Глава 1. + 7 4912

What's my name? What's my name? Hold the S because I am an AIN'T

© Marilyn Manson — (s)AINT

      — Неприятно падать с привычного тебе трона, верно?       Чего, блять. Просто… чего.       Сукуна расфокусированно таращился в землю между собственных ботинок. Приплыли — пять минут в мире без магии, и вот тебя уже отмудохали так, что голоса мерещатся.       — Смотри на нас, когда с тобой говорят.       Сконцентрировать взгляд оказалось тяжело, веки точно свинцом налились. Прошло не меньше минуты прежде чем Двуликий сумел поднять глаза на того, кто стоял перед ним.       На… тех.       Это были три тени — бестелесные, почти нереальные, как полуденное марево. Чуть пошевелились, обретая более человекоподобные очертания, и полупрозрачная дымка легла сверху то ли вуалью, то ли балахоном. Сукуна хотел бы побахвалиться самому себе, что любая из них распалась бы под его техникой рассечения, да только это было совсем не так. Он не знал, кто — или что — перед ним, но чувствовал, что никто не был в силах причинить вред этим сущностям, даже Король проклятий.       За целую жизнь Сукуне никогда не приходилось видеть ничего подобного. Было слишком непривычно — чувствовать себя настолько ничтожным. И… неприятно.       — Вы кто такие, — сил не набралось даже на вопросительную интонацию. Больше всего хотелось закрыть глаза, снова съежиться в комочек и ждать, когда его попустит.       Так себя чувствовал Мегуми Фусигуро, пока Сукуна хозяйничал в его теле? И почему эта мелочь не сломалась после всей той боли, что Двуликий ему причинил?       — Мы — Высшие.       Ни капли пафоса в странном шепчущем голосе — сухой факт. Высшие. Сукуна слышал много теорий о том, что жизнями управляют те, кто стоит над любым, даже самым могущественным существом, но никогда не верил в это по-настоящему. Высшим в своем мире он искренне считал себя.       Ошибался.       — И зачем Высшим понадобился жалкий Король проклятий? — он выдавил из себя кривую усмешку и сел поудобнее, прислонившись затылком к стене. Тени перетекали с места на место, беспрестанно колебались и меняли форму, оставаясь при этом все же похожими на высоких людей в бесформенных балахонах.       Как там это называл Годжо Сатору, когда показывал сопляку фильм за фильмом и объяснял визуальные приемы в некоторых из них?       Точно. Зловещая долина.       — Неужели все еще не догадался сам? — в ровном голосе скользнуло что-то отдаленно похожее на смешок, и Сукуна вздрогнул — слишком это жутко прозвучало.       Да когда он научился бояться?       Но не чувствовать страх перед стоящими напротив созданиями было невозможно. Всемогущие, всесильные, он — былинка перед ними. Наступят и даже не заметят, а бывший Сильнейший станет грязью на чужой подошве. Или босой ступне… носят ли Высшие обувь?       — Не о том думаешь, Рёмен Сукуна, — обратилась к нему вторая тень. — Тебе бы хоть немного поразмыслить о том, зачем ты здесь.       — Ну я подозреваю, что теперь я ваша игрушка, и вы будете издеваться надо мной, заставляя перерождаться снова и снова в мире без магии. Чего тут думать-то, — Сукуна показательно зевнул во весь рот. Вести себя настолько нагло перед Высшими было глупо, но в нем взыграла раненая гордость и какой-то совершенно пацанский борзеж.       Тени переглянулись.       — Зачем нам это? Наша цель — не издевательства. Мы хотим, чтобы ты осознал свои промахи и ошибки и исправился, дитя.       Дитя. А ведь он и впрямь всего лишь неразумный ребенок перед ними: тысяча лет для Высших явно ничто.       — Промахи и ошибки… я проиграл шмакодявкам из магического колледжа, вот мой главный промах, — злость снова затопила без остатка. Казалось, принял свою судьбу там, в беседе с Махито, но нет. Как же, сука, несправедливо! Лучшие самураи и сегуны бились против него еще в древности и умирали, порой даже не успев ни разу взмахнуть катаной, а одолели Двуликого несколько детишек, у которых еще толком молоко на губах не обсохло.       Тройной вздох заставил его вздрогнуть. Тени снова безглазо переглянулись, и в этом жесте Сукуна отчетливо прочитал недовольство и разочарование.       Они заговорили по очереди.       — Рёмен Сукуна, цель твоего перерождения — перевоспитание. Зло, что ты натворил за всю свою жизнь, неисчерпаемо, но мы готовы дать тебе шанс. Всего один, не больше и не меньше. Ты ведь сказал там, в беседе с проклятым духом Махито, что будь у тебя возможность прожить жизнь иначе, ты бы попробовал это сделать? Мы милостиво готовы пойти тебе навстречу, несмотря на то что...       — Ты разрушил множество жизней, убил Сильнейшего шамана тысячелетия, которому было суждено изменить магический мир Японии, нанес незаживающие раны самой магии своими грубыми техниками.       — Этого достаточно, чтобы мы развоплотили тебя раз и навсегда, превратив в безвременную пыль, но Совет Высших постановил иное.       — Тебе предстоит прожить жизнь в человеческом теле, в мире без магии, и прожить ее праведно.       Сукуне захотелось расхохотаться в голос, но он не стал — уж очень болело под ребрами, да и сами ребра ныли. По крайней мере, он убеждал себя, что дело именно в этом, а никак не в почти хтоническом ужасе перед этими существами вне времени и пространства.       — Где праведно, а где я… вы понимаете, что я никогда так не жил?       — Не ищи себе оправданий.       — А что будет, если я просто умру?       — Ты просто умрешь.       — То есть у меня буквально один шанс.       — Как мы тебе и сказали.       — А если проживу эту жизнь п р а в е д н о, то что будет после? Я снова стану Королем всех проклятий?       — Разумеется нет, дитя. Какой вздор. Ради чего тогда все? Нет, после смерти в человеческом теле ты наконец упокоишься навек.       Ему захотелось расхохотаться прямо в отсутствующие лица — захлебываясь смехом, брызжа слюной, до слез в уголках глаз. Вот так, значит? Что бы он ни делал, исход один. Рёмен Сукуна умрет.       — И какой мне тогда из этого интерес, а?       — Для тебя его, пожалуй, нет. Интерес здесь у нас: сможет ли даже такое никчемное создание, как ты, раскаяться и осознать все сделанное. Если нет, ты падешь во тьму и бесконечный кошмар. Если да, тебя ждет свет и спокойный вечный сон.       Никчемное. Никчемное. Никчемное. Слово забилось пульсом, откликнувшись головной болью в висках. Сукуну так никто не называл почти тысячу лет — однажды он поклялся себе, что больше никто его так и не посмеет назвать.       Но что он мог сделать с Высшими?       Сукуна тяжело вздохнул. Умирать до одури не хотелось, жить жизнью простого человека — тоже, но с вариантами у него был напряг.       Какие хоть у него исходные данные? Как выглядит, на сколько лет, с чего берет свой старт?       Он отыскал взглядом разбитое окно с парой уцелевших осколков и поднялся на ноги, кряхтя как старик. Подошел и всмотрелся в покрытое разводами и высохшими каплями дождя стекло.       Черные короткие волосы с андеркатом, прищуренные светло-карие глаза с красноватой каемкой по краю радужки, длинный нос, тонкие губы. Татуировки были на местах, тонкие четкие полосы обтекали виски и подбородок и прятались под воротником заляпанной кровью толстовки. Что-то среднее между Мегуми Фусигуро и Юдзи Итадори, только с более европейской внешностью и немного старше, может, лет двадцати. Весь в пыли и грязи, и нос смотрит куда-то вбок. Сукуна взялся за него покрепче и резким движением вправил на место.       Больно, блять.       — Ты верно мыслишь. Мы дали тебе тело, похожее на тела тех, в ком ты жил и кто тебя одолел, чтобы ты сохранил память о них на всю грядущую жизнь. Возраст не важен. Ничто не важно — у тебя есть физическое воплощение, а дальше можешь делать то, что сочтешь нужным. Мы будем наблюдать.       — Ну, это точно будет проще, чем я думал, — хмыкнул Сукуна, рисуясь. Знал, что ходит по грани, но не был бы собой, если бы не продолжил упрямо гнуть свою линию до конца. — Хоть это и не мой мир, но все еще моя страна. Моя Япония. Мне все здесь знакомо, а чего не знаю, с тем быстро освоюсь. В Японии меня не напугать и не удивить.       Так уверенно сказал это, что и сам поверил своим словам. Расправил плечи, вскинул голову, осклабился.       Выкусите.       — Хм. А ведь он прав. Ему действительно слишком хорошо знакома Япония, — тени переглянулись и согласно кивнули, словно безмолвно о чем-то между собой договорились. Двуликий прикусил язык и мысленно выругался на себя, но было поздно — Высшие уже что-то придумали, и их решение совершенно точно не несло ему ничего хорошего.       Одна тень сделала шаг вперед и поманила Сукуну к себе пальцем. Тот послушно подошел на нетвердых ногах, пытаясь дышать ровно и размеренно, но бешено колотящееся сердце выдавало с головой.       Высший положил ладонь ему на плечо и величественно промолвил, пока остальные встречали кивками каждую фразу:       — Рёмен Сукуна, ты отправишься в другую страну и проживешь свою смертную жизнь там. В незнакомой культуре, среди непонятных тебе людей, не зная ничего, кроме языка: мы же не совсем звери, чтобы лишить тебя даже навыков общения, — все трое сухо и страшно рассмеялись. — Ты отправляешься в современную Россию.       С Россией Сукуна не подружился с первой же минуты, как реальность выплюнула его в очередную подворотню, где как раз звучно блевал какой-то забулдыга, упершись локтем в облупившуюся стену. Двуликий наивно надеялся на снисхождение Высших: документы, какие-никакие деньги… смартфон? Они вообще знают, что это такое?       Ничего из этого у него не было.       — Эй, пацан, дай закурить по-братски, — проскрипел пьяница, держась за правый бок и разглядывая мутными глазами Сукуну. — Экий ты нездешний, браток. Клянусь, тебя еще минуту назад здесь не было! Совсем до белочки допился я…       Сукуна с удивлением вслушивался в странную речь. Понимал каждое слово, но все звучало непривычно и не мелодично.       — Нет у меня ничего, отвали, — процедил он и привалился плечом к столбу с разбитым фонарем. Столб был проржавевший, увешанный сообщениями о быстром заработке с отрывным номером телефона, а через эти пожелтевшие бумажки проходила жирная надпись синим маркером с зарисованными последними буквами: «Соня — шлю…»       Запоздало понял, что сам говорит чисто, разве что будто не до конца выговаривая букву «л». Наверное, со стороны это сразу будет слышно и выдаст в нем иностранца. Как тут вообще относятся к иностранцам, еще и без документов?       Где-то поблизости пискнула полицейская сирена — этот звук не спутать ни с чем, хоть в какую страну тебя ни занесет. Сукуна еще раз похлопал по бедрам и бокам. Впустую — ни в карманах джинс, ни в карманах толстовки и драной кожанки ничего не было.       Напротив подворотни остановился полицейский автомобиль и оттуда вышли два мужика в форме.       — Опять ты тут, Саныч? — покачал головой один из них, глядя на забулдыгу.       — Опять, — грустно согласился он. Жалкий, точно псина побитая. Сукуна таких и за людей-то не считал, а тут с ним разговаривали… не делали вид, что он — пустое место.       — А чего за бок держишься? — снова спросил тот у бомжа.       — Да канищевские пацаны побили… и деньги отобрали, а я только сегодня подшабашил, — в глазах блеснули слезы. Сукуна презрительно скривился.       — Хочешь в обезьяннике погреться, бедолага? — с сочувствием спросил полицейский. Саныч крякнул и закивал. Бездомный, видимо.       Второй сверлил Сукуну пристальным взглядом. Тот приосанился, надменно вздернул подбородок. Внутри предостерегающе завопило чувство самосохранения, но Сукуна до последнего не хотел смиряться с тем, что больше не бог во плоти.       Злобный, ненавидящий и ненавистный, безмерно могучий.       Больше не…       — А ты еще кто? Морда какая-то ненашенская.       Сукуна закатил глаза. Рассечение, всего одно короткое рассечение — и все его проблемы были бы решены.       Больше не…       — Документы дай, короч.       — Да отстань ты от пацана, Серег, — второй уже упаковал бомжа на заднее сиденье и лениво зевнул, опершись на багажник. — Смена скоро кончится, поехали уже в отдел. Домой хочу, к жене и дочке.       — Подождут твои жена и дочка, вдруг тут закладочник какой. Слышь, документы гони.       — Ты хоть удостоверение ему покажи, чтоб по протоколу.       Серега-сан нехотя достал корочку, коротко махнул ей у лица Сукуны и почти тут же спрятал.       — Нет у меня документов.       — Ну, на нет и суда нет, — со вздохом отлепился от машины второй полицейский. — Давай-ка к Санычу, касатик.       Тот, что стоял перед Сукуной, довольно заулыбался. День для него явно был прожит не зря.       Нет, все-таки Россия Королю проклятий совершенно не понравилась.       — В смысле блять у тебя вообще нет документов и ты из другой страны?       Отдел был маленький и душный, обезьянник — тесный и грязный. Помимо Сукуны и Саныча здесь сидели две девицы легкого поведения и мужик удивительно пристойного вида. Последнего быстро забрала жена: щуплая женщина с неумело замазанным синяком под глазом сорванным и охрипшим голосом что-то сказала дежурному, и он, пожав плечами, выпустил ее супруга. Тот нежно обнял жену — она дернулась, но обняла в ответ. Что-то зашептал ей на ухо — и она заулыбалась разбитыми губами, ткнулась носом в небритую щеку. Так и пошли по длинному коридору на выход, не отлипая друг от друга.       — Дура, блин. Он же ее и дальше бить будет, — шепнула одна шлюха другой. Подруга кивнула, с хмурой озлобленностью сверля взглядом удаляющуюся спину мужика.       Сукуна тяжело вздохнул. Ему было откровенно насрать на то, кто, кого и с какой силой бьет. Все, что интересовало Двуликого — когда его, наконец, выпустят.       Оказалось, этого пока можно не ждать. Когда выяснилось, что его зовут Рёмен Сукуна, он из Японии, и у него нет совершенно никаких документов, подтверждающих его личность и гражданство (какое гражданство?), полицейские схватились за головы, явно не привыкшие к таким квестам со звездочкой. Пораскинув мозгами, Сукуна пришел к выводу, что ему лучше всего ссылаться на потерю памяти — ничего не помню, ничего не знаю, против себя свидетельствовать не собираюсь. Кажется, в фильмах, что смотрел сопляк, такое не раз было — ляпнешь лишнего и огребешь.       А тут еще и страна незнакомая. И полицейские, злющие, как медведи после зимней спячки.       — И че с ним делать, если он не врет? — переговаривались они между собой вполголоса. — Лицо-то правда, кажись, не русское, только и на азиата он нихера не похож.       — Ага, ни намека на этот… как его… эпикоитус.       — Эпикантус, придурки, — буркнула одна шлюшка, рассматривая ноготь с отслоившимся лаком.       — Тихо, блять! Шалавам слова не давали!       — Слушай, ну придется делать запрос в Японию. Дескать так и так, нашли вашего мальчика, признайте пожалуйста, что он правда ваш, и снимите с нас этот головняк.       — Неплохо, только последнее в официальном запросе лучше не писать.       — А че, на каком языке?       — На китайском.       — Думаешь, раз тоже азиаты, то поймут? Я вот белорусский ваще не ферштейн…       — От ты бестолочь-то, а… и взяли же на работу вчерашнюю школоту. Напиши на русском и прогони через переводчик на английский, а там разберутся.       — Так этот вон должен сам японский знать, если он действительно их гражданин. Вот давай и проверим.       На Сукуну через железные прутья устремилось несколько подозрительных взглядов. Тот коротко кивнул в знак того, что готов помочь, стараясь ничем не выдать затеплившейся надежды на то, что удастся вернуться в родную Японию. Да, Высшие его закинули туда, где ёкай-людей-не-пугай, но это ведь не значит, что он теперь обречен прожить всю свою смертную жизнь тут?       Сукуне послышался слабый нечеловеческий смех, но тот сделал вид, что всего лишь показалось. Надежда. Ему нужна гребаная надежда, что он здесь не застрянет.       Он перевел обращение в японское посольство, полицейские проверили текст через онлайн переводчик и переглянулись между собой — все сошлось. Сукуна самодовольно усмехнулся, вернувшись обратно в камеру, и уселся между девицами, нагло растолкав тех задом. Те возмущенно зашипели, но продолжили шушукаться даже через него. Саныч безмятежно спал на соседней лавке, подложив под голову свернутую куртку. Из уголка приоткрытого рта тонкой ниточкой свисала слюна.       