Глава 24. Midsommar

      

— На самом деле, я рада, что вы переехали сюда, в усадьбу Лильхамра, — сказала Вивека.

— А как по-твоему, кто-нибудь не рад этому? — спросила Черстин.

© А. Линдгрен, «Черстин и я»

                    Огонь.              Огонь повсюду.              Жар плавит волосы, забирается под кожу, грызет кости. Алиса горит.              Но это все не взаправду: просто очередной кошмар.              Алиса спит, и сон ее уже почти привычно окрашен в багровые тона. Кровь и пламя, кимоно и хиганбана.              Япония. Снова Япония, но на этот раз, кажется, Алису унесло в более древние времена. Здесь нет небоскребов, замотанных в гирлянды неоновых вывесок, нет светофоров и асфальта — но все так же есть люди.              Они бегут, кричат, стенают и молят о пощаде.              Кого?              Холодный мрачный смех — тяжелый, хрипловатый, но тембр узнается сразу. Тот же весельчак развлекался и в прошлом сне Алисы про разрушенный район Сибуя, но отчего-то сейчас его голос звучит грубее и ниже, будто его обладатель стал гораздо массивнее.              Где он? Хоть бы одним глазком посмотреть на этого монстра!              Алиса замирает в центре разрушенной, горящей деревни. Никто ее не замечает, люди проносятся мимо и сквозь, от визга режет уши, и какая-то женщина отчаянно кричит, прикрывая собой сына:              — Молю, пощадите, господин Рё…              Алиса силится расслышать имя, но оно тонет в смехе прямо за ее плечом. От ледяных мурашек охота разодрать кожу на позвонках, так ей сейчас страшно, но она оглядывается, чтобы запечатать в памяти…              Ничего. Ничего не запечатать. Все смазывается, словно пастель, затертая ребром ладони неумелого художника.              — Двуликий призрак! — до Алисы с опозданием доходит, что она понимает каждое слово, словно какая-то высшая сила вложила ей в голову во сне знание чужого языка. — Молим тебя о великодушии!              — Король проклятий! Прости нас, ничтожных! Сделаем все, чего пожелаешь!              — А мне от вас ничего не надо, — поразительно, но в этом жестоком и высокомерном голосе даже есть своя красота и глубина. Алиса невольно заслушивается, пока до нее не доходит смысл того, что говорит монстр. — Подумать только, маг из какого-то захудалого поселения мало того что решил, что ему по силам справиться со мной, так еще и посмел предположить, что после этого я не приду в его дом и не испепелю тот дотла вместе с родителями, женой и детьми. Ну и каково это: лишиться всего из-за собственной гордыни, а? — и снова этот смех. На этот раз его заглушает вопль ярости.              — Су…              Ветер вновь уносит имя прочь.                     Алиса села в постели, болезненно щурясь от слишком яркого солнечного света, расплескавшегося по комнате. Эти кошмары про четырехрукое нечто стали для нее уже чем-то обыденным. Каждый раз древняя Япония, каждый раз чужие крики и мольбы, каждый раз невозможность услышать имя существа и заглянуть ему в лицо.              Будто чья-то насмешка.              Часы показывали восемь с копейками. Потянувшись всласть, Алиса откинула тонкое лоскутное одеяло, опустила ступни на теплый деревянный пол и прислушалась. В кухне возился Вит, гремел тарелками, что-то готовил. Раньше завтраками ведала только она, но здесь, в деревне, у брата заметно прибавилось сил — особенно когда началось лето.              — О, Лисунь, — он как раз прикатил к ней. — Проснулась уже. Я думал, ты еще поспишь, но раз так… пошли есть! Я там яичницу пожарил. Ну, себе. Ты ж не любишь. Тебе сэндвич сейчас сделаю, сгодится?              Алиса, все еще в легком оцепенении после сна, чуть помедлив, кивнула.              — Только кофе я сварю сама! У тебя он не получается, — окликнула вдогонку, и брат, ловко управляя креслом одной рукой, вскинул в воздух большой палец.              Рука сразу потянулась за телефоном. В последнее время первое, что Алиса делала с утра — писала Сукуне.              В этот раз он ее опередил. Сам написал еще полчаса назад.              «Уехал на тренировку с Сандаром, вернусь после обеда»              Вроде простое сообщение в мессенджере, а уютом повеяло, будто это была записка на их общем холодильнике.              Алиса тряхнула спутанными волосами, широко зевнула, запустив пятерню в сбившиеся пряди. Прогнать бы этот розовый туман из головы, да где взять сил? И надо ли… в конце концов, она уже привыкла к скверному характеру красивого соседа, да и он сам заметно смягчился и оттаял, по крайней мере к ней. С большинством людей Сукуна по-прежнему был довольно холоден, если не сказать высокомерен, но Алиса закрыла на это глаза, позволив себе эгоистично наслаждаться тем, что к ней отношение совсем другое.              Значит, розовому туману в голове быть.              За завтраком Вит взахлеб рассказывал о том, что открыл для себя обалденный цикл городского фэнтези про мага, живущего в чикагском подвале с летающим черепом, пил сваренный накануне компот стакан за стаканом, а в конце сообщил, что сегодня днем они с ребятами собираются на лесную опушку за деревней — там у пацанов шалаш, и они хотят устроить что-то вроде пикника.              — Им только надо домашние дела сделать, там, грядки полить и все такое, — выплевывал Вит слова, будто из пулемета. — Я твою зелень и задохленькие черри уже если что полил, чем еще помочь?              Оказывается, брат умеет быть громким и шумным, как обычный мальчишка. Раньше он себе такого не позволял даже пока были живы родители, всегда был сдержанным и казался неправильно взрослым, теперь же наверстывал упущенное.              — Молодец, — поблагодарила Алиса. — Условия те же. Пьешь таблетку, мажешься кремом, надеваешь панамку. С собой собрать еды на пикник?              Вит радостно закивал, и Алиса, доев сэндвич, пошла к холодильнику выгребать его содержимое. Полки стремительно пустели, и она подумала про себя, что неплохо бы попросить Сукуну купить продуктов. Тут же сморщилась: и впрямь какие-то вайбы женатиков со стажем уже пошли.              Телефон коротко прожужжал. В этот раз на экране высветилось короткое сообщение от Кати.              «Чет я заебалась в этом Питере»              Пальцы забегали по сенсорной клавиатуре.              «Так приезжай в гости»              «Уже купила билеты. Жди в августе»              Сердце ликующе бумкнулось в ребра. Хромированная дверца микроволновки отразила расползающуюся от уха до уха улыбку. Алиса успела соскучиться до одури.              «Спасибо кстати тебе и Денису, что организовали перевозку мотоцикла из Рязани к нам!»              «Ой, та было бы за что. Ты главное, лапка моя, когда будешь объезжать агрегат своего куна, о безопасности не забывай»              И подмигивающий эмодзи прилепила, зараза.              «Мы же о мотоцикле и о шлеме, да? Катер, мы ведь о шлеме?»              «Дааа, о мотоцикле, о шлеме! Ну а вообще — шлем мастхэв, у меня тут знакомая девчонка со своим парнем в хрустиков превратились, вылетев с трассы. Так что надеюсь твой Сукуна позаботится о твоей безопасности… во всех смыслах, заюш»              Алиса хмыкнула и убрала телефон в сторону. День обещал быть хорошим. Кофе умеренно горчил — значит, ничего по-настоящему плохого сегодня не произойдет. Домашние дела она сделала в первый выходной и сегодня была полностью свободна. Подумала: может, немного повозиться над портретом? Тот прятался от Сукуны в ящике стола, обрастал штрихами, обретал глубину.              Подумав, Алиса все же отмела эту идею. Сегодня не хотелось сидеть дома в одиночестве ни над бумагой, ни над книгой, даже самой интересной и она вышла в беседку с чашкой недопитого кофе. Над головой с пронзительным «цвирк!» пронеслась ласточка — в углу было гнездо, и там пищали пушистые комочки, беспрестанно требуя-требуя-требуя пищи.              Короткая переписка с Катей всколыхнула внутреннее одиночество. Очень хотелось кого-то рядом — именно подругу, чтобы можно было обсуждать тонкое, непонятное парням, важное лишь для них. Обрасти общими секретами, делиться рецептами, хихикать над первой неудачной любовью и кидаться друг в друга подушками во время ночевок.              Бесцельно листая контакты под эти тоскливые мысли, Алиса увидела онлайн Аюну. Пальцы застыли над подведенной зеленым аватаркой с широко улыбающейся девушкой, а затем уверенно тапнули по ней.              «Привет! Ты работаешь сегодня?»              «Привет. Неа, выходная. А что?»              «Не хочешь приехать в гости? Приготовим что-нибудь, посидим на улице, комаров покормим»              Аюна молчала после прочтения пару минут, затем в углу экрана забегал карандашик.              «Да можно. Сандар все равно с Сукуной на тренировке, а потом сказал пойдут пить пиво»              Значит, сукуновское «после обеда» означает «ближе к вечеру». В баре эти двое могли сидеть по несколько часов, тем более на террасе в такую хорошую погоду, а потом это зачастую продолжалось задушевными беседами в общаге. Ну как задушевными… Алисе доводилось несколько раз присутствовать при этом, и всякий раз ей казалось, что она попала на очень странный подкаст, где два совершенно разных человека устраивают фристайл-стендап с легким гейским флером и отсылками на непохожесть их культур. И при этом каждый раз они всей толпой ели — вкусно и много.              — Сестрен, — позвал Вит, заставив Алису отвлечься от мыслей. Она опустила глаза к недопитому кофе и раздраженно цокнула языком — с балки туда упал муравей и теперь беспомощно барахтался, явно не оценив глубину вкуса стопроцентной арабики.              — Я за нее, маленький гремлин, — кончиком ногтя подцепила тонущее насекомое и опустила на лавочку.              — Я поехал с пацанами, вон они уже идут сюда, — Вит махнул за угол дома. — Вообще чего сказать-то хотел… там же скоро у мамы с папой годовщина.              День сразу стал слегка тусклее, поблекли яркие летние запахи — даже подсохшей на солнце скошенной травы, в которой Алиса обожала валяться, глядя в синеву небесного шатра и глубоко дыша.              — Ага. Помню, — сухо сообщила она и одним большим глотком допила кофе, громко сербнув напоследок.              — Я понимаю, что у тебя с ними отношения были не лучшими, но… мы же съездим к ним на кладбище, да? — Вит казался сейчас почти беспомощным, судорожно нащупывая глазами ответный взгляд Алисы.              — Вит. Я разве прежде в этом тебе отказывала? В прошлом году даже с бабушкой ездили, если ты забыл.              — Ну просто теперь мы живем дальше…              — И что? Потрачусь на такси больше обычного, только и всего. Проблем-то, — телефон засветился сообщением от Аюны, что она уже выдвинулась к Алисе.              — Значит, едем?              — Вот привязался-то! — не выдержала Алиса и встала из-за стола, зацепившись за шероховатый край лавочки штаниной. Надо бы одолжить у соседа шлифмашинку да пройтись здесь по всем ребристым поверхностям. — Едем, едем. Осмелюсь тебе напомнить, что какими бы наши отношения с ними ни были, они были и моими родителями тоже, и я их любила. Так что соберем охапку цветов в поле за деревней и отвезем на могилы, да?              Вит слабо улыбнулся. Издалека раздались мальчишеские голоса, потом из-за угла дома высунулись растрепанные и уже выцветшие на солнце головы.              — Доброе утро, теть Алис!              — Мы в лес, ага!              — Привезти вам грибов или ягод, если найдем?              — Там неподалеку такая полянка с земляникой, закачаешься!              — Лисички тоже уже пошли! Немного, но есть!              Алиса рассмеялась.              — Все везите, всему буду рада. И Вита обратно привезите главное! — махнула вслед рукой и отправилась в дом. Полы не встречались с тряпкой уже недели полторы — то некогда, то придавило усталостью после работы, а Вит хоть и рвался помогать с уборкой, да только больше грязь размазывал. Но раз едет Аюна…              И приехала Аюна как раз вовремя. Ровно настолько, чтобы увидеть, как Алиса, носясь по кухне со шваброй в руках, напевает и пританцовывает под Never let me down again. Сначала стало неловко, но затем швабра улетела в угол, пакеты, привезенные Аюной, свалились на диванчик, и Алиса утянула сестру Сандара в танец. Двигалась Аюнка неловко, не попадала в ритм, явно не зная песни, но хохотала от души, а еще — тепло обнималась. Пахло от нее парным молоком и сдобным тестом, простенькими духами и солью тела, разгоряченного на непривычно жарком в этом году рязанском солнце. Обычно Алиса вот так запросто обнималась только с Катей, но Аюна была такой чистой и искренней, что невозможно было не подпустить ее вплотную, не ткнуться носом в тонкую шею, окутанную гладью распущенных черных волос, и не вдохнуть глубоко-глубоко.              — От тебя молоком пахнет, — пробормотала Алиса, сама не замечая, что говорит это вслух. Аюна снова рассмеялась.              — Я сегодня с утра пораньше встала, готовила урмэ. Не из молока, правда, хотя так было бы правильнее, а вываривала сметану с сахаром, но видимо этого хватило, чтобы аромат впитался, — она взяла прядь волос и понюхала. — Ничего не чувствую. Нос забился уже запахами.              — А что такое урмэ?              — А вот я привезла тебе попробовать, — Аюна потянулась к пакетам и достала контейнер. Внутри оказалось нечто, похожее на мусс или пудинг цвета молочного шоколада. — Вчера еле-еле нашла молотую черемуху в одном дорогом магазинчике пп-продуктов. Так что вот… урмэ. Наш традиционный десерт. Правда, в простеньком исполнении, но я не выдержу полтора дня возиться с молочными пенками.              Видимо, лицо Алисы выглядело очень многозначительно, потому что Аюна прыснула.              — Молочные… пенки?              — Да! Я тебя приглашу, когда тетя Дарима с третьего этажа снова будет его готовить. Это надо попробовать. Честное слово, это вкусно!              — Окей, Спутник, — недоверчиво окликнула Алиса свой телефон, и тот послушно засиял глянцем экрана. Вбив запрос и прочитав ответ на него, она вперила в Аюну еще более недоверчивый взгляд. — Мне кажется, ты пытаешься меня убить. За что ты так?              Аюна хихикнула и продолжила разгружать пакеты. На столе появились свежие овощи — Алиса по запаху определила что это настоящие фермерские с рынка, а не пластиковые из супермаркета — козий сыр, кровяная колбаса и всякие вкусности для Вита.              — Я не езжу в гости с пустыми руками, — отмахнулась Аюна. И откровенно оскорбилась на предложение вернуть ей хотя бы часть денег. — Еще раз такое скажешь, больше не приеду!              Алиса забыла, когда в последний раз с кем-то готовила в такой вот женской компании. Катя кухарить не любила и чаще всего лежала на диванчике, закинув ноги на спинку и изо всех сил оказывая подруге моральную поддержку, пока та парила, жарила, варила и запекала. С бабушкой готовить удавалось очень редко по понятным причинам. Мама же и вовсе не переносила, когда дочь присоединялась к ней на кухне, и гнала ее оттуда, такую безрукую и бесполезную. Впрочем, это не мешало ей вешать на Алису готовку всякий раз, когда ей надо было куда-то уйти.              С Аюной оказалось просто до одури. Хотелось недоверчиво щуриться в поисках подвоха: а такое точно бывает? Они ведь даже не настолько хорошо знают друг друга, чтобы вот так легко, понимая друг друга с полуслова, передавать друг другу посуду, ингредиенты и специи.              Какое досадное упущение.              Алиса твердо решила это исправить.              Несколькими часами позже они сидели в беседке на разложенных пледах и, наблюдая за ласточками в гнезде, объедались салатом, картошкой с грибами и яблочными слойками, обсуждая все на свете — начиная тем, какое отстойное это время жизни ваша школа и заканчивая мальчиками, которые им обеим нравились в подростковые годы.              — Всегда тянуло на полненьких, с милыми щечками и добрыми глазами, — призналась Аюна. — Такими, знаешь, чтобы свет плескался на самом дне, как в колодце. И ямочки на этих самых щечках, ямочки! Мне кажется, с такими парнями ничего не страшно.              — А меня на дураков тянуло, — Алису раскатало по лавочке. Она забралась на нее с ногами, сбросив кроксы, и подсунула под голову руку. — И первая моя любовь, одноклассник, дураком был, и вторая. Я с ним была почти три года… хотя честно говоря, не знаю, кто там больший был дурак, он или все-таки я, столько терпеть его измены, крохоборство и извечное «коть, займи бабок».              — Фи, — сморщилась Аюна. Зачерпнула ложечкой урмэ прямо из контейнера и отправила в рот. Не до конца прожевав, немного невнятно выговорила: — Но Сукуна же вроде нормальный, да? Сандар вот в восторге от него.              — Прааавда? — расплылась Алиса в улыбке. — Я запомню это! И часто вы Сукуну обсуждаете?              — Ну, если честно… почти всякий раз, когда аха приходит домой с тренировки. У него ж друзей никогда раньше не было, а тут сразу такой братан. Я тебе клянусь, он его постоянно за глаза «братан» называет!              Ласточки заносились по беседке, растревоженные девичьим смехом.              — Вспомни солнышко — вот и лучик, — просияла Аюна, взглянув на телефон. — Ахайка, һонирсожо байнам! А, да я тут у Алисы сижу, мы с ней приготовили всякого вкусного. Приезжай вместе с Сукуной, поедим, а потом домой вместе поедем. Пива выпил? И что? Такси что, уже отменили? Будете долго думать, мы сами съедим все яблочные слойки!              В трубке что-то зашуршало, раздался приглушенный голос, в котором Алиса узнала Сукуну. Аюна рассмеялась. Она вообще сегодня много смеялась, и смех ее звучал, как колокольчики, вплетенные в волосы предков, кочевавших по бурятским степям. Она коротко что-то еще сказала на родном языке и отключилась. Повернулась к Алисе, продолжая улыбаться:              — Сейчас примчатся. Сандар говорит, Сукуна как про твои слойки услышал, чуть через целый лестничный пролет не сиганул, торопясь домой.              — Этот может, — в груди потеплело. Гребаный розовый туман застлал глаза окончательно.                     — Да че ты все косишься на меня?              Сукуна насупленно уставился на Пашу, жевавшего травинку. Они вместе сидели на спортивной площадке Малоохтинки, оба полуголые, взмокшие, словно в бане — футболки валялись на качелях, перекладины турников блестели от пота с их ладоней. Пашка выглядел донельзя довольным, будто знал какую-то страшную тайну.              А Сукуна — не знал.              — Да так, — и снова засиял. Сукуна закатил глаза.              Вечер опускался на деревню медленно, отвоевывая у дневной жары градус за градусом, запихивая солнце в вечнозеленый карман леса. Сукуна устало откинулся на металлическую перекладину лестницы позади себя, на миг поморщился от холода под лопатками и тут же блаженно смежил веки. Вода в душе сейчас скорее всего горячая, надо разбавить ледяной из колодца, залить в бак хотя бы ведро.              Вот бы водопровод провести…              — Ты придешь на мою свадьбу? Это ваш с Алисой второй выходной.              Он нехотя приоткрыл один глаз и отыскал взглядом Пашку. Тот не стригся уже несколько недель и оброс мелкими кудрями, негустой пока что бородой и смешными короткими усишками. Жених, ничего не скажешь.              — Зачем?              — Ну мы всю деревню зовем. Стол накроем огромный, длинный. Еды много будет. Теща моя новоиспеченная щей наварит настоящих, окрошку сделаем, мяса натушим-нажарим. Пироги будут. Алиса кстати обещала с выпечкой помогать, у нее она все-таки вкуснейшая… пофигу что на дрожжах, все равно объедение.              — То-то же, — съехидничал Сукуна. В кустах зашуршало, и оттуда, приминая пока еще не вымахавшую на полметра в высоту лебеду, вышел еж. Наверное даже ежиха — слишком она была толстой и неуклюжей, тяжело сопела и неуклюже переваливалась на коротких лапах. Остановилась, разглядывая черными жемчужинами глаз двух парней, пофыркала недовольно и пошла себе через площадку, как ни в чем ни бывало. Поймала пару жуков, захрустела аппетитно. Сукуна вспомнил, что у него дома лежат крупные креветки и смесь для темпуры, и он после тренировки собирался приготовить из этого себе ужин, и в животе заурчало. Паша услышал это, хохотнул.              — Куда в тебя столько еды лезет? У тебя там словно черная дыра. Придется отдельный чан мяса чисто для тебя готовить.              — Тогда точно приду, — Сукуна отлепился от лестницы, потянулся за футболкой. Солнце село окончательно, небо шло сиреневыми прорехами в темной синеве, с полей тянула лапы ночь.              — Поможешь тогда там кое-где? Надо лавочки со столами привести в божеский вид, — Пашка тоже натянул футболку, взъерошил кудри. Сукуна хотел было рыкнуть в ответ, что не собирался быть рабочим, согласен быть лишь гостем, но лишь рукой махнул — трудно ему, что ли, один черт инструментов уже полный сарай.              — Помогу, помогу.              Честно говоря, Сукуна слабо представлял себе, как выглядят свадьбы в советской России — и тем более, свадьбы старообрядцев, которые наверняка даже здесь постараются сохранить хотя бы подобие своей культуры. Алиса огорчилась, когда от невесты, которую все уменьшительно-ласкательно называли Любочкой, узнала, что на таких свадьбах никогда не бывает танцев. Никакого шума, кутерьмы и гвалта, лишь умеренность и тягучие песни, запеваемые старушачьими голосами и подхватываемые девичьими.              — Ну вот, — поджала она губы, отчего ее лицо стало очень забавным, почти по-детски капризным. — Я так надеялась поплясать от души.              — Не переживай. Танцы тебе обеспечит Волков. Он обещал, что в его ресторане есть танцпол, и он обязательно пригласит какой-то джаз бэнд, — сухо сообщил Сукуна. Алиса закатила глаза.              — Нам еще надо одеться поскромнее, — кажется, этим она была расстроена не меньше. — Я люблю и уважаю старообрядческие обычаи и нравы, но это первая свадьба, на которую я попаду, и немного обидно, что надо будет находиться на улице в июньский день в платье с длинным рукавом и платке, закрывающем голову и шею. Даже волосы придется полностью убрать.              — Бред какой.              — Тебе тоже придется придерживаться дресс-кода, кстати, — одернула его Алиса, заметив, видимо, облегчение на лице Сукуны — тот уже успел подумать, что это его не коснется. — Для мужчин приемлемы исключительно брюки строгого фасона и рубашки с длинным рукавом. Никаких тебе футболок, мой хороший. А еще приветствуются лишь темные цвета.              Что ж, досадно, но ладно. Сукуна за малым не ляпнул, что в его времена вообще не было принято обнажать тело ни мужчинам ни женщинам, если они были хоть мало-мальски знатных сословий. Во-первых, это вызвало бы непонимание и лишние вопросы у Алисы, а во-вторых — он все равно всегда плевал на это, просто накидывая кимоно на плечи так, что было видно и грудь, и живот. Еще ему кто-то будет указывать, как должен одеваться Король проклятий. Все знали, что он носит кимоно женского кроя из-за четырех рук — но никто даже пикнуть не смел по этому поводу, и уж тем более отпускать какие-то шуточки или упреки.              Да и вообще-то его второй пасти требовалось дышать, что она время от времени и делала, пугая окружающих до трясучки.              Впрочем, им по-своему повезло. Рязанское лето оказалось с характером, и как блоха прыгало между двумя режимами погоды: либо плавящая мозг прямо через своды черепа жара, либо прохлада с резкими порывами ветра и слабым, но противным дождем. На свадьбу Зачеренских пришелся именно второй режим, и если честно, облачившись с утра в темные полотняные штаны и темную же рубашку с длинными рукавами, Сукуна был этому рад.              Нет более мерзкого ощущения, чем пот, стекающий по спине до самой задницы.              Закончив собираться, Сукуна выглянул в окно и хмыкнул. Алиса стояла у порога своего дома, видимо, ожидая Вита, и курила. Казалось бы, ничего особенного, но это вызывало диссонанс с ее непривычно скромным и строгим видом. Платья в пол у нее походу не нашлось, так что она нацепила черную плотную юбку свободного кроя, заправив в нее подол темно-синей блузы, застегнутой под самое горло, и голову покрыла платком, как на Пасху. И, разумеется, никаких излишеств в виде косметики. Это плюс сигарета в зубах изрядно веселило.              Алиса обвела округу взглядом, обнаружила в окне Сукуну и показала ему язык.              — Выходи давай! А то скоро на службу.              Вит, так же скромно одетый и явно пытавшийся причесать копну кудрей, скатился с пандуса с радостным «Уиии» — Алиса едва успела поймать кресло до того, как-то разогналось, и сдержанно выругалась, несильно пихнув брата кулаком в плечо.              — Лидвинские в своей естественной среде обитания, — фыркнул Сукуна, присоединившись к ним. В руках Алисы оказался сверток. Сукуна покосился на него, но спрашивать не стал. Они договорились, что каждый из них сделает подарок одному из молодоженов — она невесте, он жениху. Непривычное чувство: дарить кому-то подарки. Ну, кому-то, кроме Алисы, потому что куклу кокеси и ликорисы, внаглую высаженные у него в саду, как она и грозилась, эта мартышка истолковала именно так. Сам же Сукуна… ну, просто купил то, что ей явно понравилось.              В конце концов, что, нельзя?              — Что будешь дарить? — Алиса не стала скромничать и спросила напрямую, кивнув на объемный пакет, который он нес. — Зуб даю, что-то из инструментов.              — Бинго. Реноватор. Я точно знаю, что у него такого нет. Он все мой выпрашивал то для одного, то для другого, потому что его нет даже у деда с отцом.              — А ты хорош, — улыбнулась Алиса. — Умеешь слушать и запоминать.              — Нахера мне это только нужно, непонятно. Хотя ладно, вон, пригодилось. Ну давай тогда и ты колись, что купила в подарок.              — Качественный лен и набор коклюшек для плетения кружева. Люба же искусная рукодельница, умеет шить и вышивать, кажется, все, что угодно. Они когда подарками обменивались на сватовство, Паша от нее получил безумно красивую косоворотку с расшитым воротником.              — Обменивались подарками? Это еще зачем? — за поворотом показалась церковь, к которой уже тянулись со всей деревни люди. Жители Малоохтинки выходили из домов, здоровались друг с другом, махали Сукуне, Алисе и Виту, кто-то, проходя мимо, даже сунул пацану кулек конфет с заговорщицким видом. Тот что-то заворчал про обращение с ним, как с маленьким ребенком, но возмущенный мальчишеский голос звучал при этом невнятно: рот был набит шоколадом.              — Ну а как же. В Рязанской губернии еще была такая традиция. Жених и невеста обменивались обязательными подарками. Еще она собирала приданое и с ним шла в новую семью. Ой, там на самом деле много всего интересного, если повспоминать… завешивание невесты, например.              — Точно! — оживился Вит, с силой выкрутив колеса так, чтобы немного опередить их и поздороваться с друзьями, затем торопливо вернулся обратно, чуть не отдавив сестре ноги. — Я читал о нем. Это сейчас свадьбы длятся в лучшем случае два дня, а чаще и вовсе один, а прежде это был довольно долгий обычай. Как только молодые получали от родителей благословение на брак и начиналась подготовка к торжеству, лицо невесты покрывали платком или этим… как его… убрусом, домотканым чистым полотенцем.              — И зачем? — чужая культура — темный лес, как ни крути. Сукуне вдруг стало немного совестно за то, что, живя тут уже полгода, он так мало знает о внутрянке старообрядцев. Самую толику изучил традиции и прочитал от корки до корки их историю еще в приютской библиотеке, и ограничился этим.              — Понимаешь, свадьба в деревнях — это в первую очередь инициация для молодожен. Особенно для невесты, ведь она покидает родную семью, — вдохновленно пропыхтел Вит. Алиса с безмятежной улыбкой оглянулась на Сукуну:              — Наши родители, конечно, всегда видели в Вите потенциал в компьютерной отрасли, но они вечно забывали о том, насколько разносторонне развит их сын. История родного края всегда была одним из его любимых предметов.              Вит показал сестре язык и ловко увернулся от ее щипка.              — Так, и? — все еще не понимал Сукуна.              — Свадьба — ритуал, но ритуал не радостный, понимаешь? В каком-то смысле это похороны. Невеста умирает в статусе незамужней девушки, и именно поэтому завешивается лицо перед торжеством, именно поэтому она оплакивает горькими слезами и печальными песнями свою беззаботную жизнь в родительском доме, именно поэтому расплетение девичьей косы матерью и подругами на свадьбе — прощание с юностью. Дальше она становится женой и уходит в другой дом, в другую семью, под крыло мужа. А нравы прежде были такие, что… ну…              — Женщина была полностью зависима от воли мужа и его семьи, — Алиса сморщилась, явно не одобряя этого. — Хотя… я вот слышала, что в твоей стране до сих пор силен патриархат. Правда так?              — Где он не силен? — выкрутился Сукуна. — Хотя у нас в былые времена напротив, мужчина уходил в дом к своей жене. А еще мог иметь несколько жен и любовниц.              — Фи, — снова сморщилась Алиса. — Хорошо, что ты из нынешней Японии, а не из той, былой.              Сукуна за малым не засмеялся. Знала бы она, сколько у него было наложниц, пока он от всех них не устал и не разогнал, будучи уже не слишком молод. Надоели ему тогда их вечно перепуганные лица, смертно-бледные даже под слоем белил, надоело то, как эти девицы шарахаются от каждого его движения. Не потому что хотелось от них иного — просто на склоне лет Сукуна от всего утомился, всем пресытился и желал простого и понятного: тишины в своем имении и лесу вокруг, вкусной еды Ураумэ и славных битв с достойными магами.              А остальное стало ненужной трухой.              Почти над самой головой зазвенели колокола, и Сукуна поднял взгляд. Даже не заметил, как они дошли до церкви. Алиса между тем потуже заколола сползающий с волос платок, поправила задравшийся воротник Виту и отряхнула Сукуне рубашку от налетевших семян одуванчика.              Внутри уже было полно народу. Ноздри немедленно запечатало густым, смоляным ароматом ладана, и захотелось чихнуть. Отойдя подальше, несмотря на тонкие намеки Алисы держаться рядом с остальными, Сукуна предпочел наблюдать за действом с почтительного расстояния. Отсюда он видел молодожен со свечами в руках — в скромных, но явно новых и по-своему праздничных одеждах: и рубашка Паши и платье Любы были украшены вышивкой. Вспомнились слова Алисы про то, что та была рукодельницей. На голове невесты покоился венок из свежих полевых цветов, лицо было прикрыто тонкой тканью. Сукуна автоматически отмечал про себя все, что казалось ему непривычным: обмен кольцами, слова батюшки про венчание рабов божиих, вино в общем для них кубке, троекратный обход высокого постамента с уложенным на него фолиантом. Все было неторопливо, размеренно, торжественно.              Красиво?..              Выйдя на улицу после завершения венчания, Сукуна вмиг почувствовал себя захмелевшим — свежий воздух вскружил голову сильнее, чем ладан в кадиле. Потирая грудь, он отыскал взглядом Алису и ее брата. Та тоже искала Сукуну, судя по всему, и тут же махнула рукой. Вместе они отправились к Зареченским. Алиса и Вит заахали и заохали, разглядывая подготовленный к торжеству двор, Сукуна же лишь плечами пожал в ответ на их восторги: он несколько раз за последние дни приходил сюда, чтобы помочь то с одним, то с другим. Колотил лавки для рассадки гостей, чинил рассохшиеся столы, которые точно не выстояли бы до конца праздника, нагруженные пищей, устанавливал навес на случай дождя. Так что удивлять Сукуну тут уже было нечем.              Кроме разве что развешанных везде гирлянд, украшенных теми же полевыми цветами, что оплетали венком голову Любы. Та уже сидела во главе длинного стола, составленного на самом деле из четырех столов поменьше, по правую руку от своего новоиспеченного мужа.              — Пойдем, — дернула Алиса Сукуну за рукав. — Подарим подарки и займем свои места.              С подарками они оба угадали. Забавно было наблюдать за тем, как и без того курносый нос Любы становится еще более вздернутым от широкой улыбки, пока она перебирала коклюшки и мяла в пальцах лен, оценивая ткань. Паша просиял, обнаружив, что прореха в его коллекции инструментов теперь надежно закрыта новеньким реноватором, и с теплотой затряс руку Сукуне. Тот вытерпел ровно пару секунд, а пото забрал ее, коротко кивнул обоим и теперь уже сам потянул Алису за собой к Виту. Для того, чтобы мальчишке-колясочнику было удобно, между лавками специально оставили в одном месте зазор, достаточно большой для того, чтобы туда встало его кресло. Делалось это не на глаз — Сукуну специально просили измерить ширину кресла.              Он ожидал, что вот-вот можно будет от души поесть: утром не успел позавтракать, слишком поздно вернулся с пробежки. Но торжество началось с обряда, описанного Витом: в центр двора поставили табуретку, на нее усадили Любу, и мать с ее подругами принялись расплетать густую каштановую косу. В душном воздухе лился тоскливый напев, сплетенный с женскими всхлипами и почти неразличимым воем собак в дальних дворах. Волосы растеклись по худеньким плечам, скрытым под платьем, легли на вздрагивающую спину, спрятали некрасиво исказившееся горем лицо. Мать поцеловала дочь в лоб и кивнула ее подругам. Вместе, в восемь рук, они заплели волосы теперь уже в две косы и уложили их на затылке.              — Смотри, — толкнул Сукуну в бок Вит. — Кичка!              — Чего…              Кичкой оказался головной убор, который мать Любы водрузила на голову заплаканной дочери. Теперь снаружи не было ни одной прядки, ни одного волоска — все оказалось спрятано под причудливой кичкой — двурогой, придавшей Любе забавное сходство с молодой козой.              — Почему кичка такая… рогатая? — шепнул Сукуна Виту, когда невеста, вдосталь наобнимавшись с подругами и матерью, вернулась на свое место, утирая последние слезы. — Я думал, христиане недолюбливают рога. Разве это не символ вашего Сатаны?              — Ну… — нахмурился Вит, явно призадумавшись. Затем посветлел лицом, видимо, придумав подходящий ответ: — Вот скажи, в твоей стране ведь было такое, что на место одной религии пришла другая?              — Было, — не задумываясь, согласился Сукуна. Он сам был тому свидетелем. — Синтоизм постепенно вытеснялся буддизмом. Но до конца этого так и не произошло. Просто случилось что-то вроде… симбиоза, наверное. В одних префектурах больше оставалось синтоизма с элементами буддизма, в других, напротив, буддизм включал в себя некоторые традиции синтоизма.              — Вот. То же самое и здесь, понимаешь? — вокруг зазвенела посуда, запахло едой из-под снятых с кастрюль и котелков крышек. Живот подвело от голода. Краем глаза Сукуна уловил движение — то Алиса от души налила в его суповую тарелку щей, которые стояли прямо напротив нее. — Рога — плохо с христианской точки зрения, но в то же самое время рога у язычников, которыми мы все были в древние времена, были символом плодородия. Люба теперь жена, понимаешь? Она станет матерью, выносит ребенка, может, даже не одного, а кичка о двух рогах всегда будет подчеркивать ее статус.              — Разве не логичнее тогда надевать эту штуку после того, как женщина родит хотя бы один раз? — не унимался Сукуна, только уже с набитым ртом. Боги, как же вкусно…              Вит беспомощно развел руками.              — Прости. Так глубоко я в этот вопрос не вдумывался.              — А я вдумывалась, — Сукуна обернулся и под ложечкой неприятно засосало. — Здравствуй, Алиса, здравствуй, Рома. Прости, Рёмен.              — Здравствуйте, матушка Наталья, — заулыбалась ей Алиса и подвинулась ближе к Сукуне, освобождая место женщине. — Какими вы здесь судьбами?              — Зареченские мои хорошие товарищи, и было бы невежливо с моей стороны пропустить свадьбу Паши, — пояснила та, неловко перекинув сперва одну ногу, затем другую через сиденье лавочки. Сукуна потянул носом воздух — как будто снова запахло приютом. Теплом нагретой на батареях одежды, простой лапшой на нежирном бульоне, средством для мытья пола в коридорах и столовой. — Я и так пропустила венчание из-за дел на работе. Отвечая на твой вопрос, Сукуна, — она поймала его растерянный взгляд, и ему снова стало по-детски стыдно, как тогда, в последнюю их встречу. — Кичка бывает нескольких видов. На голове Любавушки сейчас кичка с небольшими рожками, выдающими ее статус молодухи. Когда она родит, то сможет носить другую кичку, с рогами повыше и покруче, кичку не просто жены, а матери. Ну и когда придет старость и климакс, и она больше не сможет иметь детей, кичка сменится совсем простенькой, безрогой. У нас ее кое-где еще кличут сорокой.              — Я не видел, чтобы здесь все носили эти двурогие штуки, — с трудом подбирая слова, выговорил Сукуна. — Обычно просто платки, разве нет?              — Само собой. Кичка — дань традициям. Поверх нее, кстати, как раз и надевают платок, но сейчас многие отошли от ношения кичек. Все-таки это неудобно в нынешней жизни. Поэтому вот такие моменты позволяют просто напомнить и нам самим, и нашим детям о том, как жили наши предки, что за наследие от них нам досталось, и что его надо бережно хранить — хотя бы так.              Свадьба продолжалась — молодым дарились подарки, в бокалы лилась свежая, ароматная медовуха, тарелки пустели и наполнялись снова. Сукуне же с момента появления Натальи кусок не лез в горло. Он с трудом доел щи, совершенно утратив чувство голода, и махнул головой в ответ на предложение Алисы положить ему тушеного мяса. Та же без умолку болтала с настоятельницей о том о сем, интересовалась жизнью в приюте. Узнав, что туда принимают в дар одежду и ненужные вещи, чуть помялась и спросила, может ли она отвезти в Скорбященский то, что осталось после бабушки. Наталья подтвердила, и Алиса загорелась идеей сделать это в ближайшее же время.              Сукуне оставалось лишь надеяться, что это обойдется без него.              Виту матушка Наталья тоже явно понравилась. Они обсуждали то, как изменилась за последние годы фауна Рязани, как резко уменьшилось количество пчел, и как это может пагубно сказаться на самих людях. Не хотелось слушать, но приходилось волей-неволей — слишком близко к Сукуне они сидели. Он прежде и не знал, что настоятельница такая разносторонне развитая женщина, изначально видел в ней всего лишь очередной «Божий» инструмент, к тому же очень надоедливый по отношению к нему. Теперь сидел красный от все того же стыда и таращился в свою тарелку, гоняя по ней от края к краю несчастные овощи, которые ему все-таки положила Алиса.              