Глава 23. Akuma no Ko

      

Человек растет вместе со своею тенью.

© АИГЕЛ — Воин света

             Близнецы — всегда благословение. Дар свыше, подарок богов, счастье для родителей. Одна душа, поделенная на два тела, невидимая связь, которую не разорвать во всю жизнь никак и ничем, даже дыхание и пульс сплетаются в едином ритме. Гармония, какую испытываешь, глядя на летний закат, уходящий под одеяло грозовых туч.              Так думала и чета Волковых.              Чудо-дети, два прекрасных сына, красивые, как с пасхальной открытки. Беловолосые, синеокие, с пухлыми щечками и нежными пальчиками. Мама умиляется, когда эти пальчики ловят ее собственные наманикюренные пальцы, пахнущие французским кремом с удовой отдушкой, папа с гордостью смотрит в колыбель. Первенцы — и сразу двое. Леша-старшенький, Владик-младшенький. Сыновья, которые унаследуют всю его империю, сохранят и преумножат его наследие, прославят их фамилию даже больше, чем это сделал он сам.              Близнецы растут.              И с каждым прожитым годом, с каждой новой отметкой на ростомере все отчетливее расползается пропасть между ними. Братья, внешне похожие как две капли воды, оказываются совершенно разными — и по-разному растут, хотя и воспитываются одинаково.              Леша — ласковое дитя, макушка пахнет медом и молоком, теплые объятия лежат на маминой шее бесценным ожерельем. Свет от него невероятный — белые волосы и впрямь сияют нимбом под лучами солнца, когда он играет в саду. На его столе — ракушки, книжки о животных и всплески цветного пластилина: лепил птичье гнездо с яйцами. Мама и папа смотрят на это и сияют вместе с Лешей.              Влад — совсем другой. Влад пахнет землей из темноты дальнего угла волковского сада, где он играет в кладбище, хороня там насекомых, которых сам же убил, оторвав крылья и лапы. Его объятия удушливы, хоть и часты, и мама отвечает на них нежно и искренне, но что-то в ласке младшего сына кажется ей неправильным. Ненормальным. Влад почти не играет с Лешей, держится в стороне и улыбается совсем иначе. В улыбке его, полубеззубой — выпали сразу два нижних резца — могильный холод, а не тепло летнего дня. И мама не понимает, откуда у нее это ощущение, но она боится за сына, тревожится, что вырастет он… не таким, как Леша.              В почти семь своих лет Влад все еще каждое утро просыпается в мокрой постели.              Отец смотрит на это недовольно, но сквозь пальцы — а, ерунда, перерастет. Он не позволяет сыну сменить белье, веля ложиться спать прямо на простынь с бледно-желтым пятном в середине. Влад плачет, но подчиняется, и наутро пятно становится больше, слезы — горше, а отец — злее. Брат смотрит с жалостью, но не заступается: он тут золотой ребенок, солнышко и самый любимый мальчик, и чем больше ошибок и глупостей совершит Влад, тем лучше будет выглядеть на его фоне Леша. Впрочем, свою лепту по прекращению постоянных наказаний он все же вносит, пусть и не с целью помочь. Он жалуется родителям, что в их комнате воняет мочой из-за непросыхающих простыней и матраса, и в тот же день Владу позволяют лечь спать в сухую постель.              Конечно же, наутро он снова просыпается в луже.              Леша не выдерживает и шепчет «Обоссыш». За отцом повторяет, подслушал их с мамой разговор.              Злость во Владе копится. Он задирает Лешу — сперва изредка, затем все чаще, дергает и щиплет, бьет и пинает, и всякий раз это заканчивается тяжелой отцовской рукой на заднице, затылке, лице. К восьми годам близнецов разводят по разным комнатам — якобы чтобы у каждого было свое личное пространство, но на самом деле чтобы оградить Лешу от Влада. Становится ужасно скучно: брат вечно чем-то занят даже в свободное от учебы время, и Влад ищет, чем бы себя занять.              И находит. Дворник выронил зажигалку — Влад нашел в траве и не стал возвращать. И вот он крутит колесико, завороженно глядя на огонек, и пытается представить себе: как он, такой крохотный, такой никчемный, может уничтожить целый дом, лес, город? Владу не верится. Влад пробует поджечь то одно, то другое. Рубашку отца, гнездо с птенцами на кусте шиповника (весь изодрался до крови, пока продирался через колючие ветки), хвост кошки придурошной горничной, вечно недовольной беспорядком в его комнате. Потом он поджигает фартук прямо на этой тупой, беспрестанно нудящей тетке, и внезапно огонь разгорается так, как Влад и не ожидал. Ситцевая юбка вспыхивает, капроновые колготки плавятся и впитывают в себя пламя. Оно жадно облизывает толстые ноги, и тетя Нонна с визгом несется по дому, не разбирая дороги. Вечером за эту выходку Влада вытянут по спине тяжелым армейским ремнем отца с металлической бляшкой, но сейчас ему весело. Ему наконец-то по-настоящему весело!              На десятилетие Владу дарят дрон — он мечтал о таком, представлял, как заглянет в каждый уголок их сада, узнает все грязные секреты. Какие именно — непонятно, но ведь точно у каждого они есть, а где еще их прятать, как не в саду?              И Влад испытывает восторг, прыгает от радости, готов даже обнять отца…              Пока не видит подарок Леши.              Сначала он его слышит. Писк, шорох и поскуливание в большой цветастой коробке. Брат замирает в непонимании, а потом на лице расплывается чистое детское счастье. Он выхватывает щенка из коробки, кружится с ним по комнате, гладит за пушистыми ушами и заглядывает в огромные глупые глаза. А Влада корежит от этого, и на языке кислит, как перед рвотой.              Становится лишь хуже, когда Леша бросается обнимать родителей, и те ему отвечают. Оба. И мать — и отец.              Влад уходит из комнаты тихо. Никто этого не замечает.              Прежде он не знал, что умеет ждать. Не просто подходящего для удара момента, а такого, чтобы причинить самую большую боль. Он ждет несколько месяцев, глотает собственную обиду, видя рядом с собой радость Леши, который с головой ушел в дрессуру Джека, посвящая этому все свободное время. Выжидает с терпением богомола, замершего на травинке с раскрытыми для жертвы объятиями.              И наконец Влад дожидается.              Леша все это время канючил у родителей разрешение брать щенка с собой в кровать. Отец как всегда был против подобного, бесхребетная мама следовала отцовскому слову и тоже запрещала. Но, видимо, лед тогда дрогнул и тронулся: они дали добро. Леша теперь не расставался с Джеком никогда, если был дома. Самая крепкая привязанность, огромная любовь, уязвимость размером с целый континент.              Влад улучает момент, когда Леши нет дома, и утаскивает щенка в дальний угол сада. Здесь редко кто-то бывает: все знают, что это место волковского младшего сына. У него уже все припасено заранее: мешок с веревкой, зажигалка, лопата. Поджечь, подождать, пока вой утихнет, закопать.              Наслаждаться непониманием на лице Леши, когда тот нигде не обнаружит Джека.              Быть единственным, кто знает правду.              Влад допускает просчет. Из окна его, грубо волочащего за собой щенка, замечает все та же Нонна: эта мерзкая баба не только не уволилась после полученных ожогов, но еще и стала пристальнее наблюдать за Владом, вернувшись после долгого больничного. Ей показалось подозрительным его поведение, и она сообщила об этом матери. Та, нигде ни дня не проработавшая, вечно торчала дома, и естественно всегда была готова сунуть свой нос в чужие дела.              Они-то вдвоем и застали Влада за поджиганием завязанного мешка, в котором барахтался и визжал щенок.              Вечером визжал уже Влад, когда отец вернулся домой и узнал о случившемся. Леша так и остался в неведении: ничто не должно было расстроить золотого мальчика. Влад бы с радостью сам ему сообщил, но… что сообщать-то? «Я попытался сжечь твоего кабыздоха, но две тупые курицы меня остановили?». Получит вдобавок к репутации живодера еще и репутацию лузера.              Перед сном Влад идет в туалет — почти перестал мочиться в постель, ура! — и слышит из-за неплотно закрытой двери разговор родителей. Голоса негромкие, но у матери с отцом явно спор. Интонации тревожные, скачут вверх-вниз, слова сбиваются и наползают друг на друга. Влад вслушивается.              — Мы его упустили. Понимаешь ты? У-пу-сти-ли!              — Ну допустим понимаю. А дальше что? Ну вот что ты предлагаешь, Ларис?              — Ведь есть же всякие места для таких как он… специалисты, которые работают с подобными случаями… что-то же должно быть!              — С такими как он не работают, — голос отца звучит устало, будто он уже часа три доказывает одно и тоже. — Таких как он скрывают. Хочешь, чтобы вся Рязань узнала, что Волковы водят своего ребенка к психиатру? Да, мы конечно можем обеспечить ему и себе анонимность, но если тайное станет явным, ты представляешь, что произойдет с моим статусом?              — И какие предложения с твоей стороны? На самотек все пустить? Он чуть не сжег Лешиного щенка, дальше нам чего ждать?              — Лариса, — теперь отец звучит пасмурно и недовольно. — Ты излишне драматизируешь. Он, может, и не сжег бы. Так, припугнул. Ты себя послушай, звучишь так, словно он с ножом над тобой стоял среди ночи.              — Ты пытаешься самого себя убедить, что все в порядке, — отрезает мать. — Но ты тоже боишься Влада. Я это вижу, Гена. Ты знаешь, что он растет ненормальным.              Влад запоминает этот диалог. Запоминает, что родители — и даже суровый отец — его боятся. Запоминает, как мама, которую он и сам считал глуповатой, но все-таки преданной своему сыну, предала его, сочла «ненормальным».              И делает вывод.              Надо уметь мимикрировать под окружающую среду и людей. Смеяться, когда смеются они. Плакать, когда им грустно. Подставлять голову под ласковые поглаживания жирных богатых тетушек, игнорируя внутреннюю брезгливость. Улыбаться, обнимая маму и видя, что та обнимает его механически, словно ростовая кукла, внутри которой — равнодушный незнакомец. Делать вид, что они с Лешей — не разлей вода. Хотя бы на людях, хотя бы среди своих. И не проявлять свои… особенности.              Они никуда не уходят. Влад издевается над животными, над прислугой. Просто делает это тише и незаметнее, чтобы внешне казаться нормальным. И наконец, два года спустя, он слышит от матери ту самую фразу:              — Мой мальчик все это перерос. Он просто познавал мир, правда, солнышко?              И Влад нежно улыбается ей, сам глядя за обтянутую леопардового принта шелком спину. Отец оттуда щурится зло, по-животному раздувает ноздри — и молчит, признавая в сыне тихую, не шутливую угрозу. На полке, о которую Геннадий Волков опирается плечом, стоит прах его риджбека.                     — Напомни, почему мы все еще не потрахались?              Сукуна и Алиса лежали на большом новом матрасе — тот был брошен прямо на пол взамен старой скрипучей кровати с продавленной сеткой. По углам комнаты растянулась темень: в Малоохтинке весь вечер не было электричества. Обещали починить к ночи, но все сомневались в этом, поэтому бо́льшая часть деревни уже спала. Лишь в доме Сукуны на подоконнике горела пара свеч, которые притащила Алиса. Света они давали немного, потому что в первую очередь были ароматическими. Сукуна то и дело морщил нос из-за химозной отдушки.              Впрочем, удивленный взгляд Алисы он уловил даже в сумраке.              — Эээ? — протянула она немного растерянно. — Даже не знаю, с чего начать. У меня сейчас трипл килл: месячные, цистит и герпес на губах. Простыла и застыла. И это в июне. Обидное.              — Ты настоящее ходячее бедствие. Как с циститом-то умудрилась? — Сукуна поправил неудобную подушку, мельком подумав, что надо обзавестись ортопедической. Приплыли. Истинный возраст что ли сказывается?              — Да у бабули на могилке часто сижу. А там же скамейки нет, столик один, вот и сажусь прямо на землю, подстелив плед какой-нибудь.              — Какая же ты порой непроходимая идиотка, — у Сукуны даже сил не было на эту дуру сейчас злиться, или едко над ней смеяться.              — Ну, потрахаться и впрямь сейчас не вариант, зато я всегда могу сделать так, — девичья ладонь юрко скользнула по животу, опустилась к паху и сжала член через штаны. Прежде чем Сукуна успел отреагировать, Алиса тут же убрала руку и пощупала ткань. — И как тебе не жарко? Мне в шортах и топе-то душно, а ты вообще в футболке и штанах.              — Так окно открой, раз тебе жарко, — внутри клубилось недовольство тем, что все прервалось, не успев толком начаться. После той утренней дрочки у них все еще не было ни повторения, ни продолжения, и это начинало злить. Хотя, если честно, по-своему и заводило тоже.              — У меня есть вариант получше, — Алиса улыбнулась то ли хитро, то ли коварно — не разобрать. Села, подогнув под себя ноги — под шортами тихонько зашуршала прокладка — и одним движением стянула с себя топ.              Блять.              Да ну бляяять…              Сукуна сам не понял, когда успел повалить Алису обратно на матрас и подмять под себя. Она казалась совсем хрупкой по сравнению с ним — не привыкать, в его истинном обличии хрупкими и невесомыми были абсолютно все женщины, которым приходилось выносить близость с ним — но теперь в этом было что-то почти неправильное. Непривычное. То, с чем прежде Сукуне сталкиваться не доводилось.              Он не сразу понял. Дошло лишь когда огонек свеч, колыхнувшись, дотянулся до лица Алисы.              Девчонка не казалась перепуганной. Не выглядела бледной копией себя. Не тряслась от ужаса перед Двуликим, не пыталась юрко утечь из цепких ладоней, даже не тянулась к его лицу скрюченными пальцами в бессмысленной попытке выцарапать глаза.              Алиса смотрела из-под полуопущенных ресниц так, что и впрямь стало жарко. Захотелось скинуть одежду, кожу, стать пустотой, чтобы спрятаться от этого взгляда. На него нельзя так смотреть.              А если так подумать… с чего это нельзя? Его прошлое всегда будет с ним, не забыть и не отказаться, да и не к чему Сукуне от этого отказываться — он по-прежнему ни о чем не сожалел. Но Алисе это все неведомо и никогда не откроется, а раз так, то он имеет полное право и на эту ласку, и на нежность и вообще на все, что она готова ему дать.              — Узнай она настоящего тебя, никогда не подпустила бы к себе, — в переполненной мыслями голове густо, болотисто растекся голос Высшего. Сукуна нетерпеливо тряхнул ей — волосы упали на лицо, раздражая.              «Она все равно не узнает. Для нее я чистый лист — чем сам захочу заполнить, то она и будет обо мне знать»              Сформулировать эту мысль оказалось крайне трудно — кровь уже давно отхлынула от мозга, стекла вниз, собралась жгучим комом в паху. Сукуна нетерпеливо потерся о бедро Алисы, когда в голове снова раздался голос Высшего. Голоса — все четыре.              Они не говорили.              Они смеялись.              Сукуна отмахнулся от их смеха, как от назойливого комариного писка. Похуй. Раньше он как-то еще задумывался об этом — не переживал, нет, просто размышлял, что Алиса точно не оценила бы его прошлых деяний, теперь же стало оглушительно плевать. Да и как можно об этом думать, когда она все-таки тянется ладонями к его лицу — но не для того, чтобы исцарапать, оттолкнуть, ударить, а чтобы обвести пальцами татуировки, коснуться полуоткрытых губ, прочертить линию вниз по скуле к подбородку.              — Ужасно хочу тебя поцеловать, — прошептала она капризно. — Бесит, что не могу.              А Сукуне уже, в общем-то, было без разницы, что там за беда мешает ему впиться в губы Алисы, вытряхнуть ее из одежды и наконец-то взять прямо тут. Он уже успел протиснуть пальцы под резинку шорт и трусов, взъерошил тонкие волоски на лобке, когда Алиса, нахмурившись, перехватила его запястье.              — Неа. Нет.              — Арису, — прорычал он почти в бешенстве. — На кой хер тогда раздеваешься? Нравится играть с огнем?              — Я… ну… вообще план был другой, — она выглядела то ли растерянной его резкой реакцией, то ли слегка напуганной. Непонятно только, чего она ожидала с такими-то фокусами. — Типа, петтинг и все такое. Во время месячных заниматься сексом не гигиенично и больно. Во время цистита — еще хуже. Ну вот и…              Сукуна готов был закатить на это глаза, мол, тебе же больно, не мне. И как-то… не получилось.              Не хотелось, чтобы Алисе было больно.              — Ладно, черт с тобой, — он отстранился было, но взгляд зацепился за обнаженную грудь. За нахлынувшей яростью Сукуна и думать забыл о том, что Алиса лежит под ним полуголая.              Наконец-то блять. Ну наконец-то. Каким чудом все это время сдерживался, чтобы не позволить похоти взять верх над собой, ведомо одним только Высшим, Сукуна же лишь поражался тому, каким оказывается бывает… хм… деликатным?              Алиса расслабилась, прежняя нервозность ушла из ее взгляда, и она выгнулась ему навстречу, одновременно и жарко, и доверчиво.              Боги, он мечтал об этом несколько месяцев! Даже в сумерках, сгущающихся в комнате, грудь выглядела идеальной, пусть одна и была немного больше другой. Темные соски-пуговки с крупными ареолами, каплями разбросанные по коже родинки, наливная тяжесть самих грудей — Сукуна сжал одну, и та идеально легла в ладонь. Подушечки зацепились за продолговатую неровность на коже, одну, другую, третью: тянулись полосками по всей длине.              — Что это? — нахмурился Сукуна.              — Это… — Алиса вдруг засмущалась и отвернулась. — Растяжки.              — Растяжки?              Кажется, она смутилась еще больше.              — Да… это когда ты растешь и то худеешь, то набираешь вес, и твое тело не успевает за этими изменениями. Кожа растягивается и потом остаются белые или красноватые полосы.              — Как отметины короеда на дереве? — уточнил Сукуна, и Алиса, помедлив, кивнула. — Получается, красиво.              Он все еще плохо понимал красоту, но природа все-таки вызывала свой отклик. А деревня, укрытая между полями и лесом, оказалась идеальным проводником, связующим звеном между Сукуной и этой самой красотой — постоянно изменяющейся и существующей по своим законам.              Алиса же окончательно потерялась после его неумелого недокомплимента и даже попыталась зачем-то прикрыться руками. Сукуна прижал тонкие запястья к матрасу и насмешливо покачал головой.              — Неа. Нет.              Он отпустил ее руки и спустился ниже, чтобы лицо было вровень с судорожно вздымающейся и опадающей грудью. Алиса прогнулась в спине еще сильнее, одновременно сдвигая ноги. На каждое ее движение член отзывался подрагиванием и тягучей негой, и та обволакивала рассудок, мешала мысли в кучу.              Нежничать Сукуна все так же не умел, да и не стал. С силой стиснул один сосок между пальцами, второй прикусил и потянул. Алиса тихо ахнула и вцепилась пятерней в его волосы, но не попыталась отстранить. Шумно вдохнув, Сукуна широким движением облизнул кожу и раздраженно скривился. Девчонка повадилась вечерами бессовестно тратить воду в его летнем душе, и Сукуна сейчас об этом почти пожалел: никакого родного запаха тела на ней не было. Лишь отдушка какого-то мыла — слишком приторная, слишком сахарная. Лучше бы был пот на разгоряченной солнцем коже, соленый, терпкий и честный, нежели искусственная сладость.              Ладно, это можно было потерпеть ради всего остального. Ради того, как руки сползли с его затылка по шее к лопаткам, пересчитывая позвонки, затем опустились к талии и жадно потянули Сукуну ближе. В паху по-прежнему нестерпимо пекло, и это все-таки злило, злило до невозможности: вот же Алиса, бери — не хочу!              Ну и Сукуна хотел.              И не брал.              Та продолжала тихо, но часто и надсадно дышать, запрокинув голову. Сукуна глянул исподлобья — лица не видно, лишь нежная шея, в которую немедленно захотелось впиться, оставить наливающийся багрянцем засос, пометить Алису, сделать своей, как давно мечталось. Или того больше: узнать, какая она на вкус, вгрызться в плоть, попробовать кровь. Наверняка окажется густой и сладкой, слаще всего, что доводилось до этого пробовать Королю проклятий.              Сукуна снова встряхнул головой, прогоняя лишние мысли. Алиса снова судорожно выдохнула под грубыми ласками и, оставив одну ладонь на его спине, второй потянулась вниз. Неудобно, не получалось достать, ногти лишь царапнули пресс. Алиса возмущенно заурчала. Попыталась то ли выползти из-под Сукуны, то съехать вниз, но он ей на это разрешения, кажется, не давал.              — И куда ты? — ухмыльнулся он, дернув ее обратно. Копна волос разметалась по матрасу, вспыхнула алым фейерверком в отсветах свеч. Алиса раскинула руки, как крылья, глянула из-под нахмуренных бровей с вызовом, и Сукуна откровенно залюбовался этим зрелищем.              — Тебя хочу коснуться, — и снова одна ладонь проворно, по-паучьи, проскользила вниз по груди и животу, и снова не достала. — Нет, ну если тебе самому не надо…              То ли издевается, то ли провоцирует — и то, и то одинаково было опасно в играх с Сукуной.              Он, снова широко ухмыльнувшись, отпустил Алису, и едва сдержал стон, когда она все-таки добралась до члена. Сперва через одежду, затем стянув штаны чуть ниже бедер и уверенно лаская ладонью, Алиса смотрела на него, изучала реакцию, водила глазами по лицу, то чуть подаваясь вперед, словно для поцелуя, то снова отстраняясь, видимо, вспоминая, что нельзя.              Вот теперь невозможность поцеловаться бесила и Сукуну. Хотелось больше контакта кожей к коже, пальцев, вжавшихся в мякоть грудей или ягодиц, грубых, тесных объятий, хотелось вжаться своим ртом в ее и не отпускать, пока оба задыхаться не начнут, а затем сперва облизать нижнюю губу, полную и вечно обкусанную, а следом — верхнюю, едва заметно вздернутую, почти по-кукольному.              Но Алиса просила этого не делать. Самому Сукуне было глубоко плевать, обсыпет у него потом губы простудой или нет: подумаешь, через несколько дней пройдет. Но за несколько месяцев осторожного сближения с девчонкой он научился — хотя нет, все еще учится — слышать ее просьбы, и может не всегда им следовать, но в критические моменты все-таки делать так, как от него требуется.              Поэтому Сукуна стиснул зубы, забивая на недоступную ему тактильность. Вместо этого стащил футболку — кожей к коже так кожей к коже — сгреб Алису в объятия и, то толкаясь в ее ладонь — боги блять как же она правильно его сжимает — то снова потираясь о ее бедро, явно специально согнутое в колене, чтобы ему было удобнее, чувствовал, что оргазм все ближе. Как тут вообще удержаться можно, когда ухо щекочет теплое сбитое дыхание, которое без прикрас дает понять, что Алисе самой нравится, что она и сама возбуждена, и от дальнейшего ее удерживает лишь поганая болезнь пополам с месячными.              Мышцы живота сократились — первые предвестники скорой разрядки. Сукуна застонал, двигаясь быстрее, и тут Алиса — да чтоб ее, блять! — убрала ладонь и все-таки выползла из-под него. Сукуна даже не сразу понял, что произошло. Вот он на грани того, чтобы кончить, а вот она уже сидит рядом, скрестив ноги, и смотрит на него так, словно решает в уме сложную теорему.              — Я тебя сейчас придушу, — серьезно пообещал он. Перевернулся на спину, собрался уже подтянуть штаны, чтобы не светить голым членом, раз уж никакого финиша не предвидится, и тут Алиса остановила его руку.              — Давай сам.              — Че, — Сукуна не на шутку растерялся. А это дорогого стоит — вот так застать его врасплох.              Она уперла локоть в колено и ткнулась в ладонь подбородком.              — Не тупи, Сукуна. Подрочи для меня. Я хочу посмотреть.              Было решительно непонятно, как на такое реагировать. Что за просьба такая идиотская вообще? С какого хера он должен? Ни тысячу лет назад он такого не делал, ни в этой жизни не планировал.              Они молча смотрели друг на друга. Ресницы Алисы отбрасывали длинные колючие тени, глаза казались совсем черными.              — Ты не шутишь, — в севшем голосе даже не прорезалась вопросительная интонация. И Алиса уверенно покачала головой. — Нахрена?              — Ну мне интересно. Хочу узнать тебя. Как ты это сам делаешь, что тебе нравится в этом процессе, чему я могу научиться, чтобы тебе было хорошо. Это же здорово — друг друга изучать. Разве нет?              «Понятия не имею!» — хотелось завопить Сукуне.              — Ты порнухи пересмотрела? — спросил он вслух.              — Порно — не лучший учитель, особенно если это крупные студии. Там чаще всего либо стерильная картинка, либо нарочитая грязь, — отмахнулась Алиса с видом явного профи. — Так что порно за пример для подлинной близости не берем. Хотя всякие фишечки там конечно можно подсмотреть.              Член не желал опадать — то ли не смирился с отсутствием продолжения, то ли на самом деле предложение Алисы завело самого Сукуну, и он пока этого просто еще не осознал.              — Слушай, ладно, — вздохнула она. — Извини, что так с наскоком. Если тебе это кажется странным — не страшно, просто давай как в прошлый раз…              — Согласен.              — А?              Да Сукуна сам не до конца поверил в то, что только что сказал. Но он правда был согласен. Все-таки Алиса была права, хоть об этом и не догадывалась: о подлинной близости Сукуна и впрямь не знал ровным счетом ничего.              — Я думала, ты стесняешься, — Алиса устроилась удобнее, подперев голову ладонями, и лукаво заулыбалась. Сукуна надменно фыркнул и тут же расслабился, обхватывая член ладонью. Еще чего — про стеснение речи не было, скорее общее непонимание ситуации и того, зачем Алисе вообще это надо. Но стесняться… нет уж, Сукуна всегда был выше этого. И тем более рядом с этой девчонкой. И тем более когда она так жадно следит за каждым его движением и каждой его эмоцией, то облизывая губы, то кусая их.              — Сюда иди, — не выдержал он и свободной рукой подтащил Алису к себе. Та ойкнула, едва успела упереться ладонью в матрас у его головы. Ее грудь оказалась прямо перед его лицом, большая, с острыми сосками, ничем не стесненная — совершенно восхитительные, плавные формы, которые хотелось мять как сдобное тесто, стискивать, обводить ладонями и языком. Это Сукуна и делал — сжимал то одну грудь, то другую, водил языком по ложбинке, прикусывая кожу, спускаясь носом до самых ребер и снова поднимаясь вверх, собирая Алисин запах, наконец становившийся сильнее. Себе дрочил, с почти болезненной силой оттягивая крайнюю плоть и сжимая ствол крепче у самой головки, но нарочно отсрочивал момент оргазма, потому что хотелось, чтобы так хорошо было как можно дольше. Алиса слабо поскуливала, перебирая его волосы, а потом мягко выпуталась из хватки и принялась целовать лицо, шею, ключицы, постепенно спускаясь вниз. Языком проследила широкую чернильную полосу, зацепила и обвела сосок, прикусила кожу на ребре. Сукуна смотрел на нее и плыл от каждого прикосновения. Места поцелуев горели, плавились свечным воском, а Алиса уже сползла к бедрам, прижалась губами к выпирающей косточке таза, провела ладонью по животу.              Слишком. Это все было слишком.              Сукуна успел вцепиться в ее руку, сам не понял — чтобы что? Но сжал запястье, пожалуй, слишком сильно сжал, наверняка сделал больно, но Алиса даже не пискнула, лишь смотрела, не отводя взгляда, и нежностью и восторгом в нем можно было захлебнуться. Сукуна и захлебнулся — только стоном, хриплым и вымученным, выплескиваясь на собственный живот. Волосы прилипли к взмокшему лбу, и она потянулась к нему, бережно убрала пряди, погладила по щеке.              А потом, пока Сукуна пытался перевести дыхание и хоть как-то упорядочить полный разброд мыслей в башке, Алиса сделала то, от чего душа едва не отлетела от бренного тела.              Она склонилась к его животу и широким, бесстыдным движением слизала сперму. Снова села, поджав под себя ноги, и аккуратно вытерла заблестевшие губы. На ее лице была полная безмятежность.              Сукуна потрясенно на нее уставился.              — Это что сейчас было?              — Я тебя попробовала. Вкусно, между прочим, — и легла рядом, как ни в чем не бывало, уставилась в потолок каким-то напрочь мечтательным взглядом, едва заметно улыбаясь. — Слушай, так, глядишь, через полгодика и потрахаемся наконец-то.              Очень хотелось ответить — как-нибудь едко, привычно для него, чтобы подколоть Алису в ответ. Но в теле снова расползалась нега, конечности стали ватными, голову будто опилками набили — восхитительная пустота. И перед глазами одна и та же картинка по кругу: Алиса проводит языком по его животу, не отрывая от Сукуны глаз.              Как же это было охуенно…              Сукуна довольно выдохнул и улыбнулся, тоже уперев взгляд в потолок. Сбоку раздался тихий, спокойный голос Алисы:              — Так кто ты на самом деле?              Все. Почти ведь уже расслабился, растекся по матрасу, как яичница по тарелке — и все. Негу как ветром сдуло, мышцы напряглись, канатами натянулись вены и сухожилия под кожей. Сукуна медленно повернул к Алисе голову.              — В каком смысле?              — В прямом. Не тупи, Сукуна, — второй раз за этот вечер она сказала эту фразу, и второй раз Сукуна чувствовал себя так, словно ему в лицо холодной водой брызнули, как нашкодившему коту.              — Ты знаешь, что это подло? Заводить такие разговоры сразу после оргазма.              — Знаю. В том и смысл. Хочется наконец узнать о тебе что-то кроме тех крох, которые у меня уже есть, — призналась Алиса. Одна свеча погасла, и в комнате сразу растянулись зловещие тени, словно нависая над матрасом. Подумалось — о, Высшие заглянули на огонек.              Буквально.              Он оттягивал момент возвращения к разговору, как мог. Вытер с живота остатки уже начавшей подсыхать спермы, оделся, устроил подушку под головой поудобнее. Почти готов был с неохотой начать придумывать, изворачиваться и врать, как Алиса задумчиво выговорила:              — Не то чтобы у меня не было некоторых догадок…              — Правда? — Сукуна сразу навострил уши. Что там девчонка уже успела надумать? — Не поделишься?              Это было рискованно. Если бы Алиса отказалась, ему бы точно пришлось на ходу придумывать ложь и о жизни в Японии, и о слишком хорошем знании русского языка при околонулевом погружении в культурный код. Но она не заметила в его словах никакого подвоха и кивнула с сосредоточенным видом. Ужасно забавная с этими почти сердито нахмуренными бровями и поджатыми губами, она словно собиралась доверить Сукуне сведения государственной важности о нем самом.              — Я думаю, ты беглый военный, — серьезно сообщила Алиса.              Сукуна сходу едва не посыпался. Огромным усилием не дав прорваться наружу изумлению, он с минуту гонял слова во рту: что сказать? Как не проебаться? А Алиса терпеливо ждала его ответа — кажется, как откровения.              — Так. И что же могло меня выдать? — очень аккуратно спросил Сукуна. Как по подтаявшему льду на озере идти в начале весны: цепко вглядываешься, ищешь, где белое начинает темнеть — значит, там тонко, надо обогнуть. Вот и Сукуна сейчас так же огибал все стремнины и капканы, в том числе и собственные, чтобы и теорию Алисы не разрушить, и не слишком скатиться в ложь. Откровенно врать ей не хотелось.              — Ну смотри, — Алиса села поудобнее и принялась перечислять факты, загибая пальцы. — Япония уже несколько лет воюет с Кореей: раз. Они вербуют сейчас совершеннолетних мужчин в том числе из деревень: два. Ты сам говорил, что деревенский и особо городскую часть Японии не видел — пожалуйста, все укладывается. Тебя призвали в армию, отказываться ты не стал — может из-за денег, может ради семьи, может, потому что престижно, но на войне видимо как истинный ремарковский персонаж разочаровался в увиденном и решил бежать, чтобы не отнимать чужие жизни.              Второй раз чудом не посыпался. Хорошо, что удалось справиться с диким хохотом, щекотавшим глотку: чужие жизни он отнимать, видите ли, не захотел.              — И выбрал СССР и конкретно Россию. Логично, — и тут же прикусил язык. Кто его просил? Щас все развалится.              — Да, логично, — внезапно согласилась Алиса. — Сам ведь сказал, что полукровка, поэтому не похож на японца. С учетом того, насколько у тебя чистая речь и как хорошо ты пишешь, думаю, у тебя в роду есть русские — раз ты в школу не ходил, значит, тебя учили и японскому и русскому дома, значит, было кому и с той стороны и с той. А еще я на днях читала, что на твоей родине очень много национализма и плохое отношение к гайдзинам. Подозреваю, ты и твои родственники натерпелись там, и поэтому в том числе ты не захотел возвращаться в Японию, а выбрал другую страну, которая хоть опосредованно, а все-таки с тобой связана.              — Вау, — только и сказал Сукуна. — Десять попаданий из десяти.              Вся теория Алисы была неимоверно шаткой — ее разрушил бы любой правильно заданный вопрос. Вроде «Почему тогда я, будучи солдатом, не умею стрелять из огнестрельного оружия, а из лука — умею?». Или «Как мои якобы человеколюбие и эмпатия, заставившие меня бросить оружие и сбежать с войны, укладываются в абсолютную мизантропию?». Но Алиса об этом не думала. Проникнувшись к Сукуне, она не смогла увидеть провалы в собственной теории. И это сейчас было ему на руку, как бы сильно ни хотелось не врать Алисе.              — Да? — широкие брови удивленно взметнулись.              — Хоть биографию тебе мою поручай, — усмехнулся Сукуна через ком в горле. Позади Алисы стоял Высший и шутливо грозил ему пальцем. И эта внезапная шутливость со стороны демиурга пугала похлеще прямых угроз.              — Серьезно, Сукуна. Ну скажи!              В груди закололо от сдерживаемого тяжелого вздоха. Почему с Алисой порой так сложно?              — Арису. Я не буду ни подтверждать твою теорию, ни опровергать, — Сукуна намеренно не смотрел на Высшего, все так же маячившего на периферии. — Моя прошлая жизнь не имеет к нынешней никакого отношения, но я достаточно в ней… пережил такого, что не хочется тащить сюда. Поэтому я не буду об этом говорить. Мы не будем об этом говорить.              Сукуна знал: такими формулировками точно получится создать у Алисы ощущение того, что у него жесточайший ПТСР, и плевать, что она ни разу не видела ничего, что говорило бы об этом. Довольно и того, что она тут же с пониманием кивнула и потянулась к нему с объятиями.              Славно. Это бремя он с себя стряхнул. Эту тему для них обоих закрыл. Выкрутился.              Высший покачал головой и истаял, смешавшись с полумраком. Последняя свеча погасла, и одновременно с этим вспыхнул свет лампы. Электричество в Малоохтинке все-таки успели восстановить до наступления ночи.              — О! Отлично. Очень вовремя, а то еще остались дела, — топик спрятал под собой грудь, Сукуна тихо скрежетнул зубами. Алиса перекинула назад волосы, прошлась по ним пальцами, разделяя пряди. Вдруг карие глаза въелись в лицо Сукуны, прищур резанул как техника рассечения, сразу до костей. Не к добру.              — У меня к тебе есть одна просьба.              Точно не к добру.              — Ага, — Сукуна знал, что внешне совершенно спокоен и даже равнодушен, но про себя уже прикидывал, в какой стороне граница. Когда Алиса так препарирует взглядом, лучше начать искать пути отступления загодя.              Король, блять, проклятий.              — Извинись перед дядей Мишей.              Мысленно Сукуна уже был где-то на территории Монголии. К Японии поближе, отсюда подальше.              — С чего это я должен? — вот же зациклилась! Да, это была сомнительная помощь, но все-таки помощь, Влад отстал от Лидвинских. Иногда девчонка словно забывала, насколько она в заднице.              — С того, — отрезала Алиса, и снова будто рассечением взъерошила душный воздух. Теперь уже даже Сукуна чувствовал, что в комнате жарко и маревно. — Он хороший человек и вообще не должен был пострадать в этой ситуации. И я не хочу, чтобы наше с ним общение распалось на вот такой ноте. Поэтому… извинись. Пожалуйста.              Он промычал что-то неопределенное. Извиняться? Еще чего. Еще и перед… а, ладно, мент действительно помог Алисе. А то эта дуреха снова куда-нибудь вляпалась бы в поисках таблеток, и все стало бы еще веселее.              Хотя куда уж веселее-то?..              — Я поговорю с ним, — не «извинюсь», а «поговорю». Но Алису это тоже устроило, она сразу расслабилась и даже улыбнулась. Завязала волосы в пучок, и взгляд тут же зацепился за изгиб шеи и ключицу. Как было бы славно разложить ее сейчас на этом матрасе, сняв ненужную одежду, словно очищая спелый фрукт. Пировать ей, брать до упоения, так, как это было в самом первом сне. Распустить только что собранные волосы, пропуская их между пальцами — как будто погружаешь ладонь в теплую речную воду.              Алиса с силой потерла низ живота рукой. Фантазия размазалась свежей краской, потеряла очертания. Сукуна моргнул, приходя в себя.              — Пойду я… проверю Вита, выпью еще один монурал и сделаю себе грелку. Говорят, вредно, но какая разница, если помогает, правда?              — Арису, — Сукуна оттягивал этот разговор как мог, но больше игнорировать это было нельзя. — В июле мы приглашены на день рождения Волкова.              Как обухом по голове. Очень вовремя, очень кстати. Кто молодец? Сукуна молодец.              На загорелом лице не скользнуло даже тени прежнего страха. Лишь то ли досада, то ли раздражение. Ноготь скребанул корочку на почти зажившей ссадине — Алиса, задумываясь, вечно ее расчесывала, так бы уже давно все зажило.              — Ну сходим, — пожала она плечами. — Перед смертью все равно не надышишься, да?              — И придется вместе ходить в его клубы и рестораны, когда он будет звать.              — С тобой не страшно. В конце концов, говорят, у Влада еще много собак, — Алиса подмигнула и, поцеловав Сукуну, легко поднялась с матраса, оправляя задравшийся до пупка топик. — Завтра, кстати, обещают отличную погоду. Посадим в твоем саду хиганбану?              — Почему в моем? Я для тебя луковицы брал.              — Хочу, чтобы у тебя был собственный кусочек Японии, — бесхитростно сказала Алиса. — Оясуми, Сукуна.                     «Айрапетов» всегда открывался не раньше полудня. Здесь не было ни завтраков для опаздывающих на работу клерков, ни бизнес-ланчей для нищебродов, не предлагали сезонное меню, зависящее от трендов. Еще чего: меню было выверено за годы работы ресторана, отшлифовано руками поваров и вырезано в памяти официантов. Вообще, выверено в «Айрапетове» было все, даже марка жидкого мыла, наливающегося в хрустальный дозатор в уборных. Десятилетия устойчивости и оплот надежности — с самих восьмидесятых. Почти сорок лет стабильности.              «Скукота», — подумал Влад, уставив взгляд в потолок, украшенный дорогой плиткой в орнаменталике. Так, как сейчас выглядит это место, его видел отец, консервативный и слишком неповоротливый для того, чтобы идти в ногу со временем. Господи, да его пришлось даже учить пользоваться телефоном, как ребенка малого! Разумеется, делал это Леша, но Влад наблюдал исподтишка и всякий раз обещал себе, что как только положенная часть наследства отца отойдет ему, он все переделает на свой вкус, потому что не может себе позволить быть таким отсталым.              Поменять меню. Поменять шторы. Поменять столики. Поменять…              Он скользнул взглядом по собравшимся вместе с ним за большим столом Шершням. В последнее время у Влада были серьезные беды с доверием к этому миру — он даже не знал, кто из его людей все еще его. Фигуры в саду продолжали появляться, причем видел их только он. Камеры их словно не фиксировали, псы не реагировали. Еще и Пахан словно избегал его, и некоторые из Шершней тоже явно старались держаться подальше. С какого момента?       Влад мучительно потер лоб.              Кажется, все началось с резни в этом самом ресторане.              Подумаешь, всего-то убил пару шмакодявок. А смотрели на него тогда… вот как родители в детстве. С отвращением, хоть и тщательно скрываемым.              Сука. Надо было всех этих жалостливых тогда тут же и положить.              Влад снова потер лоб, возвращаясь к предмету обсуждения. Вообще-то, если так подумать, сегодня был на удивление хороший день — ничто не омрачало его настроения, даже тревожные новости с фронта о том, что могут вот-вот подписать перемирие, и война закончится.              — Так что нам делать, начальник? — спросил кто-то. Влад даже головы не поднял, изучал неровно отросший ноготь: сорвал недавно почти наполовину, разделывая для собак очередную тушу. Надо бы съездить на маникюр, подправить. — Что делать, если перемирие с Молдовой таки заключат?              — Не ссать, — отозвался он почти безмятежно, сдвинув очки к переносице, чтобы лучше видеть ноготь. — Одна война кончится, вторая начнется. Мы всегда с вами будем при заказах и лавэ.              — Так че, кипиш отменяется? Все будет в ажуре?              — Я вас хоть раз подводил? — это правда. Влад всегда держал обещания, данные своим людям. И они это знали и ценили. Он снова обвел всех пристальным взглядом и прищурился, когда некоторые потупили глаза в столешницу.              — Хорошо бы, конечно, чтобы всякий фуфлогон нас не наебывал, — поерзал жирной жопой на объемном бархате сидушки Никифорыч, который был в ОПГ дольше, чем Влад жил на этом свете. — А то как-то хуево в последний раз получилось.              Щека дернулась, будто резко заныли десны. В последний раз и впрямь получилось погано: Влад решил сменить продавца, у которого еще Волков-старший затаривался всяким огнестрелом отечественного производства, и новичок оказался нечист на руку. Вся партия калашей была с неправильным зазором. Узнать это удалось лишь благодаря дотошности Петровича, который настоял на тестировочных стрельбах. Так-то товар, поставляемый Волковыми, уже давно не проверялся — все и без того знали, что это всегда оружие наивысшего качества. И как бы ни вставала поперек горла необходимость признать, что дядюшка спас задницу Влада от позора, он прекрасно понимал: эта оплошность, дойди она до главного заказчика, обошлась бы ему очень и очень дорого. На солдатиков, которые могли помереть на поле боя из-за взрыва калаша прямо в руках после пары десятков выстрелов из него, ему было насрать. Но вот собственная репутация перед государством была дороже злата.              Впрочем, продавец и сам заплатил сполна.              Когда вскрылась правда о браке на всю партию, Влад взял нескольких крепких Шершней — скорее для устрашения, нежели для дела — и отправился потолковать по душам. Продавец, мужик средних лет из Средней Азии, такого визита не ожидал и не готов был достойно встретить высоких гостей. Подумать только, расслабленно открыл дверь, ковыряясь зубочисткой в пасти и поправляя застиранные трико. Впрочем, на фразе «Добрый вечер» он уже все понял, побелел и затрясся, как смешной панна-котик на крутящейся витрине в кофейне.              Его Влад почти не тронул. Всего лишь оставил овощем, но — зато живым. Семье повезло меньше. Жена и двое пацанов, расстрелянные из одного из тех самых калашей на глазах бешено вопящего даже с кляпом во рту отца, отправились на дно местного болота подпитывать собой местную фауну.              Хотя, впрочем, кому тут повезло больше, а кому нет — хороший вопрос. Главное, что больше Влада никто не рискнет наебывать: информация о случившемся уже расходилась по другим продавцам. Реши он обратиться к кому-то еще — возможно, наученные чужим опытом, они будут вести себя хорошо.              Это Влад и озвучил своим людям, удобно утопив спину в кресле и расслабленно сомкнув перед собой пальцы. Подошел официант в хрустящей от крахмала форме, опустил на стол закуски и водку в запотевшем хрустальном графине. Никто не прикасался к еде: все ждали отмашки от своего хозяина. По лицу вытянулась тонкой нитью усмешка: послушные, как псы. Положи перед его сворой разделанную дымящуюся тушу, подтекающую кровью, и они изойдутся слюной, но не двинутся с места, пока Влад не скомандует «Можно».              Все-таки разница между людьми и собаками очень эфемерна.              — Наваливайтесь уже, — развернув льняную салфетку с вышитой «А» по всем четырем углам, Влад уложил ее на колени и приступил к трапезе. Крохотные бутерброды поджаренного черного хлеба с костным мозгом, смешанным с чесноком. Масло богов, любимый волковский аперитив — он подсадил на него весь шершневский молодняк. У крупнейшего ОПГ в регионе должен быть безупречный вкус. Такой же безупречный, как у правильно приготовленных мозгов из говяжьих мослов. Не поднимая от своей тарелки головы, Влад вслушался. Вокруг чавкало, хлюпало, звенело и стучало: было непонятно, едят сейчас за этим столом, или ебутся. Он мрачно ухмыльнулся — не отказался бы сейчас всласть отодрать какую-нибудь самку с ярко размалеванной щелью рта и потеками туши под заплаканными от страха глазами — и опрокинул стопку Посольской, даже не поморщившись. Морщиться пришлось, когда тот же Никифорыч негромко, но явно желая придать вес каждому слову, произнес:              — Припугнуть остальных это, конечно, хорошо и правильно. Я всегда за то, чтобы лошки ссались нас по углам, но разве для этого надо жестить с семьями?              Взгляды остальных тут же уткнулись в кружево скатерти. Ебаное стадо.              — Я это к тому, что Гена до такого… то есть, он очень редко так поступал. Чтобы дошло до полноценной семейной мокрухи, надо было действительно ему насолить по-крупному. А тебе, Влад будто бы и повода не надо.              Звякнула об пол чья-то вилка, кто-то зашипел «Тише». Несколько человек неуверенно подняли глаза, и их взгляды тут же снова сползли к дубовой столешнице. Влад неторопливо вытер уголки рта салфеткой.              — То есть, — с расстановкой произнес он. — Ты мне сейчас говоришь, что попытка обмануть меня и подставить перед нашим государством в самый ответственный и переломный момент на войне — это недостаточный повод, чтобы нанести визит вежливости?              — Достаточный. Но так же достаточно было убить фуфлогона, а жинку с мелкотой отпустить на все четыре стороны. Че бы они нам сделали, Влад, а? Мстить пошли? Бабы на то и бабы, поноют, повоют да и новый хуй найдут. И мелюзга там была совсем еще зеленая, че там, сынки до детского сада едва-едва доросли.              — Так, — Влад выпил еще стопку, отодвинул тарелку, махнул официанту. — Мне можно подавать основное. Их еду тоже заберите, но никакого горячего.              Под его взглядом неуютно заерзало слишком многие. Влад прищурился, запоминая каждого. Перед ним опустилась глубокая тарелка с дымящейся перловой кашей с белыми грибами. Рот наполнился слюной, кадык дернулся вверх-вниз.              — Давайте поговорим, мои дорогие. Кажется, у вас ко мне есть вопросы? Предлагаю обсудить. Никифорыч вот уже высказался и я его услышал. Кто-то еще?              По столу словно холодец разлили: никто не двигался, не говорил, не дышал.              — Вот и хорошо. Я всегда позабочусь о вас, помните об этом. Остальное — второстепенно. Вокруг стало слишком много тех, кто считает себя умнее нас, и им надо напоминать об их месте. Некоторые люди понимают не с первого раза, а я не люблю объяснять снова и снова, так что лучше все делать наверняка. Никифорыч, я тебя безмерно уважаю, ты вместе с моим отцом поднимал Шершней, но нелояльности к себе я не потерплю.              Мужик вскинул на Влада выкатившиеся от изумления глаза.              — Гонишь меня? — прохрипел он.              — Вежливо прошу покинуть стол и группировку.              К чести Никифорыча, он не стал ныть, умолять о прощении или еще как-то унижаться. Молча отодвинув стул, он подхватил свою барсетку и телефон и широким шагом покинул Айрапетов. Никто не отважился даже посмотреть ему вслед, хотя со многими тут он был не просто давно знаком, а даже породнился: кому стал крестным, кому тестем.              — Официант, неси горячее. На одну тарелку меньше, — Влад снова просиял. — Угощайтесь, ребятки.              Дальше разговор упрямо не вязался, но настроение у Влада стало гораздо лучше: пусть-пусть переглядываются между собой, нервничают и опасаются. Может, так и получится выкорчевать ересь, затесавшуюся в его святая святых. Шершни всегда отличались крайней степенью лояльности и преданности его отцу, и Влад не потерпит иного отношения.              И все-таки оставался внутри голодный червячок, ввинчивался в мозг, плыл по сероватым извилинам. Влад перечислял про себя тех, кто смотрел на него недоверчиво, и список имен множился, складывался и перетасовывался, как карты в колоде. Сукуна — этот никогда не поддавался его обаянию, гребаная недостижимая мечта. Мать — какое счастье, что Влад в мае наконец отселил ее обратно в их первую с отцом квартиру. Впрочем, та и сама была рада уехать от сына подальше. Кто еще… а, да. Пахан. Влад зло царапнул по дну тарелки ложкой, и противный скрежет разнесся на весь ресторан. Этот шнырливый мужикан смотрел все загнаннее и подозрительнее каждый раз, когда тот просил привезти ему парня. Всего-то три раза! Правда, за каких-то десять дней. Это… было часто. С перебором. Но Влад не мог остановиться, не мог насытиться, и не получалось у него ни в одном черноволосом опрятно подстриженном, упакованным в идеальный мышечный каркас пареньке рассмотреть Сукуну. Поэтому он не получал никакого кайфа — даже не трахал их, лишь разочарованно убивал и, разделав, скармливал псам.              Впрочем, если Пахан догадывается о чем-то, хорошо бы немного отвести от себя подозрения. Не хотелось бы, чтобы свои прознали, что у Влада шишкан дымит от другого мужика.              Пожалуй, в следующий раз Влад сам подыщет себе подходящую жертву.              Конечно, еще был Петрович. Этот знал слишком многое, но молчал, не желая бередить память об отце. Иногда Влад думал: ну и черт с ним, пусть остается под боком, иногда его советы даже помогали. Но гораздо чаще злился, потому что Петрович был одним из немногих, кто осмеливался с ним спорить — и, сука, очень часто выходил победителем из этих споров.              Помяни черта…              Петрович широким шагом вошел в «Айрапетов», с оттяжкой хлопнула тяжелая дверь. Коротко кивнул охраннику на входе, пожал руки паре человек, помог уборщице, как раз пересекающей зал, поднять упавшие щетки и швабры. К столу подошел с таким видом, будто это он здесь глава Шершней: так было каждый раз, и каждый раз это злило до зуда в висках. Влад ласково улыбнулся названому дяде, представляя про себя, как вытягивает из его крупного, точно надутого живота кишки, медленно наматывая их на кулак, как бабью косу. Тот даже не попытался одарить его улыбкой в ответ. Вытащив из кармана спортивных брюк платок, промокнул им одутловатое блестящее от пота лицо. Весь он сейчас был какой-то маслянистый, потный, скользкий: на носу расширенные поры, забитые кожным салом, в подмышках мокрые пятна, над верхней губой поблескивают мелкие капли. Глядишь, может и подохнет сам от инфаркта там или инсульта какого, и Владу не придется возиться с этой поганью.              — Открой сайт регионального телевидения и включи последний выпуск новостей, — он никогда не просил Влада, он велел. Не приказывал в отличие от отца, а именно велел: грань тонкая, но была. Петрович всегда умело ходил по ней, не пересекая.              Влад закатил глаза под темными очками, но разблокировал телефон, тапнул по сохраненному в закладках Спутника сайту «Рязань-ТВ» и, отыскав свежий ролик, нажал кнопку воспроизведения.              По телу тут же разбежалась щекотка: не приятная, как когда несешься в Ниве к складу в предвкушении близкого удовольствия, или когда знаешь, что сегодня увидишь — хотя бы мельком — Сукуну, а мерзкая, будто под кожу заползли мелкие-мелкие пауки, с отвратительно мохнатыми лапами и теперь бегают там, плетут паутину, грызут и терзают. Влад сжал ладони в кулаки, чтобы никто не увидел, что пальцы начали дрожать.              Всего лишь найденное разложившееся тело в лесополосе за пределами Рязани. Неопознанная женщина, раздетая, с пробитым пулей лбом. Ничего нового: такое здесь не редкость, и просто отбитых немало, и конкретно опэгэшники порой развлекаются с перегибом. Не один Влад здесь, знаете ли, любитель острых ощущений.              Но блять.              Это же… их кухарка.              Та самая, которую убил отец и которую за каким-то хером отказался скармливать питомцам Влада, просто закопав. Превратись она в песье говно, ни один комар бы и носа не подточил. А теперь…              — Это та… курица ваша? Которая Алешку траванула что ль? — нахмурился Серый, водивший неплохую дружбу с братом Влада.              — Угу, — он мрачно таращился в экран телефона, кусая кожу вокруг ногтя. Там была суета: возилась милиция, топтался судмедэксперт, ветер весело трепал растянутую по периметру оградительную сигнальную ленту, словно шнур от воздушного змея. Как ее вообще нашли? Они же вроде зарыли нормально… Подмыло землю? Постарались животные? Или… кто-то дал наводку?              Он обвел всех присутствующих еще одним долгим, теперь уже откровенно подозрительным взглядом. Шершни вполне себе покладисто сжевали преподнесенную отцом версию о том, что Галина отравила его сына, тем более, что у тех нет-нет да и возникали мелкие стычки и конфликты из-за придирчивости Леши к еде. О том, что Галя не улетела ни в какую Молдову, они знали и поддерживали это решение: не было никакой пощады для тех, кто посягал на Волковых. О том, что пулю ей в лоб всадил лично Геннадий Волков, хладнокровно, абсолютно не дрогнувшей рукой несмотря на ее рыдания и заверения в невиновности, тоже все знали. Собаке собачья смерть и все такое… Сокрушались лишь потому, что готовила она действительно вкусно.              А теперь вот такая хуйня.              И вроде Владу особо бояться нечего, в случае чего всегда можно все свалить на папочку, а лучше — просто дать на лапу милиции, как было с резней в «Айрапетове», но червячок внутри начал расти. Случайность или намеренное предательство? Случайность или…              Он покосился на Петровича. Тот сидел привычно хмурый, ноготь одного безымянного пальца барабанил по печатке на другом безымянном. Стал бы он так с ним поступать? Ведь мог бы, старый хрыч, как никто мог!              Хотя… стоп.              Если есть хотя бы небольшая вероятность того, что это бросит тень на его лучшего друга, он не станет рисковать. Так что — скорее всего — это не дядюшка.              Кто, блять. Кто, кто, кто. И… может все-таки случайность?              Влад с силой прикусил палец, во рту стало солоно.              — Если что, это не то чтобы большая проблема, — не меняя выражения лица, сухо сообщил Петрович, откинувшись на спинку стула, и та натужно крякнула. Надо бы новые стулья заказать, эти уже рассохлись, стоят тут небось с девяностых. — Как всегда, договоримся с ментами, и все. Я просто хотел, чтобы ты знал, что происходит, и держал нос по ветру. Ты у нас совсем недавно стал главой, тебе скандалы ни к чему, понимаешь?              — Я могу купить хоть всю область, — процедил Влад. В зале стало слишком душно, не помогали даже кондиционеры, хотелось оттянуть наглухо застегнутый воротник рубашки от горла, скинуть тонкий пиджак из льна, но он знал: сейчас в его подмышках так же потно, как у Петровича. Еще не хватало показать это остальным. — Мне на этот трупешник положить с пробором.              — Согласен, — кивнул Петрович. — Но ты забываешь о том, что какие бы дела ни проворачивал твой отец, он делал это, не привлекая к себе лишнего внимания. Ни прессы, ни правоохранительных органов, ни-ко-го. Пустая бочка громче гремит, Владислав. Будь умнее.              Лицо едва не свело от попытки улыбнуться.              — Пойду отолью, — Владу хотелось звучать расслабленно, но голос хрипел, как у избитой псины. В уборную не пошел — свернул во внутренний двор ресторана, где обычно разгружали продукты для кухни. Там никого не было, и он облегченно выдохнул. Пять минут тишины и одиночества — лучший подарок, который этот мир мог ему сейчас предложить.              Кроме разве что…              Пальцы сами набрали номер, который он уже помнил наизусть — даже не пришлось лезть в контакты. Сукуна ответил не сразу, но перезвонил буквально через пару минут, когда у Влада уже началась тихая истерика.              — Привет. Давай увидимся. Сейчас, — протолкнул Влад сквозь комок в горле, прижавшись лбом к шершавому кирпичу стены.              — Работаю, — голосу Сукуны и впрямь аккомпанировал грохочущий цех. Точно… он же сегодня в день.              Влад уже открыл рот, чтобы сказать: я приеду сам заберу тебя с завода мы будем просто кататься по городу в самом лучшем кабриолете из моей коллекции, сожрем по шаурме или что ты там любишь роллы? ну давай роллы рамен такояки да что блять угодно только дай тебя увидеть потому что почву под ногами стало слишком трясти а единственная константа сейчас это ты — но чуть не блеванул себе под ноги этими словами. Сукуна все равно ему откажет, сошлется на работу, и похуй, что Влад директор консервного и может ему вообще зарплату хоть просто так платить, за охуительные глаза, длинные пальцы и небрежно взбитую смоль волос над татуированным лбом — а Влад между тем будет выглядеть как истеричка и полный псих. Нет уж… настолько откровенно он за ним бегать не собирается. Все равно они скоро увидятся.              Об этом он ему и напомнил, и, как можно сдержаннее, постепенно выравнивая все еще нервно булькающее в глотке дыхание, попросил в этот раз одеться подобающе — «Айрапетов» не терпит массмаркета и дешевых ботинок. Ну, если это конечно не Петрович. Этому еблану можно.              — У тебя все? — сухо уточнил Сукуна. — Сайонара.              Отключился прежде, чем Влад успел ляпнуть что-нибудь в духе «Пока, скучаю». Фу, блять… но как же невыносимо, просто блять невыносимо это все невыносимо!              Телефон уполз обратно в карман, лизнул нагретым экраном бедро прямо через тонкую ткань подкладки, а Влад так и стоял, прижавшись лбом к стене и зажмурившись. Под веками пекло, в носу щипало. Слишком многое шло наперекосяк, и от недавней уверенности, что все будет хорошо, не осталось и следа. Вокруг — враги. Даже в ближнем кругу — враги. Найти, вычислить, наказать, уничтожить. Провести жесткую чистку? Или просто припугнуть? Пугать Влад умел. Или подождать пока что, посмотреть на развитие событий? На следствие считай похуй, пугало именно то, откуда это всплыло и почему именно сейчас, так не вовремя и неуместно.              — Может, я просто зря нагнетаю, — пробормотал Влад, боясь поверить собственным мыслям. — Не могут же они быть настолько охуевшими, чтобы счесть, что предательство сойдет хоть кому-то с рук? Мои люди все еще мои люди, меня все ценят, уважают и боятся, а я сам никого и ничего не боюсь, и…              Он открыл глаза и застыл.              В ближайшем к Владу окне отражалась фигура в черном балахоне.                     Даже за месяцы, проведенные без практики, руки помнили, что и как делать. Поначалу Алиса долго не решалась прикоснуться к карандашу, замарать блокнот своими неловкими потугами, но каждый раз перед глазами вставало то, с каким тихим удовольствием Сукуна разглядывал свой портрет, нарисованный чужой рукой, и в конце концов ревность и гордость взяли свое. Первые страницы она исчиркала в первый же вечер, отрабатывая штриховку под разными углами, а сегодня решила рискнуть зайти дальше. Поставила на стол простенький натюрморт и принялась выполнять построение. Получалось криво, на уровне троечницы из выпускного класса художки, и Алиса, психанув, стерла все и начала рисовать просто на глаз. Вот тут чуть кособоко — убрать буквально полмиллиметра, и ваза уже играет, а если здесь добавить рефлекс, то и совсем оживет. Яблоко оживать упрямо не хотело, выглядело пластиковым и ненастоящим, и Алиса пару раз чуть было не отбросила от себя скетчбук, смирившись с тем, что ее затея была изначально обречена на провал. Но каждое воспоминание о Сукуне жгло лицо, опаляло губы, плавило мозги в кашу. Алиса уже продумала свой подарок до мелочей. Купит эту книгу, отказавшись от упаковки, чтобы завернуть самостоятельно. Будет везти, прижимая к груди, потому что так надежнее всего. Даже не станет листать — все равно ничего не поймет, да и вдруг повредит страницы? Конечно, книга не настолько старая, у бабушки были романы старше на добрых полвека, но они не стоили, как половина зарплаты Алисы. Дома, прежде чем бережно обернуть подарок крафтовой бумагой и перевязать бечевкой, она вложит между страниц небольшой портрет, а на обороте… что написать на обороте? «С благодарностью?» Сухо и неброско, будто подписываешь открытку, которую мама приложит к букету классной на выпускной. «Дорогому другу»? Ага, дружба у них такая крепкая, что до сих пор вяжет на языке. «С лю…»              Телефон на столе дернулся от вибрации, на экране высветилось «Сандар». Алиса отложила карандаш, потерла ноющую с непривычки костяшку среднего пальца и ткнула в зеленый кружок.              — Я короче моцик нашел подходящий! — выпалил сходу Будаев, не тратя время на приветствие. — Урал, все по красоте, цена заебца.              — Но? — Алиса прям чуяла подвох. В динамике раздалось «Эээх».              — Мотор надо перебрать. А я сам не умею. И Сукуныч наш явно тоже. Я б ему даже цепь на детском велике подтянуть не доверил, если честно.              Алиса хихикнула. Иногда Сандар сильно недооценивал Сукуну.              Ну или она слишком… ой к черту.              — Перебрать мотор — не проблема, — она вспомнила мартовский разговор Сукуны и Паши, свидетельницей которого случайно стала. — В нашей деревне есть умелец. Внук старосты.              — О, тот высоченный тип такой? У него еще свадьба вроде скоро, он хвастался, когда мы в беседке сидели.              Точно. Паша ведь на днях говорил, что как раз в июне женится.              — Он, да. Я договорюсь с ним, так что можешь покупать мотоцикл. Тебе как, скинуть денег?              Судя по фырканью, Сандар некисло оскорбился.              — Стебешься что ли? Сам подарю, таков был план! Кстати, а… удалось-то узнать, когда у этого загадочного то ли ебанутого то ли сказочного на самом деле днюха?              Алиса улыбнулась собственным почеркушкам. Выуживать инфу по своим каналам она всегда умела.              — Конечно. В отделе кадров моя бывшая одноклассница работает, она помогала Сукуну оформлять при трудоустройстве. Она мне конечно целую лекцию прочитала, почему так делать неэтично, и что личные дела на то и личные, чтобы данные оттуда не распространялись, но… короче, тридцать первого октября.              Сандар ухнул глухо, точно филин. Присвистнул, и Алиса убрала телефон подальше от телефона — чуть не заложило ухо.              — Вот те на те хуй в томате! Так это он че у нас, Скорпион что ли по знаку Зодиака? Это многое объясняет. Например, почему у него характер такая хуйня.              — Сандар, — рассмеялась Алиса, с концами отодвинув от себя скетчбук. Все равно пора было готовить обед. — Во-первых, гороскопы — это бред сивого мерина. Во-вторых, у тебя же день рождения в середине ноября. Ты разве сам не Скорпион?              Тот сбивчиво пробормотал, что это другое и попрощался. Алиса хихикнула и убрала телефон к скетчбуку, сладко потянувшись. Низ живота тут же напомнил о себе характерными спазмами, и она раздраженно цыкнула. Месячные почти кончились, и последние дни всегда были по дискофморту почти такими же стремными, как первые. Лежать бы сейчас и лежать, желательно в беседке, кинув на лавочку пару пледов, или с Сукуной в обнимку на упругом матрасе. Вот как в прошлый раз… так было хорошо! Полумрак, тишина и они вдвоем, укутанные летней ночью. Алиса прикрыла глаза, вспоминая тепло тела рядом, бархат кожи под пальцами, сдвоенное дыхание — сбитое и загнанное. Как замирало и тянуло в груди от восторга, когда она исследовала губами татуировки, переплетения мышц и вен, касалась, гладила и ласкала. Неловко, детским жестом Алиса спрятала за ладонью смущенную улыбку — насколько разительно отличался прошлый ее опыт и нынешний. Там она даже не успела толком побыть девочкой, пришлось наспех взрослеть через «не хочу» и «мне больно». Там сразу начинались большие, настоящие — правда что ли? — отношения, и почему-то никогда в них не было места телесности и уязвимости. Алиса все пыталась нащупать правильное слово, которое упрямо ускользало от нее, цепляла его языком за хвостики букв, сжимала зубами и гоняла по нёбу, но оно так ей и не далось. А ведь так близко было объяснение, нет, понимание для самой себя того, какой она становилась рядом с Сукуной…              Не получилось. Алиса вздохнула и потерла глаза ладонью. Рефлексия дело нужное, но домашние дела никто не отменял. К тому же, ей третий день хотелось солянки.              В кухню вкатился Вит, понаблюдал за тем, как она методично крошит мясо, колбасу и бекон, как закладывает картошку в заранее сваренный бульон, и принялся помогать. Нарезал соленые огурцы и оливки, зарылся в пакет со специями. Громогласно чихнул, и Алиса едва не подпрыгнула: раньше так чихал только папа.              — Ты просила не комментировать, но я так рад, что ты снова рисуешь, — просто сказал он, заметив на столе раскрытый скетчбук. Алиса дернула плечом, смутилась отчего-то.              — Да скучно вот стало.              Сама не знала, зачем соврала. Иногда и впрямь лучше молчать чем говорить.              — Я слышал сейчас ваш с Сандаром разговор, — закончив крошить лук, Вит вытер глаза и приступил к натиранию моркови для зажарки. — У Сукуны день рождения?              — В конце октября. Но у Сандара идея подарить ему подарок сейчас. Переживает, что тот иначе себе так мотоцикл и не купит.              — А ты? Ты ведь тоже что-то хочешь подарить? — Вит передал Алисе лук и морковь и пытливо заглянул в глаза из-под вихрастой челки. — Ту книгу, да?              — Возможно, — уклончиво ответила Алиса. Лук зашкворчал на разогретой сковородке, нагретое масло булькало мелкими пузырьками, воздух отяжелел. Аромат начал разгонять аппетит, в желудке заурчало.              — На́ сахар, — Вит словно мысли ее прочитал: Алиса любила слегка карамелизовать лук. Сунул ей в руки сахарницу, едва не рассыпав на себя половину, ойкнул и вовремя выровнял колеса. — Она же дорогая! Я слышал цену.              — Ничего. Я возьму пару дополнительных смен. У меня всегда есть заначка, просто надо немного туда добавить.              — Не надо, сестрен, — попросил Вит. — Я тоже поучаствую, докину из своего кармана. Поздравлять — так всем. Лучше отдыхай в свои выходные, лады?              Алиса поджала губы. Морковь смешалась с луком, от запаха уже можно было одуреть. Хоть бери ложку и прямо со сковородки эту зажарку точи. Вит совсем повзрослел.              — А ты не хочешь в свои тринадцать лет тоже отдыхать? — она метнула в брата самый грозный свой взгляд. Раньше Вит неизменно съеживался под ним, уезжал к себе и старался в этот вечер больше не показываться на глаза, не раздражать Алису своим присутствием. Сейчас он просто катнулся взад-вперед и легко улыбнулся, откинув со лба волосы.              — Для меня это не только способ заработка, но и хорошая практика, Лисунь. Я за полгода знаешь как вырос? Туда-сюда и смогу делать по-настоящему сложные работы, интересные проекты, сайты со всякими фишечками. Понимаешь, какой это даст мне буст, когда я через год прикачусь в колледж со своим портфолио?              Тут Алисе крыть было нечем. Вит и впрямь делал все, чтобы произвести на приемную комиссию впечатление — и уже сейчас было понятно, что его там оценят. Одна только выигранная олимпиада чего стоит.              — Так что давай купим уже эту книгу, завернем покрасивее в бумагу со стразами и красными сердечками и устроим Сукуне не-день-рождения. Я даже не буду примазываться к этому, если что, — он поднял руки, словно защищаясь, хотя на самом деле Алиса совсем не была против подарить книгу от них обоих.              От нее будет портрет.              — Гремлин ты мой, — она потрепала брата по волосам. Попробовала бульон на соль, дала попробовать Виту, сошлись на том, что нормально. В конце концов, недосол на столе, а пересол — на спине.              — Кстати, — после небольшого молчания произнес невнятно Вит. Алиса обернулась: он жевал полоску бекона, бессовестно свистнутую из ополовиненной пачки. — Мне же ответили из администрации! И даже статья сегодня вышла. Смотри, сестрен.              Он показал ей с телефона статью в крупнейшей рязанской газете. Администрация там, конечно, развела сказочный треп на тему того, что внезапно стало известно о ненадлежащих условиях для категории жителей с низкой мобильностью и прочее бла-бла-бла, и про то, что уже начали замену пандусов на более подходящие, и про лифты тоже, и про недопустимость подобного… вода разве что не лилась с экрана, и чувства от статьи были смешанные: вроде и начали улучшать инфраструктуру для колясочников, а вроде и нихрена бы не сдвинулись с места, если бы к ним не обратился талантливый мальчик-инвалид, чье имя только недавно упоминалось в этой же газете, где его называли гордостью Рязани за победу все в той же олимпиаде.              Гордостью он был для Алисы — это уж точно. И не только потому, что он эту клятую олимпиаду выиграл.              — Ты умница, Вит, — честно сказала она, и брат просиял так, что в кухне стало светлее. На улице послышался шум, гиканье, смех, и через минуту в окно застучали, к стеклу прилипли носы. Алиса открыла створку, уставилась на соседских пацанов вопросительным взглядом.              — Теть Алис, а можно Вит пойдет с нами на речку? Мы его аккуратно повезем, честное слово!              — Да! И обратно вернемся уже к вечеру, правда!              — Голодным не оставим, картошки напечем в углях!              — Ну пожалуйста, теть Алис!              К обращению «тетя Алиса» она так и не привыкла. Ну какая она им тетя, когда разница в возрасте с некоторыми из них была меньше пяти лет? Но переубедить их не удалось, вот и в очередной раз это противное бальзаковское «тетя» резануло слух.              