Потянулись дни. Шлюшек выпустили под честное слово больше не путанить, даже по чуть-чуть, за Санычем пришли товарищи-собутыльники и, пошатываясь, увели куда-то к себе заливать тоску. Дежурный что-то пробубнил про «десять суток» и вытрезвитель, но махнул рукой и отпустил. Сукуна остался один. За несколько дней оброс жесткой щетиной и провонялся людским потом, с отвращением осознав в какой-то момент, что так пахнет его собственное немытое тело.       Первый день сидел впроголодь, но потом до полицейских дошло, что никто ему передачки носить не будет, и они сами начали его подкармливать. Сукуна познал, что такое рассольник с перловкой, жареная с луком картошка и пирожки — Миша-сан, который в день их знакомства все рвался к жене и дочке, принес на очередное дежурство домашние с рисом и яйцами. Сукуна морщился поначалу на все предлагаемое, но голод брал свое, и он не только сожрал пирожки, но еще и беззастенчиво попросил добавки.       Из разговоров дежурных он понял, что его занесло в город со странно звучащим названием Рязань, сейчас начало ноября и скоро выпадет снег. Это встревожило Сукуну: когда выйдет отсюда, надо шустро разжиться одеждой потеплее, потому что явно придется еще какое-то время провести здесь, пока не получится смотать на родину. Еще немного, и его ботинки запросят каши.       Запросят каши… ну и язык. Что это выражение вообще, блять, означает? И почему он выбрал именно его?       Сукуна терпеливо ждал ответа из Японии. Оказалось — зря. Ничего хорошего посольство по его поводу в своем ответе не написало.       — Нету тебя в базах Японии! Не знают они такого — Рёмена Сукуны! Еще и посмеялись походу над нами, козлы узкоглазые — мол, был у них такой дух, и на этом все. Специально нас идиотами выставить решил, да? — брызгал ему в лицо слюной Серега-сан, потрясая распечатанным письмом.       Сукуне отчаянно захотелось взвыть. Че ж делать-то теперь, а?       С другой стороны, а на что он рассчитывал? Он ведь действительно теперь никем не был для Японии. Ни богом, ни напастью… ни даже простым гражданином.       — Слушай че. Тут написано, таких как он, без гражданства, можно признать апартеидами, — позвал Серегу его напарник. Тот лишь глазами в ответ залупал.       — Дубины вы стоеросовые, апартеид это вообще не то, — в отдел, размашисто встряхивая мокрый зонт, зашел начальник Виктор, с которым Сукуне за проведенные в обезьяннике дни уже не раз пришлось побеседовать по душам. Тот упорно не доверял иностранному пацану, спрашивал что-то про шпионаж, какое-то там агенство и прочую дичь. Сукуна хмурился и молчал, Виктор-сан злился и кричал. Потом видел, что тот его не боялся и начинал кричать и злиться еще больше. — Апатрид — вот кто наш с вами клиент. Хотя как по мне хуйня это все, он просто засланный казачок узкоглазых, но те никогда в этом не признаются. Как и он сам — вон, вторую неделю косит под дурака со своей потерей памяти.       Двуликий не спорил, лишь молча смотрел на Виктора из-под насупленных бровей. Тот его такой вот взгляд не любил и злобно зыркнул в ответ.       — Так че с этим… а-пат-ридом делать-то? — поскреб в затылке самый молодой. В голове Сукуны все время возникало слово «мент» — вложенное Высшими знание языка проявляло себя в самые неподходящие моменты, и что-то подсказывало Сукуне, что назови он так кого-то из них вслух, и костей потом не соберет.       — Сбагрить его миграционке, и пусть они уже им занимаются. Оформляют ему временные документы, которые дадут право на проживание и работу здесь. На нормальную его конечно не возьмут — паспорта нет, а наколки по всей морде есть, но хоть с голода не подохнет. А там глядишь Япония своего шпиона и признает да заберет восвояси. Че, расписной, как тебе мысль-то? — обратился Виктор-сан к Двуликому, и тот обреченно кивнул. Что угодно было лучше, чем продолжать торчать здесь.       Ну, так ему тогда показалось.       — Так, дружочек, — Серега-сан, явно слегка подоттаявший к Сукуне, пока они почти каждый день лицезрели друг друга через решетку — а может, просто рад был от него отделаться — отомкнул на следующий день дверь и с порога протянул ему какие-то бумаги. — Вот это ты передашь в Рязанское МВД по вопросам миграции. Адрес там написан, дотопаешь. Мы им электронную версию скинули, но нужна бумажная, так что сам им и отнесешь. Там в течение десяти рабочих дней тебя поставят на учет. По крайней мере должны… но обычно, вроде не затягивают. Так тебе скажу, даже с временным удостоверением личности тебе здесь никто не будет рад. На работу брать будут неохотно, так что начни с низов. Там типа… ну, грузчик, что ли. По шабашкам пошатайся, поразгружай фуры, на стройке поработай. Только знаешь че… тебе б помыться и постираться, а то в МВД не пустят такого бомжару. Воняешь ты, Ромчик.       — Кто? — Сукуна зло уставился на Серегу-сана из-под сальной челки, оторвав взгляд от изучения бумаг. Никак не мог привыкнуть к тому, что знал этот язык. Буквы выглядели странно, одутловато, слишком кругло и обтекаемо, но упрямо складывались в слова, каждое из которых он понимал.       — Ну Рёмен не по-нашенски звучит, — пожал тот плечами. — Че, реально не слышал все это время? Мы тебя Ромкой называли между собой.       — Дались мне ваши разговоры, — буркнул Сукуна, вовремя осознав, что перед ним все-таки представитель власти и с ним надо бы повежливее. — Так где можно помыться?       Серега поскреб в затылке, задумчиво разглядывая крашеную в вырвиглазный синий стену отдела, и пожал плечами.       — Я пришел! Твоя очередь обедать, — хлопнув коллегу по плечу, мимо прошел второй полицейский, Миша-сан — тот, что в первую их встречу рвался к дочери и жене. Затем вернулся и замер в проходе камеры, заслонив собой свет единственной коридорной лампочки: — Парниш, если нужно место для ночлега, где можно привести себя в порядок, то иди во всех скорбящих радость.       