Когда все песни были пропеты, все поздравления произнесены и все ритуалы проведены, Сукуна первый сбежал из-за стола. Планировал вернуться к себе и завалиться спать, тем более что завтра надо было вставать на работу, но обнаружил себя стоящим на вершине холма за погостом. Ветер бил в лицо, в низине клубился пока еще рваный и блеклый туман, сгущающийся с наступлением сумерек, низко носились с оголтелыми криками деревенские ласточки и стрижи. Сукуна с наслаждением расстегнул пару верхних пуговиц, и дышать сразу стало легче. Все тот же ветер, прохладный и освежающий, забрался под рубашку, и, закрыв глаза, он откинул голову, наслаждаясь тем, как тело словно погружается в студеное озеро после душного дня.              Он не знал, сколько простоял там, но едва ли долго. Возвращаясь через погост, встретил там Наталью. Хотел было прошмыгнуть мимо как можно тише, но подумал, что это будет как-то совсем недостойно, и вместо этого подошел к ней.              — Не знал, что у вас тут кто-то похоронен, — он всмотрелся в имя на голбце. Разобрать было трудно — все заросло мхом.              — Двоюродная бабушка жила здесь. Я плохо ее знала, она умерла, когда я была совсем маленькой, но раз уж я тут оказалась, почему бы не зайти к ней и не поздороваться? — Наталья повернулась к Сукуне, и тот отметил про себя, что у нее еще прибавилось седых волос. Она старела быстрее, чем должна была стареть женщина ее возраста.              Он не ответил, не понимая, что тут надо говорить. Уже думал уйти, но ноги сами подволокли неразумное тело ближе, и губы так же своевольно вытолкнули наружу короткое:              — Простите меня.              Матушка подняла брови.              — Так я зла и не держу. А за грехи мы все отвечать будем перед богом, а не перед людьми.              — И что теперь, можно творить всякое и даже не извиняться?              Наталья явно призадумалась.              — Если твоей совести стало легче от того, что ты попросил у меня прощения, так это же хорошо. Только мне твои извинения не нужны, я на тебя и так не сердилась. Ты простой мальчишка, я думала, что жестокий — а оказалось, ужасно глупый. Но видишь, умнеешь потихоньку. Окружение у тебя хорошее, — и настоятельница светло улыбнулась. — Ладно, Сукуна, пора мне. Рада была повидаться. Забегай, если будешь в городе мимо Скорбященского проходить, тебе там всегда рады.              Она уже ушла, а Сукуна так и остался на кладбище. Сидеть на могиле незнакомого человека показалось странным и неправильным, поэтому он отыскал Агафью. Лавочки здесь не было, и он сел на землю, вспомнив, как Алиса подцепила цистит. Решил, что сделает ей эту чертову лавочку, потому что земля все еще была не слишком теплой.              Алиса же оказалась легка на помине. Явно шла мимо, собираясь подняться на холм, но увидела издалека Сукуну и заторопилась к нему, аккуратно обходя могилы и домовины.              — Я тебя обыскалась! Где твой телефон?              — Дома.              Алиса с недоумением посмотрела на голбец, под которым нашла вечный покой ее бабка.              — Сукуна, а… что ты здесь делаешь?              — Да так, — сам не знал, как объяснить. Да и что тут скажешь? Каждая встреча с Натальей выбивала из колеи похлеще, чем внезапное появление Высших.              Алиса вздохнула и села рядом. Сукуна ущипнул ее за ногу, и она тут же вскочила, с шипением потирая бедро.              — Совсем кретин?!              — Это я-то кретин? — он тоже встал, отряхнулся. — Давно циститом не болела?              — Ладно. Справедливо. Пошли домой?              Они шагали через деревню медленно, обходя разбредающихся по домам людей. Некоторые пошатывались от количества выпитого, другие, обнявшись, распевали нестройным хором. Тащился усталый, но довольный баянист — Сукуна этот инструмент так и не понял, поэтому всякий раз, когда тому приспичивало что-нибудь сыграть на свадьбе, мечтал залить себе уши горячим воском.              — Понравилось? — Алиса потянула его за руку к своей беседке, не дав уйти в дом. Сукуна пошел за ней — все равно хотелось курить.              — Что именно? Свадьба?              — Ну да. Торжество. Обычаи. Стол. Одежда. Все, в совокупности. Мне вот — да. Моя первая свадьба — и такая. Очень нишево, я считаю, — и рассмеялась.              — Не знаю, понравилось ли, — признался Сукуна. Он действительно не знал, как относиться к этому дню. Слишком много непривычного. — Но запомнится точно.              — Наверное, это самое главное, — закивала Алиса с пониманием. — «Запомнится» — это что-то глубже простого «нравится — не нравится».              Они курили в молчании, пока сумерки прижимались к ним все теснее, отпугиваемые лишь тлеющими сигаретами. Закончив первая, Алиса убрала окурок в коробочку и снова поглядела на Сукуну. В полумраке ее глаза казались слишком большими, слишком темными, как у нежити. Платок Алиса сняла, и Сукуна залюбовался тем, как ветер вплелся в распущенные волосы.              Ни дать ни взять русалка из русских сказок.              — Знаешь, мне ба как-то сказала, что чтобы полностью понять место, где ты живешь, и до конца стать его частью, ты должен увидеть, как люди в этом месте радуются и как скорбят. Ты видел скорбь, — она махнула в сторону, где находился погост. Затем повела рукой в сторону дома Зареченских: — Сегодня же увидел и радость. Все проходят инициацию, Сукуна. Твоя завершилась сегодня. Добро пожаловать в Малоохтинское.              И улыбнулась ему так, что будь Алиса и впрямь русалкой — Сукуна уже шел бы за ней в самый тихий омут, и не убоялся бы там никаких чертей.              Этот день Вит предпочитал проживать поскорее, не оглядываясь через плечо — разве что для того, чтобы быстро сплюнуть и забыть. Всего два года назад он готовился после приема у невролога улизнуть на выпускной сестры, раз родителям совсем неинтересно, и поддержать ее хотя бы так: пусть злится, пусть зыркает на него со сцены, стискивая до побелевших костяшек свой синий аттестат с пятью четверками, но не будет стоять там в неприкаянном одиночестве.              Позже Вит узнал, что аттестат Алиса получила через неделю после похорон родителей лично из рук классного руководителя и директора школы. Те вроде даже сочувствовали. Наверное. Если в этом был хоть какой-то смысл для Алисы. Лично Вит его совершенно не видел.              Сами похороны он пропустил, валяясь в центральной хирургии в коматозном состоянии, пока врачи, пользуясь этим, пересобирали по кусочкам раздробленные ноги и пострадавшую часть позвоночника. В этом тоже не оказалось никакого смысла, на его взгляд. Можно было отчекрыжить бесполезные культяпки хоть по самую жопу, ничего бы не изменилось. Разве что сидеть в инвалидном кресле было бы не так удобно.              Но после аварии Виту уже никогда ничего не было по-настоящему удобно. И, увы, не будет.              Это ничего, правда. Он привык ко многому: к сложностям с походами в туалет, когда поначалу, сгорая от стыда, приходилось звать на помощь сестру. К тому, что у него, в отличие от других мальчишек его возраста, практически нет полового возбуждения — и, скорее всего, из-за никогда не будет своих детей. К тому, что эпилепсия сразу после аварии набросилась на него со звериной озлобленностью, и отпустила лишь когда врач назначил эсликарбазепин.              Но к чему ему точно не привыкнуть, так это к тому, что мамы с папой больше нет.              Они любили Вита, боже, как же они любили своего хворого младшего сына. За двоих сразу любили, забыв о дочери. И Вит любил родителей в ответ, очень сильно любил — и так же сильно всегда злился за сестру, ругался, отстаивал ее право быть видимой в семье.              Жаль, всегда проигрывал.              Богородское кладбище встретило их тишиной. День сегодня выдался пасмурный и ветреный — словно не осталась всего пара дней до Солнцестояния, жаркого, маревного и долгого, словно еще немного, и полетят с тополей жухлые листья, первые предвестники близкой осени. Вит кутался в легкую толстовку, пока Алиса, тоже одетая сегодня теплее обычного, толкала его кресло по колдобинам кладбищенской окраины. В руке он мял цветы, которые за поездку в такси слегка потеряли свой вид — зато это был настоящий огромный букетище, собранный в поле за деревней этим утром, как они и хотели.              — Я себе так всю задницу отобью, — пробормотал он, в очередной раз провалившись в ямку на бугристом подобии дороги.              — Какое счастье, что она у тебя толком ничего не чувствует, — хмыкнула над его головой Алиса. Ее волосы, собранные сегодня в низкий хвост, щекотно мазнули Вита по лицу, и он чихнул. — Так. Я… что-то запуталась. Ты не помнишь никаких ориентиров?              Вит ткнул пальцем в полукруглую плиту белого цвета.              — Видишь эту штуку на углу? Вот нам в тот проезд.              Казалось, что за год здесь стало значительно теснее. Под конец поездки Вит начал не на шутку переживать, что еще немного, и его кресло перестанет протискиваться между облупившимися оградками, и он будет махать могилам родителей издалека. Но обошлось: вот показались два невысоких, совсем простых памятника за такой же простой оградой без кованых элементов. Вспомнилось, как когда Алиса, вечно колючая, холодная и закрытая на все замки перед своим братом, привезла его сюда в первый раз, то с совершенно расстроенным лицом извинялась перед ним за то, что похоронила маму с папой вот так. На большее просто не хватило денег, и еще пришлось брать кредит. А Вит все успокаивал ее и говорил, что это ничего.              Это ничего, правда.              В конце концов, память — вовсе не в могильных камнях и ковре из суккулентов у их изножья.              Хотя как раз суккуленты тут и росли. В прошлый раз их не было так много, а теперь за год они разрослись, укутали собой основания памятников, оплели даже вазы. Алиса стряхнула высохший с прошлой осени мох, почистила сухой щеткой шероховатый гранит, поднимая облачка пыли, пока Вит делил охапку цветов на два примерно одинаковых букета.              Вместе они поставили их в вазы, налив туда захваченной с собой воды. Вит подумал: глупо это все, завянут под обещанной в ближайшие сутки жарой и будут стоять здесь сухоцветным веником до следующей их с Алисой сюда поездки. И тут же отмахнулся от этой мысли, потому что главным было то, что они делают это вместе. Даже самое бесполезное действие рядом с сестрой всегда обретало смысл.              В тишине, нарушаемой лишь криками стрижей в сером небе, они перекусили, почтив тем самым память об умерших, и остатки еды разложили на тумбах. Вареные вкрутую яйца, черный влажный хлеб и накрошенный крупными ломтями козий сыр утонули в упругой зелени, и Вит как зачарованный наблюдал за тем, как на кусочке сыра тут же начали деловито собираться муравьи.              — Ты скучаешь по ним? — нарушила молчание Алиса, встряхнув авоську из-под еды, и уложив ее в рюкзак. — Потому что я за последнее время как будто… окончательно переболела. Знаешь, вместо горечи внезапной утраты осталось только непонимание.              — Я — скучаю, — неохотно признался Вит. — Все-таки мои отношения с ними были… ну… другими.              — Такими, которые должны были быть у нас обоих, — в голосе сестры прорезалась обида, но Алиса, едва успев ощериться, тут же вся сникла. — В любом случае, я всегда была обычным ребенком. Это ты с детства был особенным. По тебе в шесть лет было ясно, что ты вырастешь гением.              — Это не было поводом относиться к тебе, как ко вторсырью, — скривился Вит. За шиворот упала капля, и он сердито скосил глаза на небо: ни один прогноз не обещал сегодня осадков, только переменную облачность. Разумеется, зонт никто из них не брал.              — Толку сейчас переливать из пустого в порожнее, — отмахнулась Алиса и тоже глянула вверх.              — Жаль, я так и не сходил на твой выпускной, — в воздухе запахло озоном, вдалеке громыхнуло. По соседнему проходу медленно и торжественно шли — на деле словно бы плыли по воздуху — четыре фигуры в черных одеяниях и капюшонах на головах. Вит удивленно моргнул и проводил их взглядом до ближайшего поворота, за которым те как будто растаяли.              Священнослужители, наверное.              — Да я тоже на него так и не сходила, — равнодушно бросила Алиса, даже не заметившая вереницы монахов. — Катя сказала, я ничего не потеряла. Стояла бы там под раздраженными взглядами родителей, которые не знали бы, как побыстрее отсюда свалить, и обтекала.              Вит прикусил губу. Он-то знал, что ни мать, ни отец не собирались идти на выпускной дочери. Помнил, как в ту роковую поездку они ловко пасовали друг другу это действо, которое было одинаково неинтересно им обоим. Поэтому и решил украдкой, соврав, что идет к друзьям, сходить к Алисе сам.              — Мне тут сон месяц назад или около того снился, прикинь, — отвлекла его от воспоминаний Алиса. — Будто я сижу с вами в машине в тот день, только меня как всегда никто не видит, и ты прям ругаешься с родителями, потому что никто из них не собирается на мой выпускной, и вообще они даже насчет моего поступления уже все решили и не отпустят меня в Питер даже если я поступлю на бюджет.              