где её ждало платье. Оно лежало на кровати, словно живое. Ткань цвета изумруда или даже хвойного леса сияла в свете лампы, отливая таинственным блеском. Тонкое чёрное кружево змейкой вилось по вырезу, по талии, подол был лёгкий, почти воздушный. Переоделась Джинни быстро – платье сидело на ней, как влитое, подчёркивая талию, декольте, линию плеч. Оно было сшито идеально. Как для принцессы. Как для героини. Как для кого-то, кем она сегодня не чувствовала себя вовсе. Джинни замерла перед зеркалом. Глядела на своё отражение, как на незнакомку. Зеленый и чёрный – цвета, что ассоциируются у неё со Слизерином. Символ чего-то враждебного, чужого. И всё же… как же этот проклятый наряд был красив. Джинни ощущала себя предательницей, потому что не могла не признать этого. Где-то в глубине, под тяжестью боли, вины, усталости, теплилось крошечное, мерзкое удовольствие от того, как хорошо она выглядела. – Я бы с радостью надела полностью чёрное, – прошептала она своему отражению. – Настоящее. Траурное. Но времени на раскаяние не осталось. Джинни расчесала волосы, оставив их гладкими, прямыми, будто шёлк. Потом – быстрый вдох, последний взгляд в зеркало, и шаг за порог. Пока не передумала. Пусть даже сердце её всё ещё было там, где кровоточил Киран.

***

Бальный зал встретил Джинни не фейерверком радости, а обволакивающей, почти тревожной мелодией – медленной, словно тянущей за собой тени и мысли. Казалось, что даже воздух внутри был густым, тягучим. Над головой лениво кружились тыквы с гротескными ухмылками – одни веселые, другие зловещие, будто смеялись над тем, кто осмелился прийти на бал с разбитым сердцем. Волшебные свечи, словно поддавшись музыке, парили между ними, танцуя свой безмолвный, магический вальс. Их мягкий свет отбрасывал золотистые блики на лица гостей, превращая зал в сюрреалистическую картину, где было сложно отличить радость от скорби, маску – от настоящей эмоции. К счастью, на её появление никто не обратил внимания. Ни шепота, ни взгляда. Только шелест ткани подолом и стук собственных каблуков по каменному полу. Джинни облегчённо выдохнула и поспешила затеряться между столиками с угощениями, где запахи сыра, сладостей и тыквенного сидра смешивались в один приторный, немного раздражающий аромат. Она выхватила первое, что попалось под руку – маленькое канапе с сыром и виноградом – и машинально отправила в рот. Желудок тут же среагировал довольным, почти радостным урчанием. Сколько она не ела? С утра? Со вчера? Всё слилось в одну болезненную, вязкую череду часов. Мысленно прокручивая этот день, она украдкой осматривала зал. Вот Альма – сияющая и живая – в объятиях Фрэнка. Они решили остаться в образе Елены Рейвенкло и Кровавого Барона. Казалось бы, просто театральные костюмы… но в этом дуэте было нечто органичное. Джинни на мгновение задержала на них взгляд – он был наполнен чем-то болезненным и завистливым. Почему кто-то может быть счастлив даже в такие минуты? Но ведь ни Фрэнк, ни Альма не знали всей правды… Дальше – Мелинда Бруствер, смеющаяся, взволнованная, кружится в вальсе в руках одного из близнецов. Игнатиус точно должен танцевать с Лукрецией – значит, партнёр Мелинды — Джозеф. У Джинни невольно дёрнулся уголок губ в лёгкой усмешке. «Чёрт… Мелинда, ты танцуешь с моим дедушкой», – мелькнула абсурдная мысль, и она едва сдержалась, чтобы не расхохотаться вслух. Смех прорвался сдавленным звуком, будто не выдержал давления внутри. На миг стало легче, но облегчение было таким мимолётным, что после него наступило пустое эхо, гулкое, как шаги в коридоре. Следующей она заметила Делию. Как же она изменилась в этот вечер. Без своего привычного ледяного взгляда, без саркастичной маски, без компании – Делия Крауч выглядела словно красивая игрушка, которую кто-то забыл оживить. Она сидела в одиночестве, не обращая внимания на веселье вокруг, и безучастно гоняла вилкой кусок мяса по тарелке. Статная, с идеальной осанкой, но внутренне – печальная. Джинни почувствовала укол – острый, почти физически ощутимый. Делия ждала Кирана. Конечно же, ждала. И он бы пришёл, если бы только… Но он не придёт. Перед глазами, как назло, всплыла кровавая сцена: изломанные конечности, странно неестественный угол шеи, шорох ткани, пропитанной алым. Хруст костей, гортанный стон, пена у рта... Киран умирал на её глазах. Сжалось горло. Хотелось закричать во весь голос, разорвать эту тишину между ней и Делией, между прошлым и настоящим. Но вместо этого – только внутренняя пустота. Стало бы Делии сейчас лучше, если бы она узнала правду? Вряд ли. Джинни отвела взгляд. Невыносимо было видеть Делию такой – молчаливой, сдерживающей свою боль так же старательно, как и она сама. Казалось, они были зеркальным отражением друг друга, и Джинни вдруг захотелось подойти. Просто сесть рядом, успокоить, вовлечь в какую-то глупую, бессмысленную беседу. – Вот и она… – голос раздался за спиной Джинни, словно яд на кончике стрелы. Рука легла на её плечо – холодная, уверенная, властная. Джинни вздрогнула, будто в неё ударила молния, и резко обернулась, глядя прямо в лицо того, чьё появление всегда знаменовало беду. Том. Его голос. Мягкий, вкрадчивый, с ноткой цинизма. Голос, который мог заставить сердце остановиться, а потом снова забиться, но уже от ужаса. Тело Джинни отреагировало быстрее разума – оно отшатнулось, будто сопротивлялось самой идее быть рядом с ним. Он был облачён в парадный костюм в традиционных слизеринских зелёно-серебристых тонах, идеально выглаженный, идеально сидящий. Всё в его облике кричало об утончённости и контроле: от угольно-чёрных локонов до выверенной осанки. От него пахло можжевельником, пало санто, лёгкой дымкой чёрной смородины и едва уловимым оттенком табака. Разве монстр может быть таким… совершенным? Разве монстр может быть таким красивым? Разве кто-то поверит, что ещё несколько часов назад этот юноша с лицом античного бога, лишь взмахивая кистью, заставлял человеческое тело рваться, ломаться, пузыриться кровью? – Моя прекрасная Мара, – произнёс он, словно ничего не случилось, с лёгкой полуулыбкой, в которой читалось нечто гораздо большее, чем простое удовольствие от встречи. Он протянул ей руку. – Позволите? Реддл приглашал её на танец. Просто и невинно. Но Джинни знала – с Томом ничего не бывает ни простым, ни невинным. Всё её существо кричало «беги». Она хотела достать палочку и, нет, не использовать заклинание, но всадить кончик ему прямо в глаз – резко, грубо, с хрустом. Услышать звук лопнувшей роговицы. Почувствовать его вопль. Возрадоваться. Но взгляды уже оборачивались к ним. Люди замечали. Люди интересовались. Их взгляды подкреплялись шёпотом, который в считанные минуты станет сплетней, а та – незаживающей раной. Джинни не могла позволить себе слабости. Она вложила ладонь в его руку. Том уверенно обвил её талию, как будто танцевал с ней тысячи раз. Его прикосновение было не тёплым – обжигающим. Он вёл их, не оставляя ей и шанса выбрать направление. И вскоре их фигуры двигались уже в самом центре зала – как будто сам замок подчинился его воле. Джинни не смотрела ему в глаза. Не смела. Даже секунды. Там могла быть бездна, в которую она падёт – и уже не выберется. – Ты похожа на неё, Джиневра. На Мару, – прошептал он, склоняясь ближе к её уху. Голос его был бархатным, но холодным, как прикосновение мертвеца. – Она была духом природы. Медные как солнце волосы. Слегка зеленоватая кожа. Не сочти за комплимент – выглядишь ты, мягко говоря, болезненно. Но я рад, что именно ты была ею. Наверное, у тебя и этого духа гораздо больше общего чем просто внешние черты. Ты согласна? Слова проникали под кожу, как капли льда. Джинни не могла разобраться в собственных чувствах: страх, отвращение, бессильная злость – всё смешалось в один клубок, который туго затянулся где-то под рёбрами. Но она молчала. Рано или поздно музыка стихнет, танец закончится, и она сможет сбежать. А пока ей просто приходится покачиваться в такт движениям того, кого она ненавидит и боится больше всего на свете. – Ты не умеешь плавно двигаться, да? Не учили танцевать? – продолжал Том, чуть насмешливо. Его голос скользил по ней, как шёлк, но оставлял ожоги. Он провоцировал, с наслаждением разглядывая каждую её реакцию, каждое мельчайшее движение тела. Джинни копила эту боль. Капля за каплей. Но каждая новая его фраза была как удар. И вот чаша переполнилась. – Что ты сделал с Кираном?! – вырвалось из неё. Словно вулкан прорвался сквозь сдержанность. Голос сорвался на крик, на дрожащую ярость. Том не испугался. Он даже не удивился. – О, какая досада! – он выпятил нижнюю губу, корча лицо невинного котёнка. – Это была простая мужская солидарность, Джиневра. Не думаю, что твоему Гарри Поттеру понравилось бы, узнай он, что ты целовала другого. Реддл улыбнулся. Победно. Противно. Уверенно. И пока он улыбался, Джинни чувствовала, как почва уходит из-под ног. Мир её рассыпался в один миг. Нет, в этот раз слова не могли быть ошибкой. На её лице застыла гримаса умертвляющего ужаса. Внутренности сжались, органы словно слиплись в один комок. Да, Уизли не раз говорила себе, что нельзя было делать преждевременных выводов, но когда дело касается Тома Реддла – любые выводы не имеют смысла. Он знал его имя. Гарри. И это меняло всё.