Брови Сукуны поползли вверх.       — Это храм такой, — поспешил объяснить Миша-сан. — Храм иконы божьей матери. При нем есть небольшой приют, там можно остановиться ненадолго. У них в основном старики и инвалиды, которых уже точно никто на работу не возьмет, но ты молодой, здоровый и крепкий, так что перекантуешься чуток, получишь удостоверение, найдешь себе работку и алга на съем.       Что ж. Это звучало как какой-никакой, а план.       В храме его приняли сухо и сдержанно, но Сукуна не ждал ни распростертых объятий, ни ковровой дорожки — главное, что было свободное место. Когда настоятельница, пожилая сухопарая женщина, чье имя Сукуна не стал даже запоминать, вела его по приюту, показывая где что находится, он брезгливо морщился при виде безногих калек с костылями и дряхлых бабок, передвигающихся с опорой кто на чужую руку, кто на ходунки. Собственная человеческая жизнь проявлялась в памяти все ярче: голодное неприкаянное детство, а рядом с ним оборванцы, шлюхи и прочее отребье. Сукуна ненавидел каждый день, проведенный в той грязной подворотне, и каждую ночь, что он маялся на продавленном футоне под драным одеялом. Дал себе обещание, что выберется из этой дыры, и выбрался. Сколько глоток пришлось вскрыть по пути собственными зубами, через сколько изувеченных им самим судеб переступить — счет давно утерян, да и он его никогда не интересовал. Не знаешь, как выгрести со дна — оставайся там и захлебывайся отчаянием и мутной водой.       И вот теперь он сам почти готов был захлебнуться собственным отчаянием, да не позволяла гордость. Внутри ржавым гвоздем засело упрямство: как так, сильнейшее из проклятий и обречено вот на это? Да не бывать такому, он и отсюда выберется!       Обязательно выберется.       Но как же было погано и мерзко смотреть по сторонам.       По пути настоятельница рассказывала какую-то благостную чушь про то, скольким людям они помогают, и сколько спасают заблудших душ. Сукуне было насрать, он даже не вслушивался, лишь чеканил шаг, глядя себе под ноги и засунув сжатые кулаки в карманы так глубоко, что казалось, натяни он ткань подклада чуть сильнее — и та порвется.       — Вот здесь твое место, юноша, — толкнув дверь, настоятельница отошла в сторону, открыв обзор на небольшую светлую комнату с шестью кроватями. Три были аккуратно заправлены, на двух лежали и слабо кашляли мужики, кутаясь в одеяла. Последняя кровать была пустая, без белья и даже без матраса — железный каркас и железная же выгнутая к полу сетка.       Пока Сукуна осматривался, поджав губы и сморщив нос, женщина принесла тонкий матрас и старое, но чистое постельное белье, какую-то сменную одежду и набор из бритвы, зубной щетки и мыла.       — Это тоже твое, так что располагайся. Мужской санузел дальше по коридору и налево, а прачечная, где ты можешь постирать свою одежду, находится напротив кухни. Через два часа у нас молитва и обед — не опаздывай.       После этих слов она не ушла, а нахмурившись, уставилась на Сукуну.       «Ответа что ли ждет», — раздраженно подумал тот и коротко кивнул ей, желая отделаться от назойливого внимания. Настоятельница укоризненно покачала головой и тихо закрыла за собой дверь.       Вода в душе была еле теплой, а напор — слишком слабым, но Сукуна впервые за все это время почувствовал искреннее удовольствие, смывая с себя грязь. С почти детским любопытством водил пальцами по высушенным жилистым плечам, по рукам с выпирающими тугими венами, по острому кадыку, по контурам привычных татуировок на безволосой груди и гладком животе — так странно было после стольких мытарств обрести собственное тело. Не разделенное между ним и болтливым веселым Итадори или угрюмым замкнутым Фусигуро, а собст-вен-но-е. Сукуна потер грудь — сердце колотилось непривычно быстро.       В кафельную стену душа было вставлено узкое и покрытое известковым налетом зеркало, и он тщательно протер то, всмотревшись в новообретенного себя. Высокий. Не настолько, как чертов Годжо — Сукуна скрипнул зубами, представив, как белобрысый ржал бы над ним, узнав, в какой ситуации оказался его враг — но куда выше Итадори. Тело не атлетичное, но поджарое и крепкое, с до прозрачного белой кожей, на которой татуировки казались почти инородными и чужими. Обтекая грудь и слабозаметные мышцы пресса, они заканчивались почти над самым пахом, выстраиваясь в странный параллельный орнамент вместе с тонкой полоской волос, бегущей вниз от самого пупка. Сукуна хмыкнул, разглядывая темную поросль на лобке и член, влажно блестящий от воды. Уж каких про Двуликого слухов не пускали, пока тот держал в страхе всю Японию тысячу лет назад, но любимым по-прежнему оставался тот, в котором у него было два члена. Ему и одного-то было слишком много: секс никогда особо не интересовал Короля проклятий. Когда ты можешь получить любую женщину, будь она наложницей, дочерью сегуна или даже самой императрицей, охотничий интерес пропадает. Сукуна трахался редко и чаще всего тогда, когда жертва отказывалась подчиняться даже несмотря на свой страх — а они все и всегда боялись его. Непокорность распаляла, злила, заводила, и вот тогда он пускал в ход и длинные, почти звериные когти, и заостренные клыки, точно созданные для того, чтобы рвать плоть, и именно это и делал — рвал, терзал, принуждал. Хватал за волосы и наматывал их на кулак, выдирая целые пряди, душил, швырял в стену до кровоподтеков на лице и сломанных ключиц — и трахал, трахал, трахал, пока приглушенные стоны не превращались в вопли и затем не стихали до едва слышных всхлипов.       