Кожа между лопаток вмиг стало влажной, словно Вит ехал в самый солнцепек, изо всех сил прижимаясь к спинке кресла. Это что же… Алиса видит вещие сны?              — Ты чего? — удивилась та, посмотрев на Вита, и тут же встревожилась. — На тебе лица нет. Плохо?              — Да нет, нет, — хотя он бы не был так уверен. — Просто…              Он не может ей этого сказать. Алиса не должна знать, что маме и папе было настолько на нее плевать.              — Такое правда было, да? — она присела рядом на корточки и уперлась подбородком в подлокотник, заглядывая ему в глаза. — Ты не молчи только. У меня в последнее время так много странных снов, что я уже… ничему не удивлюсь.              — Может и не удивишься, — пробормотал Вит. Гром подбирался все ближе, тяжело шагая по разбитому асфальту рязанских улиц. — Но зато расстроишься.              — Наверное. На какое-то время. А потом все равно успокоюсь. Ну что тут сделаешь… не любили они меня. Я-то их все равно любила.              Вит с силой ущипнул себя за колено через деним. Будь у него рабочие ноги, остался бы болючий синяк.              — Так что, было?              — Было.              Алиса только плечом дернула. Наверное, свыклась за месяц с мыслью о том, что сон точно был неспроста.              Они молча смотрели на два памятника с выбитыми на них фамилиями, именами, отчествами, датами жизни и смерти. Алиса не стала добавлять при заказе надгробий никаких пафосных надписей, и Вит подумал: как же это правильно. И фотографий тут тоже не было — но это скорее потому, что они делали услуги ритуальщиков на порядок дороже.              Вообще-то Алиса могла ограничиться простыми крестами. Многие до сих пор ставили их даже не на первый год, а сразу на постоянку, так нет же — она сделала все так, чтобы совесть не кусала ее по ночам, как волчок за бочок.              — Давай убираться отсюда, — проговорила она, доставая телефон из кармана. — Если нас тут застанет гроза, то мы не только вымокнем до нитки, но еще и фиг вызовем такси. По крайней мере, по адекватной цене. А я тебя еще на стрижку записала. И вещи бабушкины с собой в рюкзак упаковала.              — Да, сестрен, — Вит коротко потерся головой о ее локоть, как теленок о материнский бок. — Поехали. А то еще пара дней с этим вороньим гнездом на голове, и я попрошу Сандара привезти мне триммер, чтобы побриться налысо.                            Утро самого долгого дня в году выдалось облачным и душным. Воздух, как и два дня назад, пах озоном и грозой, и Алиса встревоженно смотрела на горизонт, прижав к груди собранную зелень: не пойдут ли прахом их планы? Вдалеке зарокотало, подул ветер, взметнув распущенные волосы и обдав лицо слабым запахом цветущей липы — а затем из-за туч неуверенно проглянуло солнце. Показалось один раз, второй, и наконец выкатилось на небосвод из-под свинцовой завесы, словно подмигнув Алисе: все будет хорошо, я разделю с вами сегодняшний праздник.              Она с улыбкой покосилась на открытое окно соседнего дома, уже наполовину затянутое диким виноградом. Очередной порыв ветра вытащил наружу и встрепал, словно призрачную вуаль, тюль, и на секунду Алисе показалось, что та облепила силуэт высокого человека, облаченного в одежду с капюшоном. Моргнув, она нервно потерла глаза и снова всмотрелась.              Конечно же, там было пусто.              Глубоко вдохнув пряный аромат базилика и свежий — укропа, Алиса повернулась спиной к дому Сукуны и направилась к себе, чувствуя, как по лопаткам колко блуждает взгляд невидимки, и от этого плечи покрылись мурашками, несмотря на теплое утро.              Ей все чаще казалось, что рядом есть кто-то — или что-то, что невозможно заметить, глядя в упор. Лишь на периферии зрения порой можно было уцепить короткое, рваное движение чего-то темного. То ли взмах воронова крыла, то ли черный дым, то ли погребальный саван. И каждый раз Алисе становилось холодно и жутко. Укрыться под одеялом, скомочиться, как эмбрион в материнской утробе, не открывать зажмуренных глаз, пока оно не исчезнет.              «Это просто нервы. Из-за Влада… конечно, из-за него», — убедила себя Алиса, плотнее закрыв за собой дверь. В доме густо пахло подошедшим тестом на яблочные пирожки, выстиранной тканью, сушеными травами и медом. Будто не простая городская девчонка тут живет, а настоящая ведьма. То есть знатка. Местные не слишком жаловали слово «ведьма»: оно казалось им темным и недобрым. А знатки, как рассказывала в детстве Алисе бабушка, бывали добрыми и дарили людям помощь и свет.              По крайней мере нескольким людям в своей жизни Алиса была готова дарить свой свет. Весь, что у нее был.              Сукуна сегодня спал как-то по-особенному долго, но ей это было на руку: она и беседку украсить успела, и посуду всю на вечер перемыла и вытерла насухо, и продукты подготовила. Соседские мальчишки по ее просьбе снова притащили из леса два полных лукошка ягод и грибов, и Алиса с облизнулась при мысли о том, как же вечером им всем будет вкусно.              Хотя, конечно, на сей раз это было отнюдь не самым важным.              Там, на столе в спальне, лежала завернутая в коричнево-крапчатую бумагу, шероховатую до щекотки на кончиках пальцев, книга. Алиса купила ее всего пару дней назад, рванув в Рязань за несколько часов до начала ночной смены. Сукуне соврала про дела, и тот так и не узнал, что всю смену в видавшем виды рюкзаке Алисы с синей штопкой на левой лямке лежал подарок для него.              Хлопнула входная дверь, в коридоре раздались неспешные шаги. Алиса даже не оглянулась, продолжая нарезать промытые грибы: привыкла, что только один человек может вот так запросто, без предупреждения и не крича с порога о своем приходе, появляться в ее доме.              Как не вспомнить сказку о Кае и Герде, которые лазали друг к другу через крыши домов?              — Выспался?              — Угу.              Шаги стали совсем близкими, и спину в майке обдало теплом чужого тела. В макушку ткнулся нос и глубоко втянул воздух. Алиса смущенно заулыбалась, заканчивая резать лисички. Такая неприкрытая ласка от Сукуны была редкостью, ценностью, почти восьмым чудом света.              — Мне кажется, или пахнет яблоками? — за спиной на плиту опустился полный воды чайник, звякнули чашки на полке. Ветер принес в открытое окно аромат свежескошенной травы — сегодня многие вышли с литовками и газонокосилками привести дворы и сады в порядок. Алисе это не было нужно: накануне здесь весь вечер тусил Сандар и сначала они вместе с Сукуной возились у того, делая то одно, то другое, а потом заявились к ней и бескомпромиссно выкосили всю выросшую за последние пару недель почти по колено траву, затем запихали ту в холщовые мешки и оттащили соседу с газелью, который раз в неделю вывозил из деревни весь мусор на рязанский полигон.              Никогда Алиса прежде не чувствовала себя частью стаи больше, чем сейчас.              — Да, сегодня будут твои любимые пирожки.              — Кайф, — по красивому лицу расползлась довольная улыбка. Не хищный оскал, не озлобленная ухмылка, а именно простая человеческая улыбка простого двадцатилетнего парня, которым Сукуна и был. — А по какому поводу вообще такой праздник-то? А то там и Будаевы с утра уже что-то кашеварят, и ты как-то слишком разошлась даже для себя, — он обвел широким жестом стол, заставленный тарелками с ингредиентами.              — Так сегодня же самый долгий день в году, — Алиса предвидела этот вопрос и продумала ответ заранее. — Солнцестояние и все такое.              — Я думал, ты к христианству ближе, чем к язычеству.              — Я агностик, Сукуна. Предоставьте мне неопровержимые доказательства того, что бог или боги существуют — в любой конфессии и любой ипостаси — и вот тогда я уверую. А пока я в лагере сомневающихся. Но праздник-то классный.              — Надеюсь, тебе никогда не доведется узнать о том, что боги существуют и о том, какие они на самом деле, — неожиданно серьезно произнес Сукуна. И тут же с царской ленцой взмахнул рукой. — Оставь это все, давай попьем чая. Где там твой брательник? Охренел столько спать, буди его давай, пусть нам бутербродов нарежет.              — Сукуна, ты неисправим, — покачала головой Алиса, но все-таки отправилась будить Вита. Вслед раздался почти озорной, почти мальчишеский смех.              Аюна и Сандар приехали ближе к вечеру. На такси, ибо оба собирались пить наливку, которую Сандар подрезал у одной бабули-бурятки на своем этаже.              — Сливянка у нее — во! — сообщил он Алисе, бряцая бутылками в авоське. Вторую сумку, дорожную, явно тяжелую и полную, убрал в сторону. — Еще дала немного вишняка, тоже должно быть вкусно. Ты что предпочтешь?              Честно говоря, Алиса предпочла бы не пить сегодня вовсе. Цистит все еще не отпустил ее до конца, периодически отдаваясь даже в надпочечники мерзенькой тупой болью, а если она выпьет достаточно, то может забить на все это нахер и предложить Сукуне наконец-то опробовать на прочность его новый матрас. А наутро пожалеть об этом и начать лечиться заново.              — Так, тут буузы, еще должны быть горячие, — Аюна выгружала из здоровенных тканевых сумок кастрюли. — А здесь хушуур, сегодня с утра нажарила. Наши традиционные мясные пирожки. Я заметила, что Сукуна в прошлый раз почти целое блюдо умял, когда мы отмечали Наадан-Сурхарбан.              Сандар окинул взглядом заваленный готовой едой стол и присвистнул.              — А у него харя не треснет? Я понимаю, что мы решили авансом так сказать отметить…              Аюна торопливо зажала брату рот. Сукуна курил прямо за окном. Впрочем, кажется, он ничего и не услышал — как раз огрызнулся на кого-то из соседских пацанов, которые пытались стрельнуть у него сигаретку.              Бессмертные, что ли.              — Контору-то не пали, — прошипела Алиса. — Раньше времени по крайней мере.              В кухню вкатился Вит: загорелый, радостный, кудрявый и такой заразительно живой, что мог дать фору любому человеку о двух рабочих ногах. Он сегодня весь день помогал то Алисе на кухне, то Сукуне на улице — забивал ларь готовыми дровами, которые тот колол.              — Здоро́во, — протянул ему ладонь Сандар. Аюна наклонилась и обняла его. Вит поздоровался в ответ и гордо тряхнул подстриженными, укрощенными (на ближайшие пару недель) кудряшками. Алиса знала, как ему приятно, что ее взрослые друзья обращаются с ним как с равным.              В окно просунулась черноволосая голова.              — Слышь, бурятская твоя морда. Аюна, слово «морда» к тебе не относится, только к твоему братцу. Тебе особое приглашение требуется, чтобы пойти костер запаливать?              — Иду, иду, — Сандар размял мышцы шеи с характерным хрустом и неторопливо, почти вразвалку пошел на выход. — Нихрена-не-японская-морда.              Кажется, Сукуна в ответ только что послал его на родном языке.              Алиса даже одевалась сегодня по-особенному тщательно, как на настоящий праздник, а не на дружеские посиделки. Легкий сарафан до колена с открытыми плечами оказался ей теперь даже чуть свободен, хотя год назад толком не получалось застегнуть молнию на спине. Волосы заплела в колосок — уже длинный, почти до середины спины — и даже слегка подкрасилась. Так, чуть-чуть. На днях прикупила косметики, помня о том, что ее ожидают периодические встречи с Владом, а значит, придется вспоминать давно забытые навыки растушевки теней в пасмурный смоки айз и графичного вырисовывания линии губ ярко-красной помадой.              Но сегодня — ничего агрессивного. Нежно-розовые с глиттером тени на верхнее веко, немного коричневой туши и обычная гигиеническая помада на губы. В конце концов, с тяжелым мейкапом Сукуна ее уже видел, когда они втроем с Катей ходили в клуб.              Пока Алиса наводила красоту со странно дрожащими, как перед первым свиданием, коленками, все уже собрались на улице, зажгли гирлянды, даже включили музыку. Наверняка плейлист выбирал Вит — он любил в такие моменты не зарубежный рок двадцатилетней выдержки, а мерный и успокаивающий лоу-фай.              — Ай красота, — заулывалась Аюна, первая увидев Алису. Та несла блюдо с вареными раками, припорошенными свежим укропом — Вит сегодня притащил с речки целый тазик, благодаря ловкости соседских пацанов, которые вообще не боялись этих жутких тварей. — Я про тебя, если что. Но и раки ничего такие!              — Ух, слюни текут, — Сандар аж заелозил на месте, вытягивая шею и разглядывая красную матовость спинок и угрожающе растопыренный частокол клешней.              — Ага. И у меня, — Сукуна сменил Алису совсем коротким взглядом и тут же отвернулся. Вот только черта с два он ее теперь так просто проведет: она видела, что ему понравилось.              И речь шла не о раках.              