Пролог

      Высокие стрельчатые окна почти не пропускали света. В центре зала стояла огромная шахматная доска — мрамор, холод, замершие резные фигуры. Чуть поодаль два силуэта в мантиях с наброшенными на головы капюшонами нависли над такой же доской с шахматами, но уже маленькой, расположенной в центре стола. Ни один ход еще не был сделан, но бледные пальцы медленно чертили круги по навершию черной пешки.       — Время Рёмена Сукуны закончилось. Мы отпустим его?       Указательный палец перестал выводить круги. Ноготь легко щелкнул пешку, почти опрокинув фигуру навзничь.       — Разумеется, нет.       Сукуна неплохо помнил, как был человеком. Помнил так, словно не прошла тысяча лет. Наверняка что-то забыл, но… едва ли по-настоящему важное.       Вот он ребенок. Ненужный, некрасивый, нелюбимый.       В глазах мужчин отражается отвращение, в глазах женщин — брезгливая жалость. Словно ржавую монетку подкинули на ногте и ловким движением отправили в грязь под ноги, куда минутой раньше сплюнули почти на самые варадзи: на, подбери, уродец.       На купленный сухарь, быть может, протянешь еще один день.       Маленькому Сукуне зябко в странном и грузном теле, словно надвое поделенном. Ему хочется тепла и ласки, но никто не спешит с ним делиться. Сукуна заталкивает глупые надежды поглубже в глотку — пока что в свою — и живет, смиряясь с презрением и ненавистью.       Люди вокруг него еще не знают, что второе имя этого дитя — погибель.       Вот он уже подросток. Уродство с годами никуда не делось, все отводят глаза, но кроме презрения во взглядах уже мелькает страх.       Все шепчутся по углам, когда он проходит мимо: в сироте из подворотни растет могучее зло. Под ноги все еще сплевывают, но уже с опаской, и за спиной всегда дуют в кольцо из большого и указательного пальцев: мол, минуй, беда, отойди. Ёкаи тебя раздери, малец, что ж ты такой безобразный?       Сукуна растет. Сукуна взрослеет. Теперь он не уродливый. Теперь он пугающий. Жуткий. Чудовищный.       Сукуна больше не человек.       Про него не рассказывают страшных сказок детям усталые матери, чтобы те были послушнее да покладистее. Сукуна стал тем, кто пугает их отцов.       В глазах людей отражается бездонный ужас и отчаяние. Глупцы идут в лоб, бряцая оружием и окружая себя защитной аурой, трусы падают ниц и молят о снисхождении.       Конечно же, он убивает их всех.       Всегда убивает.       Сукуна больше не хочет тепла. Он хочет, чтобы мир вокруг полыхал.       И мир полыхает. А потом собирает себя по кусочкам. И снова, снова, снова. Рёмен Сукуна смотрит на это свысока — что ему эта мышиная возня? Он просто хочет веселиться и разрушать.       Разрушать очень просто. Но Сукуна совсем не умеет веселиться.       Тоска и скука, поселившаяся в Двуликом призраке, жжет дочерна.       Жжет вот уже тысячу лет то, что даже нельзя назвать ни душой, ни сердцем. Их у Рёмена Сукуны нет.       …Не было.       Сукуна сел, потирая грудь и пытаясь понять, что вообще произошло. В голове смешался калейдоскоп из образов: толченое стекло с острыми краями, удачи разобраться в том, что ты видишь.       Бой с Годжо Сатору. Ложный достойный, павший перед истинной силой. Отчаяние и боль в глазах Юдзи Итадори: слегка оттопыренные уши, розовые как жвачка растрепанные волосы, свежий шрам в уголке распахнутого рта. Смерть сенсея должна была его доломать, но где-то Сукуна прогадал — мальчишка разъярился, как раненый секач. Не сломался и Мегуми Фусигуро. Какого, спрашивается, черта? Сукуна макнул его головой на самое дно выгребной ямы, убил его же способностью сестру и учителя, а этот хмурый пацан наревелся всласть, вытер сопли и наподдал Двуликому от души.       От этого, что ли, так болит?       — Твою мать, — Сукуна честно пытался прокрутить в голове разговор с Юдзи и разговор с Махито, но вместо этого скрючился в позе эмбриона, лежа на… а на чем?       Земля? Почему земля?       Он же вроде умер.       