Стоит ли говорить о том, что ни одна из тех, до кого нисходил Рёмен Сукуна, не выжила после времени, проведенного с ним наедине?       Он повернулся спиной, чтобы убедиться, что и там татуировки тоже остались на своих местах. Так и было: от самой шеи вдоль лопаток и позвоночника почти до ямочек над ягодицами шли прерывистые полосы. Меченый тогда по своему собственному желанию, теперь же Сукуна словно был обречен волей-неволей вспоминать прежнюю жизнь всякий раз, когда гляделся в зеркало. Он помнил, как обжигало острой болью бронзовую от загара кожу, помнил, как воспалялись края рисунков, и как на чистых белых тряпках, которыми он укутывал свежие татуировки, оставалась полупрозрачная сукровица. Помнил и то, как, увидев, что две последние полосы на его лице чуть-чуть не симметричны, в порыве гнева убил несчастного самурая, который согласился нанести рисунки на кожу в обмен на то, что Двуликий не тронет его семью. Само собой, он убил их всех, напоследок порезвившись с дочерью — она была безумно хороша в своем исступленном желании прирезать Сукуну за то, что тот растерзал ее родителей и братьев. Даже умудрилась пару раз задеть его отцовским ножом.       Кажется, он не отпускал ее от себя почти неделю, прежде чем его новая игрушка не сломалась окончательно, медленно остывая на смятом и влажном футоне, покрытом причудливым рисунком из засохших бурых пятен ее крови. Крепкая была девчонка. Отец мог бы ей гордиться.       С отвращением всмотревшись в собственную небритую рожу, Сукуна потянулся к одноразовой бритве, выданной ему. Как там это делал пацан? Чаще всего Двуликий забивался подальше в свои покои, стараясь устроиться как можно удобнее на одиноком троне в окружении густой черноты и сплетения костей, но порой сраный Итадори отжимал себе слишком много пространства, и тогда Сукуну словно вышвыривало из его мирка на поверхность, заставляя против воли наблюдать за тем, чем занимался этот мальчишка. Слишком легкий на подъем, слишком беззаботный, он пританцовывал под включенную на телефоне попсу и взбивал пену на подбородке и скулах. После бритья всякий раз озадаченно цокал языком, вытирая выступившие капельки крови, и придирчиво водил подушечками пальцев по линии нижней челюсти — гладко ли все получилось. Сукуну блевать тянуло, когда он смотрел на это из глаз Итадори. Несколько раз едва сдержался, пока тот брил еще даже не щетину, скорее, темный пушок над своим кадыком. Помнил, что нельзя. Заставлял себя повторять это снова и снова, как мантру. Клялся, что как только обретет свое тело, то растерзает Итадори даже раньше, чем Фусигуро.       От злости Сукуна сплюнул прямо на пол и растер плевок ногой в нелепом цветастом тапочке. Какое убожество, какое позорище — вот так обосраться, продув малолеткам! Хуже всего был этот херов вокзал дружбы. Наверное, только Итадори мог додуматься притащить Рёмена Сукуну туда, провести по закоулкам своей памяти, думая, что это что-то изменит. Что оно могло изменить? Лишь взбесило еще сильнее, хотя казалось, дальше уже просто некуда. Сукуна разъярился, сконцентрировал всю свою проклятую энергию, и…       Проиграл.       Десять минут и шесть порезов спустя, сполоснув бритву и почистив зубы, Сукуна натянул одежду — ношеную, пахнущую дешевым порошком, не по размеру. Рубашка висела до середины бедра и превращала фигуру в бесформенное нечто, штаны же напротив были коротки. Хорошо хоть трусы сели как надо… но ведь тоже были уже ношеными кем-то до него. От этого на секунду стало противно.       А, ерунда. По сравнению с остальным это ерунда.       Замочив свою одежду в пластиковом тазу в тесной отсыревшей комнатке с двумя стиральными машинками, Сукуна вернулся в комнату. Кожаную куртку просто протер сухой тряпкой и повесил на вешалку за дверью. Застелил свою кровать и почти упал на нее мордой прямо в подушку.       Точно не сон? Точно-точно? Такой длинный, бесконечно длинный сон. Открыть бы глаза, а ты просто мертв и от тебя уже ничего не требуется.       Сукуна с кряхтением оперся на локоть и перевернулся на спину. Уставился в беленый потолок над собой, всматриваясь в шероховатости множества слоев штукатурки. На соседних кроватях уже не кашляли — сонно похрапывали.       Если так разобраться, а что вообще от него требуется? Высшие сами сказали, что это их интерес, а не его. Интерес. Интересно им, ты посмотри. Любопытные бессмертные твари пришли посмотреть на цирковую зверушку и ее трюки. Але-оп! — и зверушка прыгает через горящее кольцо. Подпалины, вонь от горелой шерсти, публика рукоплещет, зверушка охуевает.       Нет уж, он им такого удовольствия не доставит.       Так что же, может, лучше просто сразу закончить этот идиотский квест? В конце концов, какая к черту разница, падать во тьму или лететь на свет, если итог один: тишина и забвение?       Кошмары или покой.       Сукуна вздрогнул. Кошмарами его не напугать, но в этом равнодушном ответе тени было какое-то двойное дно. Какие именно кошмары они заставили бы его смотреть до скончания этого мира?       