Вообще-то, если быть на сто процентов честной, бо́льшую часть времени Алиса относилась к тому, что они с Сукуной стали чем-то… хм… достаточно цельным вполне нормально. Не равнодушно, конечно, а просто принимала это как факт. Они в конце концов полгода к этому шли, и даже не переубивали друг друга на этом тернистом пути. Но порой Алиса все же задумывалась.              Как так вышло, что это оказалась именно она?              Такой, как Сукуна, мог выбрать себе буквально кого угодно. Тем более теперь, когда он стал вхож в круг общения Волкова. Ткни он пальцем в любую девчонку, помани к себе — и едва ли кто-то устоял бы. Алиса видела, как хищницы в облегающих дорогих платьях, извиваясь на танцполе под клевый биток, пытались отъесть от Сукуны по кусочку томными взглядами.              Тот никогда даже не смотрел в ответ.              А на нее — смотрел.              Правда, чаще всего украдкой, словно не хотел открыто показывать свой интерес. Это забавляло, умиляло и одновременно раздражало. Иногда Алисе очень хотелось, чтобы он честно ей сказал что-то в духе «Ты мне нравишься». Господи, ладно, ее устроило бы даже что-то в духе «У тебя красивые глаза / охрененные сиськи»!              Ага, щас. Дождешься от него.              Но ведь выбрал именно ее.              Не от безысходности же?              Потому что, если положить руку на сердце, общаться зимой с Сукуной Алиса начала отчасти именно от грызущего ее стылого, безысходного одиночества.              Даже как-то стыдно признаваться. Хотя Сукуна едва ли обидится, если она ему честно расскажет.              И все-таки, спустя полгода, они сидят здесь, в ее беседке, плечом к плечу.              — Такое ощущение, что мы тут собрались не просто так, — заметил тот, накладывая себе в тарелку всего понемногу. В самом центре стола раскорячилось огромное глиняное блюдо с дымящимся шашлыком, накрытое колпаком от мух и ос. — И такое ощущение, что я единственный не в курсе происходящего.              Все дружно переглянулись и уткнулись в свои тарелки. Сукуна это, разумеется, заметил.              — Вот я примерно об этом, ага. Весь день шепчетесь по углам, на меня коситесь, хихикаете. Че задумали?              Сандар вздохнул и поднялся с лавочки.              — Ладно, все равно нет смысла дальше воду в жопе держать. Ща вернусь.              Вит подкатил к Алисе и толкнул ее в бок, потянув к Сукуне прищуренный взгляд. Она качнула головой и поджала губы.              Свой подарок она отдаст тет-а-тет. Слишком стеснялась дарить этот чертов портрет, который чем больше она на него смотрела тем больше казался ей совершенно не отражающим Сукуну. Внешность — да, его. Внутрянка… поди ты, передай такой характер через бумагу с помощью грифеля 2В, когда у тебя за последние пару лет практики кот наплакал.              — Это что такое… — раздался слегка севший голос сбоку. Алиса повернулась к Сукуне.              Тот смотрел на Сандара, катившего к нему Урал, с таким изумлением, словно тот только что опустился перед ним на одно колено с крайне нестандартным предложением. Да и то — Алиса всерьез подозревала, что такому повороту событий Сукуна удивился бы меньше, скорее просто поржал бы, да и все.              Тут поржать никак не получалось.              — Это, брат, отличный мотоцикл! Брал с рук, но совершенно новый, пацан купил его, но еще до того, как впервые прокатился, получил какую-то спортивную травму и теперь долго не сможет ездить. Я и подумал: раз ему не надо, а тебе надо, че нет-то, а?              Изумление на лице сменилось… не ожесточенностью, но недовольством.              — Я кажусь тебе совсем нищетой? — с внезапным холодом в голосе уточнил Сукуна. — Так ты за меня не переживай, пара двойных и я смог бы сам купить себе Урал.              — Фу ты ну ты! — совершенно не обиделся Сандар, в отличие от Аюны, уставившейся на Сукуну с укором и огорчением. — Ишь ты, барышня какая кисейная, совсем подарки дружеские принимать не умеет. Дареному коню в зубы не смотрят, дареному байку тормоза не перебирают. Это тебе… ну типа с наступающим.              Любо-дорого все-таки было наблюдать, как хмарь на татуированном лице тает, обращаясь крайним непониманием.              — С каким еще наступающим? Ты на солнце перегрелся, что ли? Мой день рождения не сейчас, придурок.              — Значит, мы все здесь придурки, — встрял Вит. — Потому что мы собрались здесь именно для этого. И да, мы все в курсе, что ты родился в конце октября.              — Нихрена не понимаю, — Сукуна с усилием потер лицо ладонями. — То есть вы мне сейчас всерьез будете затирать, что вот эта вся гора еды и в целом все наше сегодняшнее собрание — это чтобы отпраздновать мой день рождения, до которого еще четыре месяца?              — Именно, — кивнула Алиса.              В лесу проорал козодой, ему в ответ скрипуче тявкнула лиса.              Сукуна продолжал смотреть на всех них с лицом лица.              — Да, — наконец изрек он. — Вы все здесь придурки.              И встал из-за стола.              Подошел к мотоциклу, обвел пальцами рычаг сцепления и кикстартер, слегка пнул ногой колеса, оценивая упругость, а затем дернул головой, словно недовольный собственными действиями и крепко сжал переднюю покрышку коленями и чуть покачал, прислушиваясь к чему-то. Алиса подумала, что это, наверное, похоже на проверку давления в колес перед поездкой на велосипеде.              Он проделывал еще какие-то пассы, которых она не понимала: что-то проверял и подтягивал, и при этом — улыбался. Едва заметно, скорее самому себе под нос, вряд ли даже сам это замечая, но она — да и все остальные — это видели.              Ему нравился подарок.              — Эй, — окликнул его Сандар, когда стало понятно, что Сукуна собирается опробовать Урал прямо сейчас. Тот оглянулся и тут же поймал ключи в воздухе. Не размениваясь на лишние слова, носком подцепил подножку снизу, заставив ее со щелчком сложиться, сел на мотоцикл и, вставив ключ, вытянул какой-то рычажок, нажав затем кнопку стартера. Урал зарычал резко и угрожающе, словно огрызаясь с непривычки на нового хозяина, и Сукуна неожиданно любовно провел ладонью по раме, будто успокаивая его. Алису, наблюдающую за этим с замиранием сердца, флешбекнуло в детство, когда так же делал маленький Вит со своим самым первым велосипедом, еще трехколесным, который ему подарили родители на пятилетие, и в его глазах плескался такой же восторг пополам с предвкушением.              Как бы Сукуна ни пытался прятать эмоции за максимально нейтральным выражением лица, но глаза выдавали его. Обычный мальчишка, только игрушки стали взрослее.              Он рванул с места, сразу беря разгон по укатанной центральной дороге деревни, и они все выскочили из-за стола, чтобы посмотреть вслед, но того уже и след простыл: скрылся за поворотом, только звук удаляющегося мотора и слабый запах бензина напоминали о том, что тут только что был мотоцикл.              — Я там еще два шлема привез, — спохватился Сандар и пошел в дом за сумкой, о которой все забыли. — Алиска, этот дурак тебя по-любому будет катать, так вот — чтобы не думали оба игнорировать безопасность, ясно вам?              Алиса уставилась на Сандара таким взглядом, что тот, кажется смутился. Видимо, вспомнил про их с Витом родителей.              — Ну в общем… на. Ему передашь один. Сами решите, кому какой. Хотя я конечно хотел купить оба розовенькие и со стразами по каемке стекла…              — Это была бы последняя твоя шутка, — уверила Аюна Сандара. Тот хмыкнул.              — Зато какая!              Шум мотора нарастал, и вскоре Сукуна появился со стороны леса, оттуда, где уже сгущались вечерние тени. Солнце пока справлялось, топило их в своем золоте, плескало болезненно-ярким светом, но даже самый длинный день в году однажды заканчивается.              — Недурно, — признался Сукуна с самым незаинтересованным видом, одергивая футболку, задравшуюся почти до солнечного сплетения во время быстрой поездки. Правда, дышал он чаще обычного, а глаза блестели все тем же восторгом. Алиса с почти болезненной тягой в груди подумала, какой же он все-таки… — Спасибо. Но ты все равно придурок.              — Пхах! Ладно, комплимент принят, — Сандар хлопнул его по плечу с такой силой, что даже Сукуна слегка согнулся. — Алиска, Вит говорил, что…              Аюна, уже знающая, что Алиса решила дарить подарок позже, когда они с братом уедут, от души пнула его под колено. Сукуна нахмурился, наблюдая за этим, но спрашивать не стал.              В воздухе пахло вечерней росой, сладостью ночных фиалок и выпечкой, звукам лоу-фай аккомпанировали проснувшиеся сверчки. Над лампочками гирлянд плясали мотыльки. Аюна встала на цыпочки, дотянулась, поймала одного в сложенные аккуратной чашечкой ладони. Когда она села за стол и раскрыла их, тот не улетел — дрожа полураскрытыми коричневатыми крыльями, переползал с одного пальца на другой, медленно раскручивая спираль хоботка в поисках пищи.              — Не знаю, что они едят, — растерянно призналась Аюна. Вит, сильно толкая внутренние колеса, торопливо подкатил ближе, зачерпнул зубочисткой каплю жидкого меда из пиалы возле блюда с яблочными пирожками, и, размешав на своей тарелке с каплей воды, сунул мотыльку под нос.              — Густое им нельзя, хоботок забьется, — объяснял он, наблюдая за тем, как насекомое, смешно перебирая лапками, собирает сладкую влагу. — Вроде бы, это кто-то из семейства со́вок, но могу ошибаться.              — Пацан, так ты еще и энтомолог? — с насмешкой спросил Сукуна, впрочем, с любопытством глядя на процесс кормления мотылька.              — Раньше было интересно, да. Потом как-то остыл, — пожал плечами Вит. — Но знания-то остались.              Мотылек улетел, капля медового сиропа давно высохла, разговор за столом скакал с темы на тему. Всем сегодня хотелось выговориться, а наливка развязывала языки. Алиса старалась пить по чуть-чуть, хотя изначально не планировала делать этого вовсе, Виту дали буквально по трети рюмки сливянки и вишневки — опять же с настояния Сандара, считающего, что это лучше, чем пить сивуху не пойми где и не пойми как. Алиса знала, что большое количество алкоголя вредит эпилептикам, поэтому надеялась, что ее брат никогда не придет к этой вредной привычке, но все-таки была вынуждена признать определенную правоту слов Сандара.              Блюдо с раками быстро пустело, шашлыка осталось не так много, почти был доеден салат и закуска с грибами, когда Вит, глядя на тонкую полоску догорающего на горизонте заката, предложил:              — А пойдемте к реке! Сегодня ведь Солнцестояние. Это самое правильное, что мы можем сделать.              — А потом пойдем в лес искать цветок папоротника, да? — засмеялась Алиса. Но идея спуститься к воде ей, да и всем остальным, неожиданно понравилась.              — Цветок папоротника? Что это такое? — когда они собрали с собой в корзинку немного еды, и, захватив пледы, двинулись к реке, с ней поравнялся Сукуна. — В Японии растут папоротники, но я никогда не видел, чтобы они цвели. У вас особенные что ли?              Почему-то Алисе до одури нравилось объяснять ему что-то, чего он не знает. Может, потому что Сукуна умел слушать и запоминать неизвестные доселе факты, а может, потому что ей нравилось то, с каким серьезным или заинтересованным видом он на нее смотрел в такие минуты. Сейчас пришлось сложно: под ногами уже было темно, а ей ужасно хотелось не отводить от него глаз. За вечер он прилично смягчился по отношению к их идее устроить праздник в его честь и перестал сыпать колкостями в сторону Сандара. Забрал оба шлема и отогнал мотоцикл к себе, заявив о том, что на следующих выходных займется навесом для него. Алиса тогда, поймав его взгляд, чуть заметно покачала головой: на следующих выходных их обоих ожидала новая экзекуция у Влада, на этот раз в «Айрапетове». Сукуна кисло сморщился, но затем дернул плечом, смиряясь с этой необходимостью.              — У вас правда очень странная культура, — признался он после рассказа Алисы о поверье про папоротников цвет. Сандар и Аюна, катившая кресло с Витом и обсуждавшая с ним прелесть поедания картошки фри с мороженым, ушли вперед, и теперь они шли по лесу вдвоем, будто в целом мире больше никого не было. — Никак не могу привыкнуть, сколько ни слушаю рассказов местных — хоть о всяких там домовых и банниках, хоть о христианских святых. Хотя… праздник летнего Солнцестояния у нас тоже есть.              — Правда? — Алиса чуть не поскользнулась на мокрой траве, и Сукуна поймал ее в последнюю секунду. Она прижалась к нему всем телом, закинув руки на плечи, и потерлась щекой о шею, наслаждаясь его теплом через ткань футболки. Все-таки алкоголь слегка затуманил ее рассудок.              Сукуна коротко поцеловал Алису в ответ, будто нехотя, и настроение сразу стало хуже, но выдавать этого она не собиралась. В полумраке он даже не заметив, как на миг печально сползли вниз уголки ее губ и тут же сложились в фальшивой улыбке, и продолжил идти между деревьями, огибая заросли цветущей ежевики.              — Правда. У нас это называлось… называется Гэси. Наверное, в вашей культуре, да и в любой другой, такие поворотные точки всегда связаны с аграрным хозяйством. Еще — с почитанием природы, дающей свои дары. И… хм, дай вспомнить… очищением. Люди заходили в море, чтобы соленая вода унесла с собой их тяготы и грехи, очистила карму, наполнила собой раны, позволяя помнить о том, что ты смертный человек.              — А ты так делал?              — Я никогда не был на море, — отмахнулся Сукуна, чуть уйдя вперед, и Алиса приоткрыла рот от удивления, глядя на разворот широких плеч. Она сама в последний раз видела море несколько лет назад, еще подростком, но все-таки — видела. Пока Виту не стало хуже, пока не участились его приступы, они всей семьей ездили туда каждый год, поэтому для нее казалось чем-то логичным, что все хотя бы раз-другой, но стояли на морском берегу, ощущая, как теплая вода затекает между пальцами, как в крошечные фьорды, как перекатывается непослушная галька под пятками, как влажный ветер треплет волосы и сушит кожу до солоноватой корки. Поэтому признание Сукуны, да еще такое небрежное, стало для нее почти откровением.              В молчании они вышли на холм, откуда уже была видна река, над которой стояла растущая луна, растекшаяся серебром по гладкой поверхности воды. Внизу копошились ребята, расстилали пледы, раскладывали захваченную с собой гирлянду, создавая уют и красоту, копались в корзине со снедью.              Казалось, Сукуна вот-вот что-то скажет Алисе, и она ждала его слов, глядя на точеный, подсвеченный луной профиль с чуть сдвинутыми бровями и опущенный к друзьям взгляд. Ждала и надеялась, как дура, что сейчас услышит что-то важное для них обоих. Но он все в том же молчании начал спуск по каменистому склону, и она тяжело вздохнула.              Она важна для него. Алиса точно знала это — сам, в конце концов, это озвучил. Сукуна ради нее не боялся дать отпор Волкову — резкий, бескомпромиссный, опасный для него самого.              Но как же порой хотелось от него простого человеческого тепла.              Вспомнились слова Вита, сказанные о Сукуне еще весной — что-то про холод в нем. Надо же, тринадцатилетний мальчишка словно насквозь увидел в нем то, что Алиса разглядела относительно недавно.              Тяжело с ним. И без него, пожалуй, ей будет еще тяжелее.              К черту это. Сегодня они должны веселиться. И Алиса тоже хочет радоваться и…              — Давайте купаться! — предложила Аюна. Сливянка и с ней сделала свое дело: стеснительность уползла в свою нору, открывая простор легкому и веселому характеру, который за ней скрывался, и Аюнка весь вечер шутила, подкалывала брата и пару раз даже декламировала какие-то не очень приличные стишки, которые были в ходу в их поселке, когда Будаевы были подростками.              — А давайте! — с энтузиазмом согласился Сандар. Первый сбросил с себя футболку с трениками и, оставшись в одних семейниках в узор ромбиками, нетерпеливо запрыгал на одном месте, ожидая, пока Сукуна тоже поддержит эту инициативу. — Давай на скорость переплывем реку туда-обратно, а? А, пажжи, для начала — ты плавать-то умеешь?              — Умею, — спокойно ответил тот, неспешно раздеваясь. — И всегда готов утереть тебе нос.              Пока парни соревновались, поднимая кучу брызг и пугая всю живность в округе, Алиса с Аюной следили за ними с берега, не заходя в воду. Алкоголя все еще было выпито не так много, но им не хотелось, чтобы произошло что-то плохое.              В итоге единственным плохим событием оказалось то, что Сандар все-таки опередил Сукуну — всего на несколько секунд — и прежде чем тот опомнился, отвесил ему душевный щелбан за проигрыш.              — Это чтобы ебалом не щелкал, лошара! Ооой, Вит, Алиса, простите…              — Щас от меня щелбан получишь, — предупредила Алиса. Вит лишь от смеха затрясся. Затем с тоской взглянул на воду.              — Тоже хочу…              — Сорян, пацан, нету ножек — нет заплыва, — Сукуна растянулся на берегу. Тут же лукаво прищурился. — Хотя стой-ка, есть одна идея…              — Я тебя, кажется, понял, — Сандар, только притуливший пятую точку рядом, подскочил с места. Вит на удивление шустро выпутался из шорт и футболки, ни капли не смущаясь своих неживых ног, больше похожих на высушенные птичьи лапки. Вместе Сандар и Сукуна вытащили Вита из кресла и занесли в воду, отыскали какой-то крупный обкатанный камень, который прятался от чужих взглядов под поверхностью, и усадили Вита на него так, чтобы его ноги были полностью в реке.              — Ну че, кайф? — спросил Сандар, убедившись, что Вит отсюда никуда не денется. Сама Алиса уже была на страже, готовая если что страховать брата или, если потребуется, нырять за ним. Даже с учетом того, что плавала она отвратительно.              — Кайф, — подтвердил Вит и задрал голову к луне. — Никогда еще не выбирался к реке поздним вечером. И вообще чувствую себя какой-то Лорелеей.              — Кем? — в один голос спросили Будаевы и Сукуна. Алиса эту легенду знала, поэтому не стала слушать рассказ о манкой золотоволосой деве, чей голос не раз губил своими чарами моряков в чудовищном водовороте. Убедившись, что Вит никуда не денется, и рядом с ним все ее друзья, она растянулась на пледе, поедая одну за одной прихваченные с собой ягоды. Земляника, лесная жимолость, клубника, которую ей принесла сегодня соседка в благодарность за рецепт домашнего пирога с капустой. Косточки скрипели и лопались на зубах, язык гонял чуть кисловатую мякоть по нёбу, и в эту минуту Алиса казалась самой себе частью вечности, чего-то бесконечно бо́льшего, чем она на самом деле была. И юность их будет вечной, точно у греческих богов — или скандинавских, которым так повезло с волшебным садом богини Идунн, где она выращивала молодильные яблоки. Друзья навсегда останутся в ее памяти такими загорелыми до черноты, счастливыми до беспечности и не думающими о том, что завтра может и не наступить. И лето это запомнится каждому из них навсегда, даже если однажды их пути разойдутся.              Кажется, она задремала. Проснулась от того, что Аюна осторожно гладила ее по спине.              — Разморило? А мальчишки меня там плавать учат. Давай с нами?              — Я сама совсем плохо плаваю, — пробормотала Алиса, поспешно вытирая струйку слюны, натекшую из уголка губ на тартановый узор пледа. — Я ж как камень сразу пойду ко дну.              — Так надо тебя научить! — крикнул Сандар, уворачиваясь от всплеска воды, запущенного в него окончательно разбуянившимся на своем постаменте Витом. — Иди сюда, ща будем объяснять, че как!              Алиса с сомнением покосилась на воду. Знала, что она теплая — река была здесь мелкой, течение слабым. Но не хотелось ни раздеваться, ни позориться своим практически отрицательным умением держаться на плаву.              — Не бойся. Я тебя всему научу, — раздался спокойный низкий голос, и она перевела глаза на Сукуну. Тот стоял по пояс в реке, чуть протянув к ней согнутые в локтях руки, словно приглашая опереться на них, и Алиса в десятый раз за вечер подумала про себя, что он просто невероятно красивый.              А ей сейчас раздеваться, блин. Аюнка вон худенькая, животика нет, ноги стройные и без целлюлита, грудь маленькая: даже в простеньком белье из закрытых трусов и топа без косточек выглядит, как модель в купальнике. А Алисе даже теперь, после того, как она сбросила почти пятнадцать килограмм за последние месяцы, было неловко.              Поэтому в реку она зашла прямо в сарафане. Ткань моментально напиталась водой, отяжелела, облепила ноги, и стало трудно идти. Сандар присвистнул:              — Тююю, это шо такое, а? Ты зачем так? Тебе же неудобно будет.              — Без сарафана мне будет еще неудобнее, — призналась Алиса. И тут же сориентировалась, запоздало вспомнив об особенности своего сегодняшнего образа: — Я не надела лифчик.              Сандар, кажется, моментально смутился, даже уши покраснели. Он торопливо отвернулся, словно она передумала и уже начала раздеваться. Алиса между тем неуклюже дошла до Сукуны и в последний миг оступилась на скользкой гальке, почти рухнув ему на руки.              Второй раз за вечер, блин.              Тот не стал ни подкалывать, ни издеваться. Учил на удивление терпеливо. Сперва уложил ее на спину, поддерживая снизу рукой и велел опустить голову так, чтобы затылок и уши оказались в воде. Алисе было жутко лишиться слуха даже на несколько секунд, она боялась, что за это время ей заплывут в ушные каналы какие-нибудь личинки или еще кто похуже, но она доверилась, расслабилась, замерла, стараясь спокойно дышать. Большая ладонь с широко раскрытыми пальцами, крепко удерживающая ее на месте, оказалась надежным якорем, и в какой-то момент Алиса перестала судорожно цепляться за Сукуну напуганным взглядом и даже прикрыла глаза, наслаждаясь моментом. Потом училась лежать на воде уже лицом вниз, широко раскинув в стороны руки и ноги и чувствуя себя до ужаса нелепо, и одновременно глупо хихикала про себя, вспоминая, как, еще когда у нее в квартире была большая кровать, летом в жару она спала именно так, выпутавшись из пододеяльника и почти спихнув на пол простыню и подушки.              Через час под руководством Сукуны и подключившегося Сандара она уже могла грести по-собачьи. Аюна с берега невнятно из-за набитого буузами рта сообщила, что еще немного — и получится плыть лягушечкой.              — Ну, это уже не сегодня, — извиняющимся тоном сказал Сандар, выходя на берег. — Я тут глянул на часы и офигел. Нам же завтра на работу, ребят!              — Мне — нет, — хмыкнул Вит, которого уже вынесли на бережок к Аюне. Он тоже вовсю уплетал оставшуюся еду.              — И мне тоже, у меня второй выходной. А так хочется в отпуск… — вздохнула Аюна и опрокинула в себя стопку вишняка на посошок.              — Кстати про отпуск, — Сандар протянул руку Алисе, помогая ей не оступиться на гальке, пока она выбиралась на берег. — У меня в начале июля двухнедельный. Как раз полечу в Кяхту принимать квартиру в наследство. Надеюсь уложиться за этот срок.              — У меня тоже в начале июля две недели, — Алиса опустилась на плед и тут же прибила севшего на плечо комара, излишне поверившего в себя. Слегка подтянула к бедрам сарафан, чтобы тот не облипал так мерзко колени. — Жаль, что ты уедешь, можно было бы классные тусовки устраивать. Ну ничего страшного, я тогда твою сестру прихватизирую.              — А я и не против, — Аюна ткнулась виском ей в плечо.              Раньше Алисе было страшно от мысли, что Аюна — всего лишь вынужденная замена Кати, но последние и все более частые встречи с ней убедили ее в том, что она никого не будет ни замещать, ни вытеснять. Аюна — это Аюна, совсем другая, но такая же комфортная и теплая, и Алисе с ней так хорошо, как не было с тех пор, как уехала Катя. Ни одна коллега на работе не смогла стать ей близкой — не потому, что они оказались плохими или неправильными, просто не было какого-то общего ядра.              А у них с Аюной оно было.              — Ну и классно, — Сукуна вытянулся на пледе, бесцеремонно уложив мокрую голову Алисе на голые колени, и она ойкнула от холодного прикосновения, но опустила ладонь, вплела пальцы в спутанные пряди и начала мерно перебирать. — Хоть отдохну от вас обоих на работе.              — Скучать будешь, — с сомнением уперся подбородком в подставленную руку Сандар.              — По тебе — точно не буду, — Сукуна зевнул и отвернулся, почти прижавшись лицом к животу Алисы, и она прикусила губу — не от похоти, а от смущения. Еще несколько часов назад она готова была выть от тоски из-за его холода и отстраненности, а теперь не понимала, откуда взялась в нем эта открытость. Он словно забыл, что они здесь не одни.              — Ой все, — Сандар поднялся, потянулся. — Давайте короче паковаться. Нам еще через лес домой добираться, а мне и Аюне на такси ехать.              Впятером они навели порядок довольно быстро. Аюна и переодевшееся в сухие шорты и футболку Алиса мыли посуду, пока парни заносили в дом все, что осталось на столе. Вит убирал с лавочек пледы и подушки, увозил к себе в комнату аудиотехнику. Алиса бескомпромиссно сунула в руки Сандару и Аюне большой пакет с едой прямо под осуждающим взглядом Сукуны.              — Вот чего ты так на меня смотришь? — взвилась она в какой-то момент. — Тоже хочешь? Так ты и так у меня почти все время, приходи когда хочешь и ешь!              — Другое дело, — фыркнул он. Не то чтобы ему конечно было нужно ее разрешение…              Тепло распрощавшись с Будаевыми и наобнимавшись с обоими напоследок, Алиса помахала вслед их такси и только тут заметила свой забытый на входе в беседку портсигар.              — Представляешь, — обратилась она к Сукуне, сидевшему на лавочке. — Я ни разу за вечер даже не курила.              — Я курил в последний раз еще у мангала.              Алиса обвела взглядом ночной сад. В это время суток он казался ей одновременно жутковатым и особенно прекрасным: будто там, в арке под старыми яблонями скрывался проход в волшебный мир, или наоборот, в темноте затаился монстр и ждет, пока она приблизится. Будто где-то под ее ногами пляшет малый народец, празднуя Солнцестояние на свой лад, но она слишком взрослая, слишком уставшая и слишком оглушенная навалившимся на нее бытом, чтобы услышать это. Ей уже никогда не попасть ни под Холмы, ни в Неверленд.              Но стоит ли сейчас из-за этого печалиться?              Вот она. Узловатая вишня с извилистым, покореженным стволом. Кора растрескалась, храня под собой пути, проложенные насекомыми, ветви усыпаны тяжелыми, но еще пока недозрелыми ягодами. Алиса все-таки отыскала несколько самых спелых, сорвала их, пачкая ладонь темным сладким соком и вернулась в беседку.              — Помнишь, я говорила тебе, что вкуснее всего курить после вишни? Попробуй.              Закинув в рот пару ягод, Алиса протянула Сукуне оставшиеся и достала из портсигара сигарету. Язык прижал вишню к зубам, лопнул набухшую мякотью кожуру, и во рту разлился восхитительный вкус близкого июля, когда деревья клонят свои ветви к земле под тяжестью созревших ягод. Заскочив на широкую перилу беседки, Алиса уселась поудобнее, прислонившись к одной из опор и с удовольствием затянулась.              — Ну что? Вкусно? — спросила она через минуту.              — Чертовски, — и Сукуна отправил в звездное небо колечко дыма.              — Научишь меня как-нибудь так же красиво курить, — Алиса осторожно вытянулась на периле, стараясь выдержать баланс и не свалиться. — Я каждый раз умираю от зависти, видя, как эффектно ты это делаешь.              Сукуна повернулся к ней, и в свете так и не выключенных гирлянд его глаза уже привычно блеснули алым — словно кровь запечатали в хрустальном фиале.              — Нахрена вы так ради меня заморочились? — кажется, этот вопрос не давал ему покоя весь день. — И откуда вообще дату-то узнали?              — Одноклассница из отдела кадров сдала. Я ее очень уговаривала, если что, — Алиса рассмеялась в ответ на его недовольный фейс. — А заморочились потому что…              Чуть не сказала «любим». Еще поймет не так, как она имела в виду…              — Потому что можем.              Сукуна дернул плечом и отвернулся. В небо улетело еще одно сизое колечко.              Ну, кажется, пора.              — Вообще-то у меня тоже есть подарок, — осторожно начала Алиса. — Скорее, даже два.              Взгляд тут же прикипел к ней. Показалось, в нем даже блеснул интерес. Или только показалось…              — И чего не подарила сразу?              Алиса что-то промямлила, нервно разглаживая складки на шортах. Обнаружила дырочку на одном из карманов, колупнула ее — надо зашить.              — Я сейчас, — и буквально унеслась в дом. Старалась не шуметь: Вит уже лег спать. Несколько раз думала: может, разорвать к чертям бумагу и вытащить портрет, пока не стало поздно?              В конце концов махнула рукой: слишком долго старалась аккуратно подогнать все сгибы и уголочки.              Сукуну же это явно слабо заинтересовало: упаковка оказалась сорвана за секунду. Он молча рассматривал книгу, вертел ее в руках то так то эдак, водил пальцами по корешку, изучал обложку. На ней была какая-то гравюра с женщиной в золотистом кимоно, с причудливо уложенными волосами и, кажется, икебаной позади: Алиса совсем не разбиралась в японском искусстве.              — Это она, да? — спросила она, чуть склонившись к Сукуне. Наверное, надо было узнать раньше самой, чтобы теперь не выглядеть идиоткой. Но тот ответил совершенно без издевки:              — Сильно приукрашенная версия. В реальности Сэй Сёнагон была страшна так, что от ее уродства по зеркалам шли трещины.              — Ты так говоришь, будто видел ее вживую, — рассмеялась Алиса, чуть раскачиваясь так, словно под ней была качеля, а не перила. Сукуна невесело хмыкнул.              — Так она в своих «Заметках» упоминает, что не привлекательна и даже стара. О чем уж тут спорить, если сама женщина признает, что не образчик красоты?              — Ну я тоже себя не считаю красивой. Хотя, конечно, до старости мне пока далековато… но ведь однажды и моя кожа обвиснет, словно складки шарпея, а глаза помутнеют от катаракты, — отлично, потянуло на лирику в конце вечера. Выпей Алиса еще пару стопок — и уже плакала бы над чем-нибудь. Да хоть над тем, как красиво поют дрозды в ночной чаще.              — Ты дура, Арису, — Сукуна открыл книгу, пролистал страницы, словно искал конкретное место, и вчитался. Алиса не понимала ни одного иероглифа, хотя уже решила для себя, что попробует выучить этот язык хотя бы чуть-чуть. — Но дура красивая.              — А? — она все-таки едва не потеряла баланс и не сверзилась с перилы. В последний миг нашла равновесие. Сукуна поднял на нее глаза. — Что ты сейчас сказал?              — Воды в уши набрала? Я сказал, что ты красивая.              — А ты, видимо, очень пьяный.              — Я выпил за вечер ровно три стопки. Но если тебе так упорно хочется верить, что я готов считать тебя красивой только когда у меня от наливки мозг раскис в кашу, то это твой выбор, — он убрал было книгу в сторону, но в последнюю секунду оттуда вылетел лист плотной бумаги.              Черт! Надо было его все-таки вытащить!              Алиса за малым не заметалась по беседке, заставив себя остаться на месте. Сукуна же наклонился и поднял свой портрет. Рассматривал его еще дольше, чем книгу. За то время, что он молчал, а Алиса ждала вердикта, она чуть не сгрызла себе ногти в мясо.              — Книгу я ожидал, — признался Сукуна. — Заметил, как ты шушукалась о ней с владелицами магазина. Но к этому не был готов.              Алиса не знала, какую эмоцию юзнуть: то ли расстроиться, что часть сюрприза не удалась, то ли радоваться, что вторая себя оправдала.              Впрочем, с чего она решила, что Сукуне нравится портрет?              — Раз это мой подарок, я его забираю, так?              — Ну… да.              — Отлично. Как будет свободная минута, сделаю для него рамку. Странновато, конечно, держать собственный портрет на стене или полке, но ты же старалась.              На вкус Алисы нейтрально-бесцветное «ты же старалась» звучало как «была проделана большая работа». Она окончательно скисла и отвернулась, болтая ногой.              Надо ложиться спать. Время уже позднее.              Неожиданно плечам стало тепло — их укутало, затянуло в крепкое объятие. Алиса не успела никак отреагировать, удивленно глядя перед собой и не понимая, что происходит.              — Пытаешься откупиться обнимашками? — неловко пошутила она. И мгновенно заткнулась, когда к ямке за ухом прижались горячие губы.              — Спасибо. За вечер, подарки, и вообще.              Налетел ветер, обдав их обоих прохладой, и Алиса дернула плечами, которым снова стало неуютно. Соски под тонкой футболкой затвердели, предплечья покрылись мурашками.              — Да не за что. Книга, кстати, наш общий с Витом подарок… он очень хотел внести свою лепту. Только не говори ему, что я рассказала.              — Лидвинские, вы оба странные. Будаевы, кстати, тоже, — самым странным сейчас тем не менее было то, что Сукуна продолжал обнимать Алису. И что не давало ей покоя сильнее всего — в этом не было ни капли похоти. Хотя он вполне мог бы сейчас попробовать воспользоваться моментом и позвать ее к себе. И, если быть честной, далеко не факт, что она все-таки смогла бы устоять.              А после этого она разочаровалась бы в них обоих. В себе за то, что пренебрегла собственным здоровьем, и в Сукуне за то, что тогда было совершенно точно не то время и не тот момент.              Кажется, ни в ком разочаровываться сегодня не придется.              — Можно же было и подождать эти четыре месяца. Я бы точно никуда не делся за это время, — ого, это что, обещание остаться рядом? От Сукуны?              — Можно, а зачем? Жизнь непредсказуемая штука. Вдруг к концу октября мы с тобой возьмем и перестанем общаться, — Алиса хихикнула, заметив, как он закатил глаза.              — Скажи еще, не все доживут до этого момента.              — Сплюнь, а. Так хорошо сидим…              Она доверчиво прижалась виском к его груди, слушая мерное биение сердца. Сукуна гладил — господи, гладил! — ее по плечу, держа в свободной руке портрет и книгу.              — Жаль, я в ней ничего не понимаю, — кивнула Алиса на ту. — Но вообще знаешь… подумала тут на днях и решила каждый день учить новое слово из твоего языка.              — Зачем тебе? — искренне удивился тот. Совсем глупый что ли…              — Да так. Создавать новые нейронные связи. Профилактика Альцгеймера и все такое. Не хочу быть старости, как… как бабушка.              — Хм.              Давно пора было расходиться по домам, чтобы поспать хотя бы жалкие четыре часа — того гляди, начнет светать, сегодня как-никак самая короткая ночь.              Кажется, Сукуна прочитал ее мысли.              — Переставь рабочий будильник на полчаса вперед. Завтра поедем на мотоцикле. Заодно проверим, сколько времени нам потребуется, чтобы добраться до завода.              — Буду с тобой ездить, если обещаешь не лихачить.              Сукуна покосился на нее.              — Ладно. Да… если хочешь, подскажу первое слово, которое ты можешь выучить.              — Давай, — Алиса соскочила с перилы и встала между его широко расставленных колен, снова чувствуя тепло чужого — близкого — тела через футболку. Обняла за плечи, как там, в лесу, только Сукуна уже не стал отстраняться, а сам обвил ее руками за талию притягивая ближе.              И снова — ни капли похоти. Лишь спокойствие и… нежность?              — Мидзикаё.              — Красиво звучит. А что значит?              — Короткая летняя ночь, которая слишком быстро заканчивается. А тебе хочется ее продлить.              Алиса ткнулась лбом в ключицы, закрывая глаза. Мидзикаё — то, что их сейчас окружало, то, о чем шептались деревья, едва слышно шелестя листьями на слабом ветру, то, о чем пели ночные птицы.              — Я тут на днях, когда мы с Витом ездили на могилы родителей, размышляла про себя о том, какое событие в этом году пока что можно считать худшим, а какое — лучшим, — пробормотала она, не отстраняясь. — Худшим, разумеется, стала смерть бабушки. До этого не дотянуться даже Владику Волкову с его отбитостью. А лучшим… я сперва думала, что, например, это могли бы быть наладившиеся отношения между мной и Витом. Но потом поняла, что это — логичное следствие того, что стало по-настоящему лучшим событием этого года. По крайней мере, первой его половины.              — Ну и? — в лоб отдалась вибрация от низкого голоса. Алиса почти нехотя отстранилась, глубоко вдохнув: от Сукуны пахло костром. И самую малость — речной водой, куда уж без этого.              — Как-то так вышло, что ничего не наладилось бы без тебя. Понимаешь?              — Неа, — покачал он головой. — Я тебе уже говорил, что всегда все делаю только хуже.              — Но на деле все происходит наоборот, — возразила Алиса, погладив чернильную полосу на шее кончиком пальца. — Аюна сказала, что с тех пор, как Сандар начал с тобой общаться, он сильно изменился. Ушла прежняя агрессия к тем, кто кажется ему слишком непохожим и неправильным. Мы с Витом… ты сам видишь. Все началось с того, что ты начал приходить к нам и словно стал мостиком между нами. Возможно, с этим справилась бы и бабуля, будь она крепка разумом, как и прежде, склеила бы нас, срастила, но там от нее самой только осколки оставались, и не окажись ты рядом, и мы бы такими же стали под конец. Так что ты слишком к себе критичен, Сукуна.              — Допустим, — в темных глазах все равно блестело недоверие, но он явно расслабился и смягчился от ее слов. Алиса потянулась к нему за поцелуем, и он потянулся навстречу. Без языка, без попыток сожрать друг друга, как порой — чаще всего — у них это бывало. Нега сплошная. Непривычно и так сладко, что аж под зажмуренными веками защипало.              — Я это к чему, — Алиса с трудом нашла в себе силы отстраниться от губ со вкусом вишни и табака и взглянула в глаза с расширившимися во всю радужку зрачками. — Твой переезд сюда — лучшее для меня событие.              Через сад пронеслась темной тенью сова, и Алиса вздрогнув, обернулась, провожая силуэт взглядом до самого леса, а затем обернувшись к Сукуне, обнаружила, что тот смотрит вверх со странной, слишком непривычно теплой и задумчивой для него, улыбкой. Алиса тоже подняла голову, рассматривая небесный бархат, расшитый бисером созвездий.              Сквозь этот бархат, провожая почти прошедшую мидзикаё и отчаянно вспыхнув напоследок, пронеслась к горизонту падающая звезда.