Пыхтя и придерживаясь за ребра, Сукуна сел. Кажется, это какой-то из отдаленных районов Токио: вывески обшарпаны и некоторые буквы не светятся, на стенах грязь и разводы, а поверх них нацарапаны неприличные слова и жесты. Он ухмыльнулся, разглядывая схематично нарисованное соитие — наверняка такое жутко бесит и отвращает людей, а значит, ему это по душе.       По-прежнему было непонятно, что он тут делает. Сукуна повертел головой в разные стороны: что-то вокруг было не так. Вроде все привычное, не раз виденное им из глаз Итадори, но как будто в этом почти завершенном пазле отсутствовало нечто важное.       Самое важное.       Он почти нащупал это, почти разгадал причину тревоги, тонко пищащей над самым ухом. Разглядывал свои руки с грязными ногтями, поношенную одежду будто бы с чужого плеча, старые ботинки с оббитыми и поцарапанными носами. Трогал волосы, даже не зная, какого они теперь цвета.       Рук было две. Лицо на ощупь было слишком человеческим. Слабо пробивалась щетина на скулах и подбородке.       — Э, ты. Кто такой? — раздалось за спиной. Сукуна неспешно поднялся на ноги и оглянулся. К нему вразвалочку шли три пацана лет шестнадцати-семнадцати. Походу, местная шпана.       — Сгиньте, — процедил он и рубанул ребром ладони по воздуху. Сейчас брызнет свежая кровь, и он будет с удовольствием наблюдать за тем, как она впитывается в землю, а потом пойдет искать веселье в центр города. Славная драка — вот чего хотелось Королю проклятий.       Ничего не произошло. Парни растерянно переглянулись, а потом засучили рукава. Один достал из кармана кастет и нацепил на пальцы, повел плечами.       — Ответ неверный, чел.       Сукуна недоуменно взглянул на свои руки. Не сработало? Какого…       Били его со знанием дела: удар по почкам, пинок под ребра, душевная затрещина. Голова гудела, зубы ныли, во рту собралась кровь, которую некогда было даже сплюнуть. Прилетело в копчик, и Сукуна позорно охнул. Еще бы по яйцам наподдали…       До этого, впрочем, никто не стал опускаться из мужской солидарности. Сплюнули куда-то рядом с покрытым пылью, грязью и собственной кровью бывшим Сильнейшим и пошли по своим делам. Тот, что был с кастетом, напоследок оглянулся и проронил:       — Еще раз, псина, тебя тут увижу — урою.       Их голоса уже начали затихать, а Сукуна все никак не мог заставить себя сесть. Жмурился зло и стискивал ладонями плечи, словно убеждал себя, что когда он откроет глаза, все окажется… придумкой? Сном? Да чем угодно, лишь бы не правдой. Его так не унижали уже тысячу лет, даже последний бой против мальцов из магического колледжа не был таким днищем: все-таки его одолели маги, а не простые люди.       Наконец наскреблось достаточно сил, чтобы сесть. Сукуна устроился на коленях почти в позе сейдза и отупевшим взглядом уставился на медленно впитывающийся в землю плевок. Опять, опять, опять плюют. Не на него, а рядом — так даже унизительнее, словно он настолько пустое место, что даже плевка не заслуживает. Злость затопила, вскипела, заставила вскочить на ноги и сложить пальцы в привычный жест. Его территория успеет накрыть этих червяков, они еще не успели отойти на две сотни метров. Двуликий насладится их страданиями сполна, упьется допьяна каждым предсмертным криком.       Он презрительно вскинул голову и криво усмехнулся.       — Расширение территории.       Кто-то гоготнул в ответ на слова приятеля, а показалось — смеются над Сукуной. Один толкнул другого, и снова раздался смех. Мальчишки свернули в проулок и скрылись из виду. Невредимые, целые, живые.       — Какого хуя, — оторопело спросил в пустоту Сукуна. Слова повисли в воздухе паром, вырвавшимся изо рта. Холодно.       Холодно?       Сукуна сделал шаг назад. Второй, третий. Уперся спиной в кирпичную стену и сполз по ней вниз. Язык нащупал шатающийся коренной зуб, на куртку капнула кровь из разбитого носа.       Он наконец-то понял, что не так с этим миром.       Здесь не было проклятой энергии.       Рёмен Сукуна, древнейший, сильнейший, злейший, погибель и беда, хаос и пламя, по чьей-то жестокой шутке переродился в мире без магии.       Рёмен Сукуна снова был человеком.