Высшие умели забираться в голову, Сукуна понял это по тому, как те читали его мысли. Значит, могли увидеть и то, что он прятал так далеко, как только мог: четырехрукого уродца, путающегося под ногами у взрослых, пинающих и гоняющих его, как облезлую полуслепую псину, которая уже не может стеречь дом, а значит, стала обузой. Обуза и лишний рот, позор и стыд для собственной матери, которая старалась смотреть куда угодно, лишь бы не на собственного сына. Она всегда предпочитала вглядываться в пустой темный угол, пока Сукуна безнадежно хватался за ее юката, пытаясь привлечь внимание и обнять маму, хрупкую, красивую и несчастную, всеми четырьмя руками, но две из них свисали вдоль тела недоразвитыми отростками.       Курица с подрезанными крыльями — так, чтобы не могла улететь до того момента, как ее зарубят на бульон.       Любовь — одиночество — тоска — непонимание — обида — злоба — ненависть.       Сукуна встряхнул головой, откинул от лица рваную челку. Он не будет это вспоминать и тонуть в детской боли — ту он давно трансформировал в месть всем и каждому.       Здесь… так было нельзя. Если он не хочет вечно смотреть кошмары о самом себе, придется приспособиться к этой жизни. Терпеть этих людей, даже разговаривать с ними… работать бок о бок. Кто-то наверняка попытается даже набиться в друзья, и как Сукуне себя с такими вести? Он презирал каждого из них, но теперь был не королем положения, а загнанным в угол зверьком, в которого того и гляди ткнут вилами или факелом.       Смириться. Принять. Прожить.       Блять, но он так не умел! Он не смирялся — он подчинял. Не принимал — разрушал. Не проживал — убивал и любовался тем, как жизнь уходит из чужих глаз. Вот к чему он привык! Привык к свисту катан и тонкому пению летящих стрел, к хлопкам ладоней, складываемых в магические жесты, к губам, шевелящимся, чтобы выплюнуть очередное заклинание. Уворачивался, едва делая в сторону шаг, отбивал атаки, даже не вынимая рук из карманов, расслабленно усмехался в ответ на самые страшные техники противников. Выходил из почти любой битвы победителем, покрытым чужой кровью, пропахший дымом, кисловатым потом и бешеным адреналином, и шел, гордо вскинув голову и надменно полуприкрыв глаза.       За мрачными мыслями Сукуна совсем забыл о времени. Соседи по койкам зашевелились, когда дверь открылась и зашел мужчина в темной длинной одежде с подносом. В голове всплыло слово «монах».       Монах поставил по тарелке на прикроватные тумбочки больных, опустевший поднос сунул подмышку и вопросительно посмотрел на Сукуну.       — Ты ведь не болен?       Сукуна отрицательно качнул головой, решив общаться с людьми как можно меньше. Все равно он с них ничего не получит, так толку трепаться попусту? Это тебе не битва с Дзого, где Сукуна каждой фразой старался поддеть самолюбие зазнавшегося вулканчика, здесь все по-другому. И понять его тоже могли по-другому.       — Тогда нечего рассиживаться, — строго сказал монах и ладонью указал Сукуне на открытую дверь. — Ужин вот-вот начнется, матушка Наталья будет читать сегодня молитву.       На молитвы и на матушку Наталью Двуликому было строго говоря плевать, но жрать хотелось просто до ужаса, а еще он, к его огромному удивлению, довольно сильно замерз в тонкой рубашонке. Надо скорее отстирать свою толстовку, высушить и носить ее, не снимая — в приюте на отопление явно особо не тратились.       Так странно столько всего чувствовать.       За столами собралось дюжины две людей, и среди всех них Сукуна был самым молодым. На него поглядывали с удивлением, но не комментировали.       Игнорируя чужое внимание, он рассматривал суп в тарелке с золотистой каемкой. Мутноватый бульон, в котором плавало два крохотных куска мяса, грубо порезанная морковь и так же грубо покрошенная картошка, и когда Сукуна помешал суп ложкой, со дна всплыли крупинки уже знакомой ему перловки.       Матушкой Натальей была та самая настоятельница — теперь-то он вспомнил, как она представилась ему, прежде чем провести по прицерковному приюту, и она медленно, торжественно, закрыв глаза и сложив руки перед затянутой в черную рясу грудью, нараспев читала какую-то молитву. Слова текли витиевато и слишком замудренно, внимание рассеивалось, и Сукуна понял, что еще немного, и заснет.       Но молитва кончилась быстро. Все ткнули себя щепотью из сложенных пальцев по очереди в лоб, живот и оба плеча, пробормотали «Аминь» и приступили к трапезе. Сукуна подумал про себя, что это выглядело как странный магический жест, и взялся за ложку.       — А ты не перекрестишься? — поймала его за рукав тощая бабка, сидевшая справа. Сукуна едва успел сдержать порыв переломать ей пальцы.       — Нет, — отрезал он и отхлебнул суп. Прожевав, с наслаждением проглотил на удивление наваристый бульон.       — Но почему? — продолжала допытываться карга. Сукуна закатил глаза.       Держаться, держаться, держаться. За убийство человека его посадят в тюрьму где угодно, хоть в Японии, хоть здесь, в России.       — Я из Японии, — придумал он более-менее складное объяснение. Даже, в целом, правдивое.       — О, надо же, — блять, надеялся, что беседа после этого сойдет на нет, но в итоге к ней подключились еще люди. Мужик лет сорока пяти напротив даже ложку отложил и всмотрелся в лицо Сукуны. — А не похож совсем. Что, мамка согрешила с заезжим янки?       — Виктор Петрович! — возмущенно гаркнула настоятельница. — Манеры и воспитание! Ешьте молча и не донимайте юношу, батюшка Николай с ним еще на эту тему поговорит.       Захотелось запустить пятерню в волосы и дернуть как следует. Куда его занесло? Зачем? Почему именно религиозный приют? Надо завтра же с утра бежать в эту миграционную службу писать заявление, и затем сразу искать себе хоть какую-то, но работу, потому что здесь от него, походу, не отстанут.       После ужина его к себе и впрямь позвал батюшка. Задумчиво прокатив на языке слишком мягкое слово, никак не вязавшееся с высоким мрачноватым стариком в черной рясе и с большим деревянным крестом на груди, Сукуна проследовал за ним в опрятный кабинет. В углу комнаты висели в деревянных окладах картины, на которых были изображены люди со странными кругами вокруг голов, и Сукуна предположил, что это, должно быть, святые. Батюшка Николай усадил его на скрипящий стул с высокой спинкой, угостил явно залежавшимся печеньем, о которое можно было переломать все зубы, зато напоил неплохим, пусть и слишком крепким чаем, зачем-то, правда, кинув туда лимон. Сам сел напротив, цепко воззрившись на Сукуну когда-то явно голубыми, а теперь почти выцветшими глазами.       И начал выспрашивать.       Спрашивал обо всем: детство, родители, жизнь в Японии, религия. На все Сукуна из раза в раз отвечал, что не помнит или помнит отрывочно. Батюшка лукаво прищурился.       — Так почем ты знаешь, что не христианин, раз ничего не помнишь? В Японии тоже есть те, кто верит в господа бога нашего.       — Потому что о вашей религии мне не известно ничего, а религию своей страны я отлично знаю, — тут Сукуна не соврал: он и впрямь видел, как возводятся синтоистские храмы и помнил, как люди делали крошечные часовенки для ками и почитали Аматэрасу, встречая по утрам новое солнце.       — Хм, хм, хм. Твои боги тебя защищают, сынок?       Смех, да и только. Его боги обрекли Сукуну на самую страшную для Короля проклятий участь.       Ладно. Кошмары были бы гораздо страшнее.       — Мои боги меня слышат, — уклончиво отозвался он.       — Но защищают ли?       — Я сам себе защита, — понадобилась вся выдержка, чтобы не ощериться на этих словах. Синяки после пиздюлей, полученных в Токио, сошли давно, но унижение все еще ощущалось на языке послевкусием блевотины.       — Недурно, недурно, — пробасил батюшка Николай, погладив пышную седую бороду. — У нас есть поговорка «На бога надейся, а сам не плошай». Что ж, сынок, раз твоя вера другая, лезть в нее я не стану. Но и ты, пока здесь, уважай нас и наш уклад. Мы дали тебе одежду, пищу и крышу над головой, и просим в ответ немногого. Еще одна хорошая пословица: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Уж боги твои, думаю, не обидятся, если ты пару раз прочтешь отче наш да креститься научишься правильно. Справишься, Рома?       Сукуна едва не вспыхнул от бешенства, услышав, как к нему снова обращаются не по его имени. Что-то схожее, но не его, для кого-то похожего, но не для него.       — Я не Рома, — пробубнил он, разглядывая пальцы с отросшими ногтями. Ножниц или книпстеров наподобие тех, которыми подстригал свои ногти Итадори, ему тут никто не выдал, придется грызть по старинке. — Но я справлюсь.       Батюшка Николай лучезарно улыбнулся в ответ.       Вечером зарядил обложной дождь — такой может идти и три часа, и шесть, и всю ночь. Сукуна уже разузнал, где находится МВД, о котором ему рассказали в отделении, и теперь с раздражением думал о том, что завтра ему придется два с лишним часа топать пешком из точки А в точку Б по отвратительной погоде, утопая в грязи.       Денег-то на проезд у него не было.       Он постирал одежду и развесил на горячей батарее. Задумчиво всмотрелся в собственные пальцы, кожу на кончиках которых всю скукожило от долгого контакта с водой. Как давно он не стирал ничего сам, своими руками? В прошлой жизни. Буквально в прошлой жизни.       Устроившись поудобнее на кровати, он принялся обгрызать ногти и складывать их аккуратной горкой на тумбочку. Соседи по комнате, уже спрятавшиеся в коконы из одеял кто с газетой а кто с книгой, недовольно на него покосились, один даже языком цокнул, глядя на такое варварство, но Сукуна лишь злобно уставился в ответ, и все мало-помалу отвернулись.       Знакомиться ни с кем из них он не собирался, как и задерживаться здесь. Сукуна вовсе был бы рад, если бы сумел свести за всю свою вынужденную жизнь общение с людьми к минимуму, да понимал, что оно так не бывает, когда ты один из них. Хочешь не хочешь, а придется Королю снизойти.       Тут же едва не заржал на всю комнату: снизойти? Да его пинком швырнули на самое дно.       Ноет, ноет, ноет. Как баба, честное слово. Самому от себя было тошно, но отделаться от гнева и обиды на свое положение никак не получалось.       Словно откатился на тысячу лет назад… разве что относились не с такой брезгливостью, а вполне терпимо. Но это лишь потому, что он выглядит так же, как и они. Будь Сукуна прежним собой — четырехруким, четырехглазым уродом, люди так же разбегались бы в ужасе и гнали бы его взашей.       Перед на миг сомкнувшимися веками на мгновение пронеслись смутные образы. Двое пацанов, двое до одури похожих друг на друга мальчишек. Сукуна дернулся, пытаясь то ли ухватиться за это видение, то ли отшвырнуть то подальше, но оно уже ускользнуло, оставив после себя тишину и гладь на стоячей воде.       «Вот так проживу эту жизнь и впрямь обычным человеком стану», — подумал Сукуна с отвращением и окинул быстрым взглядом остальных в комнате. — «Таким же простым, пустым и ничего не стоящим».       Словно откуда-то ветром — в комнате с наглухо закрытыми окнами и такой же плотно закрытой дверью — раздался слышный ему одному вкрадчивый шепот сразу на три голоса:       — Рёмен Сукуна, ты и есть простой, пустой и ничего не стоящий. Ты и есть обычный человек.       Сукуна зло стиснул зубы и в бессильной ярости ударил кулаком по подушке.