Впрочем, какая разница, когда они так хотят, чтобы Вит был частью их компании?              Тот и сам смотрел на Алису с мольбой во взгляде. В последние дни она предпочитала, чтобы он был почаще дома, переживала из-за последнего приступа. Но… не привязывать же его коляску к кровати? Впереди целое лето, сочное, горячее, и кто она такая, чтобы лишать брата кусочка июльского неба?              — Можно, можно, — и прежде чем детвора взорвалась довольными воплями, Алиса ткнула в грудь Вита пальцем: — Ты. Пьешь таблетку здесь и сейчас. На голову надеваешь панаму, чтобы не напекло. И солнцезащитным кремом намажься.              Тот радостно закивал, заметался по кухне: таблетница — емкость с чистой водой — ковшик. Панама обнаружилась в коридоре, а крем Алиса сама бросила через комнату, найдя тот в ванной. Вит умудрился ловко поймать его, слегка перевесившись через край своего кресла и, махнув рукой с тюбиком, укатился жить свое счастливое и почти беззаботное детство.              Стоя на пороге, Алиса смотрела в спины мальчишек. Шумные, яркие, живые: без них лето не будет летом, без них опустеет эта деревня, без них ничего не будет. Они станут стегать крапиву палками, неуклюже прыгать по крышам сараев, катиться по пологим склонам прямо в речку, пока на зубах хрустит набившийся в рот песок. Вечно разбитые колени и носы, щербатые улыбки, веснушки по щекам и огромные глаза, устремленные вперед, туда, куда сама Алиса уже давно не смотрела. У нее никогда не было такого детства — но она не позволит никому и ничему отобрать его у Вита. И даже инвалидное кресло и переломанный позвоночник не помешают ей в этом.              Она улыбнулась и зашла в дом, плотно закрыв за собой дверь. С кухни пахло готовой солянкой.                     Кабинет главы третьего отдела милиции с давно сломанным кондиционером напоминал духовку. Только вместо курицы здесь запекался Миша-сан. Волосы взмокли и лежали на лбу и висках неряшливыми запятыми, верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, портупея с табельным грела бока на залитом солнцем столе. Под плотными ремнями кожа прела до потницы, потом мерзко было на самого себя смотреть. Впрочем, сыпь на теле все равно так и оставалась, только от нервов. Миша продолжал расчесывать руки в кровь, позже добавилась шея и ноги. Ранки запекались корочкой, которую он потом сдирал в душе.              Выглядело это все — без шуток — отвратительно. Но и вполовину не так отвратительно, как Миша себя ощущал.              Он покосился на дверь, должно быть, в двадцатый раз за день. Вчера в местные медиа в числе прочих новостей ушла заметка о найденном трупе кухарки Волковых. О том, что это именно она, пока что знала лишь пара человек: Миша и Петрович.              И, конечно, сам Влад со своей кодлой.              Было чертовски интересно, насколько на самом деле это казалось бы рядовое событие — ха, подумаешь, труп в Рязани — сумеет расшатать волковское душевное спокойствие, и без того по словам Петровича подорванное. Миша с удивлением выслушал в прошлый раз информацию, что Владу порой мерещатся какие-то черные фигуры то ли сектантов, то ли еще кого, и он из-за этого усилил охрану и установил больше камер по периметру сада. Еще больше его изумил факт того, что Волков, похоже, слегонца зациклен на его давнем знакомом, японце-апатриде.              Вот уж никогда бы не пришло в голову, что испорченный сынок покойного Гены может быть немного того еще и в этом смысле.              Немного. Самую чуточку.              Вообще-то Миша был уверен еще вчера, что Влад примчится сразу же — якобы просто так, а по факту чтобы разнюхать, что там вообще в ментовских кругах о трупе говорят. И не знай Миша истинного положения дел, может, даже ничего не заподозрил бы, случись подобное, потому что волчок в последние пару недель к нему зачастил. То привезет большую коробку эклеров на весь отдел, то бахнет на стол пузырь дорогущего забугорного вискаря, и все это с лукавой улыбочкой, с подмигиваниями, дескать, «Знай свое место, Мишаня, и радуйся подачкам с барского стола».              Волкову, кажется, искренне нравилось издеваться над ним.              При этом он скорее всего даже не подозревал, насколько на самом деле испортил Мише жизнь. Повышение по принуждению изрядно разрушило отношения с женой. Аня, узнав о том, что все происходящее сейчас — последствия доброты ее мужа, отстранилась, общалась скупо и только по делу. Миша не мог ее в этом винить, но и для себя иного пути не видел — перестань он помогать другим людям, окончательно бы пал в своих глазах. Вот и несколько дней назад договорился с невесткой-провизором о списании пары пачек эсликарбазепина как брака якобы из-за негерметичной упаковки. Аня тогда очень разозлилась, но как тут поступить по-другому? Миша видел Вита и теперь не мог оставить этого славного мальчишку без лекарств. Вон, в газетах писали, что он всесоюзную олимпиаду по информатике выиграл. Мозг! Нельзя такое губить.              А если без шуток — то, что происходило в жизни Миши в последние недели, все больше напоминало ему какую-то издевку свыше.              В дверь стукнули, и просунулась бритая голова Сереги.              — Начальник, тут к тебе посетитель.              Волков что ли решил все-таки присутствием своим почтить… Хотя нет, этот бы сам дверь открыл с ноги.              — Ну пусть заходит, — взяв со стола ближайшую папку, принялся ей обмахиваться. Надо вызвать мастера, чтобы тот починил кондиционер, иначе в июле Миша здесь окочурится с концами.              Посетителем оказался его давний знакомый японец-апатрид. Удивленно вскинув брови, Миша разглядывал Сукуну, тот разглядывал в ответ его кабинет. Затем, словно так и надо, бесцеремонно опустился на ближайший стул, закинув ногу на ногу и вальяжно уперся локтем в столешницу.              С минуту оба молчали, изучая друг на друга. Сукуна сильно загорел, острые скулы, подчеркнутые линиями татуировок, обозначились еще резче. Миша усмехнулся про себя, вспомнив, с каким восхищением и нежностью Алиса смотрела на своего соседа, пока они ехали к общаге на Гагарина.              Эх, молодежь.              — Чем обязан, Сукуна? — наконец спросил он, устав от игры в молчанку. Чтобы чем-то занять руки, принялся крутить в пальцах паленый «Паркер» — Аня подарила эту ручку еще когда они оба были нищими студентами и ютились в видавшей виды общаге. — Ты ж явно из Малоохтинки не просто так ко мне приперся за несколько десятков километров, чтобы посидеть в тишине.              — Я не ехал сюда специально, — фыркнул Рёмен, вперив высокомерный взгляд в портреты нынешнего и бывших президентов СССР на стене за Мишей. — Просто сегодня перед ночной сменой решили с коллегой на тренировку сходить.              — Где трените? — уточнил Миша. Услышав адрес, хмыкнул и пару раз щелкнул ручкой по столу. — Немалый же ты круг решил сделать, чтобы ко мне заглянуть.              Карие (или алые?) глаза свирепо сверкнули и тут же снова уткнулись в стену.              — Дыру там не просмотри, ремонт будет за твой счет, — сообщил Миша. — Сукуна, я серьезно, у меня дел невпроворот и время уже в отрицательный рост пошло. Зачем ты здесь?              — Извиниться, — выпалил Сукуна так торопливо и резко, что сразу стало понятно — с концепцией «попроси прощения у того, кому ты сделал гадость» он знаком крайне шапочным образом.              — Хм.              Мише мелочно и мстительно захотелось подольше помариновать Сукуну в вязкой тишине — вот пусть подумает над своим поведением хотя бы лишние пару минут, ему не помешает! Но он понимал — бессмысленно это все. Сукуна смотрел агрессивно, практически с вызовом подавшись к нему через стол, и никаким раскаянием тут и не пахло.              — Колись, ты ведь не сам додумался прийти ко мне с повинной? — уточнил Миша, откинувшись на стуле и глубоко вздохнул, пытаясь протолкнуть в легкие хотя бы немного свежего воздуха. Поморщился: от него пахло потом, хотя только сегодня свежую рубашку надел.              — Арису попросила.              Ну что ж, хотя бы честный ответ. Достойно.              — Карму тебе так точно не очистить, дружок.              — Я и не пытаюсь, — огрызнулся Сукуна. Уложенные черные волосы сегодня напоминали шипы, и весь он был — одна сплошная колючка, орущая всем своим видом «не трогай меня иначе пожалеешь».              Сколько Миша таких борзых пацанов за свою жизнь повидал, не счесть. И все-таки Рёмен чем-то отличался. Вроде типичный занозный молодняк, но нет-нет, а и проскакивало в нем что-то по-взрослому сумрачное и тяжеловесное.              — Арису очень просила меня прийти к тебе и извиниться, и вот я здесь. Извинился? Извинился. Мои обязательства перед ней выполнены, бывай, Миша-сан, — и уже собрался встать.              — Сильно же тебя с этой девочкой сплело, раз ты ради нее такое делаешь, — заметил Миша и устало потер глаза. Спал он теперь плохо, и ощущение насыпанного под веки песка стало перманентным.              Сукуна замер и прищурился.              — Не твое дело.              — Не мое. Но защищая Алису, ты подставил меня и мою семью.              — И я сделаю это снова, если потребуется, — отрезал Сукуна. Татуировки на скулах чуть повело — вспухли и опали желваки. — Не прикидывайся святошей, ты бы поступил так же.              — Своя рубашка ближе к телу, — согласился Миша, с трудом подавив желание впечатать в эту наглую морду кулак. — И мне действительно понятна твоя мотивация, Сукуна. Вот только если Владик захочет добраться до кого-нибудь из нас, ни одна сделка — ни с ним, ни с собственной совестью, ни с самим Сатаной его не остановит. А он, кажется, очень хочется добраться до тебя.              — Ты-то откуда это знаешь? — кисло поинтересовался Сукуна. Миша обратил внимание, что тот уже пару минут облизывает сухие губы и сглатывает — кадык то и дело прокатывался вверх-вниз. Встав, дошел до кулера, набрал в пластиковый стаканчик холодной воды и сунул в ладонь с черными ногтями. Сукуна глянул с удивлением, но тут же жадно выхлебал все до дна и смял стаканчик в руке, увитой рельефными синеватыми венами.              — Да есть свой источник связи. Ты вот например знаешь, что Влад словил на тебе гиперфикс такого уровня, что уже три пацана с внешностью, похожей на твою, числятся пропавшими без вести?              — Чего? — вот теперь через закрытость и высокомерие прорвался чистый, незамутенный ахуй. — Уверен, что это связано именно со мной?              — Уверен. Я общаюсь с человеком из его ближайшего окружения, а тому в свою очередь сливает инфу его знакомый. Так вот Влад теперь с никому не нужных сироток-девчонок переключился на таких же неприкаянных мальчишек примерно твоего возраста, твоей комплекции, твоего роста и с черными волосами. И обязательно такая же стрижка, как у тебя. Даже про татуировки как-то речь заходила, но сам понимаешь… ты у нас такой один на миллион, — Миша широким жестом обвел Сукуну, который мрачнел на глазах, напряженно вслушиваясь.              — Интересная инфа, спасибо, — пробормотал тот наконец. — Есть над чем теперь подумать на досуге.              — Сукуна, — подался к нему Миша. А вот была не была. — Насколько ты сейчас близок к Владу? Когда вы последний раз с ним общались?              — Да вчера, — нахмурился он. — Звонил мне еще до обеда, пока я был на работе.              О как.              — А во сколько?              Сукуна проверил телефон и назвал точное время. Все сходилось: именно тогда Петрович, с которым Миша теперь держал связь, принес Владу пренеприятнейшее известие, и отнюдь не о скором приезде ревизора.              — И в каком он тебе звонил состоянии? Он был возбужден? Взволнован? — Миша взъерошил волосы, расстегнул еще одну пуговицу на рубашке. Сукуна задумался, почесал бровь, на которой удобно улегся небольшой шрам.              — Я бы сказал, он звучал крайне встревоженно. Очень хотел встретиться вот прям щас. Я отказал. Мне кажется, он за малым умолять не начал. К чему ты клонишь? — Сукуна всмотрелся в Мишу, и его глаза расширились. — Так. Я уже понял, о чем ты собираешься меня попросить. Нет, я не буду сближаться с ним еще больше. Хватает того, что мне и так придется теперь время от времени терпеть компанию Волкова в казино и ресторанах.              — Сделаешь для меня эту мелочь — и твои извинения будут приняты, — нашелся Миша. Тонкие губы презрительно поджались.              — Со мной это не сработает, Миша-сан. Придумай что-то получше. Постарайся, постарайся, тебе должно хватить фантазии.              — Ладно, дружок. Хочешь получше? Давай, — в груди заклокотала злость, подкатила к горлу обжигающим комом, прорвалась резкими, злыми словами. — Пока Влад оплетает Рязань своими щупальцами, ни ты, ни Алиса, ни ее брат никогда не будете в безопасности. Все это рано или поздно плохо закончится — для вас, не для него. Мы же хотим его убрать. Влад сейчас нестабилен, перестает доверять своему окружению, усиливает охрану — и становится в таком состоянии бомбой замедленного действия. Нам нужно что-то, что будет работать, как предохранитель. Знаешь, вот как пруд, питающийся от реки Припять, отводит лишнее тепло от реакторов ЧАЭС, не давая им перегреться и бахнуть.              — Ага. Чернобыль, который не бахнул. Понял, — и откуда-то взялась усмешка эта кривая. Миша не въехал — естественно, Чернобыль не бахнул, с чего бы ему бахать? — но не стал заострять на этом внимания и продолжил:              — Короче, Сукуна, ты и без того уже сообразил, что от тебя требуется. Сблизься с Владом, максимально, так, чтобы он искренне считал, что ты его лучший друг, брат не по крови а по сути, выведай у него все, что можешь — и потихоньку сливай это все нам. Мне сливай. Пусть это займет немало времени, недели, месяцы, но я хочу знать всю подноготную о нашем царьке. Хочу знать, куда он увозит девчонок. Хочу знать, что потом происходит с их телами. Хочу улики и доказательства. Хочу выдрать этот сорняк из рязанской земли, понимаешь? Это не только в твоих интересах, но и в моих. Я за своих тоже боюсь.              — Ну придет потом новый Владик Волков. И что, с ним мне тоже в десны бахаться предложишь? — кажется, Рёмен не особо впечатлился планом. Да чтоб тебя, какой же непрошибаемый!              — Проблемы решать будем по мере их поступления, — сердито выпалил Миша. — Кстати, а… чем ты вообще так покорил Влада? Он ко всем относится крайне потребительски, а от тебя у него прям явная зависимость, судя по тому что мне известно.              Сукуна замялся. Скребанул гладкий подбородок, сдвинул брови к переносице — и уже открыл рот, чтобы ответить, когда снаружи раздались быстрые шаги, и дверь в кабинет распахнулась.              На пороге стоял Влад Волков.                     Дом встретил Сукуну духотой, и он раздраженно пихнул ногой дверь — а ну-ка распахнись посильнее, дай воздуху доступ! Страшно не хватало привычных сёдзи: с ними, даже плотно задвинутыми, всегда было свежо. А если сдвинуть их полностью, в дом прилетит ветерок, донесутся запахи леса, влажной земли и воды из ручья неподалеку. Здесь конечно тоже можно было открыть все настежь и наслаждаться, но…              Комаров и мошкары в Японии было поменьше, чем в Рязани.              Сукуна поскреб свежий, но уже налившийся красным укус на предплечье, поморщился от зуда.              И от воспоминания о внезапной встрече с Владом час назад.              Тот явно не был готов к тому, что пересечется с ним у Миши. Сразу за удивлением вспыхнула искренняя радость, и вслед ее догнала подозрительность. Влад недобро щурился на них обоих. Наверное, как-то так таращатся вредные школьные училки на хулиганов после очередной их выходки.              Миша спокойно пояснил, что Сукуна должен время от времени у него появляться, как апатрид с минимумом прав и пародией на документы, тем более что это он его принял в Рязани, и именно в его отделении Сукуна провел несколько муторных дней. Влада это объяснение вполне устроило, он даже попытался было предложить свою помощь в получении гражданства и паспорта СССР, но Сукуна уже шел к выходу из кабинета. Махнув обоим рукой на прощание — на самом деле, конечно, только Мише — был таков.              Влада такое бегство, кажется, не устроило. Когда Сукуна проснулся перед ночной сменой, в мессенджере висело несколько непрочитанных сообщений — все от него.              «У тебя точно все хорошо?»              «Сукунааа»              «Земля, прием»              «Блин, точно. Ты ж наверняка сейчас спишь. Позвони как проснешься, пожалуйста »              Пожалуйста.              Как кость в горле его это «пожалуйста».              И как кость в горле просьба Миши сблизиться с Волковым еще больше.              — Это плохо кончится для всех нас, — повторил Сукуна слова Миши и нажал на кнопку вызова. Влад ответил после первого же гудка, будто сидел с телефоном в руках и ждал.              А может, так оно и было.              — Сукуна-сан! — пропел динамик голосом Волкова. Зеркало в коридоре, напротив которого Сукуна чистил кроссовки от пыли, прижав трубку к уху плечом, отразило крайнюю степень отвращения на его лице.              — Для тебя я Сукуна-сама, — холодно произнес он.              — А в чем разница? — искренне удивился Влад. — И там и там считай одно и то же.              Сказочный долбоеб. Сукуна закатил глаза так, что почти увидел собственный мозг.              — Поговори со мной, — голос Волкова тут же обрел серьезность. — У тебя все ок? Точно дело было лишь в документах?              — Есть еще предположения? — ответил Сукуна вопросом на вопрос. Трещать впустую не хотелось, но раз уж приходится это терпеть…              — Мало ли. Я даже не могу себе представить, насколько сложно быть апатридом. Должно быть, погано до одури, — это что, искреннее сочувствие?              — Да в целом норм, пока я не надумаю покупать жилье, — Сукуна пожал плечами, а затем сообразил, что собеседник все равно не увидит его жеста. — Или выехать за границу. Или сходить на выборы. Или при долгосрочной болезни получить льготы и выплаты. Или…              — Понял тебя. Я был прав — погано. Этот мент тебе помочь пытается или наоборот закопать? — надо же, какие вопросы пошли. — Ты только скажи…              — Нормально все, — отрезал Сукуна. И чтобы звучать правдоподобнее, добавил: — Пытается узнать, не вспомнил ли я чего-то из прошлого, а то у меня память отшибло напрочь, не помню даже как попал сюда.              — И как? Вспомнил?              Опять эти интонации сочувствующие и понимающие. Владу не шло.              — Так, смазанные картинки, — пора было сворачивать этот вялотекущий разговор и идти собирать рюкзак на смену, но гребаный же Миша-сан! — Ничего конкретного. Детство стремное какое-то, дальше не лучше.              — О, — выдохнул в трубку Влад. — Знакомая песня. У меня тоже детство было стремным.              Они помолчали. Сукуне не то чтобы была интересна история жизни избалованного мажорчика, но делать было нечего, пришлось и дальше отыгрывать неискренний интерес.              — Да ладно. Это у тебя-то?              Влад засопел, словно не решаясь, делиться с ним или нет.              — У меня.              — А ну-ка, — сдерживать ехидину и насмешку становилось все труднее. Волков этого не заметил и заговорил запинаясь, взахлеб — возможно даже впервые в жизни. Сукуне на этот уникальный экспириенс было плевать, он положил телефон на стол, включив громкую связь и методично паковал рюкзак на смену: бутылка воды с дольками лимона, бэнто-бако, пластыри и перекись водорода: периодически от постоянного трения ладоней о рохлю на пальцах вздувались и рвались мозоли, и каждый раз подворовывать запасы Алисы, пусть и с ее разрешения не хотелось.              Но Влада он все-таки слушал.              Слушал историю о недолюбленном ребенке, которого не замечали родители, над которым насмехался брат, который рос, как сорняк в поле, ненужный и неудобный, у которого было все — и одновременно ничего не было.              В общем, слушал историю о слабаке. И нытье этого самого слабака.              — Понимаешь, — в голосе Влада прорезалась обида длиной в десять с лишним лет. — Мне они подарили дрон, а Леше — щенка! И объятия эти отцовские…              — Ты вроде только что сказал, что сам мечтал об этом дроне, — встрял Сукуна. Хорошо бы сомкнуть уста, чтобы не скатиться в глумливое гыгыканье, но удержаться с каждой минутой становилось все сложнее. Влад даже не обратил внимания на ремарку, продолжил свой рассказ. Сукуна зевнул во весь рот до щелчка под челюстью, поморщился и плюхнулся в кресло, откинув голову на спинку. Хотелось завершить вызов, заблокировать абонента и завалиться домой к Алисе, посмотреть, что она там делает. Наверняка тоже собирает рюкзак. Или ужинает. Или пытается доспать лишние двадцать минут. Лежит там на разворошенной кровати, накрывшись вытертым пледом, и хмурится во сне, а в соседней комнате старается потише щелкать клавишами Вит — как всегда работает или играет, и в наушниках у него играет рок нулевых, который пацан так любит.              А Сукуна застрял тут, в заочном тет-а-тет с главной угрозой спокойствию Лидвинских.              Все-таки Миша-сан прав. Не отвертеться Сукуне. Придется помогать по полной, наступив на собственную гордость и независимость до конца, так, чтобы под ногой хрупнуло.              — Вот таким было мое детство, — подытожил Влад и замолчал, явно ожидая реакции со стороны Сукуны. Тот молчал, царапая взглядом затопленную солнцем стену напротив.              Обои переклеить, что ли.              — Я уточню, ты сейчас хвастался или жаловался? — наконец он спросил. Влад лишь хмыкнул в динамик, будто треснула сухая сломанная ветка.              — Просто подумал, что мы друг о друге совсем ничего не знаем. Я вот о тебе — точно ничего. Хотя, поверь, информацию искал не единожды.              Блять, еще один любопытный. Нет уж, Сукуна готов был простить подобные маневры лишь Алисе.              — Не ткни палкой туда, откуда может выползти то, что тебя укусит, — предупредил Сукуна.              — Ладно… я тебя понял, — сдался Влад. Кажется, он тоже не особенно верил в теорию потери памяти. Динамик надсадно вздохнул. — В любом случае, спасибо, что выслушал, давно так по душам ни с кем не говорил.              Сукуна, который за весь этот душещипательный рассказ лишь пару раз угукнул и вставил пару саркастических ремарок, булькнул сдавленным смешком.              — Если нужна будет помощь с приличными шмотками для похода в мой ресторан, ты обращайся. Я и Алисе твоей подберу что-нибудь. Ну то есть не я, но попрошу кого-нибудь из девчонок знакомых, — нихрена себе аукцион невиданной щедрости. Нет уж, спасибо, еще быть ему в чем-то должным.              Ну, кроме восхитительного маття.              — Разберемся, — в последнюю секунду смягчил интонацию, чтобы не звучало так, словно он от собаки отмахивается. — Влад, сегодня моя ночная смена. Я еще не ужинал.              — Да, конечно. Я сообщу день общего сбора в рестике. Пока, Сукуна.              Такой почти милый, почти мирный, обманчиво устало-ласковый.              Волк в овечьей шкуре.              После рассказа Влада тянуло то ли расхохотаться, то ли заорать. Это ж надо: собрать все свои мелкие, никудышные детские обиды, обмазаться ими, надышаться вволю этой гнилью и тащить за собой как манифест собственного существования, прикрываясь фамилией папочки, которого так и не простил.              «Влад, как же ты жалок», — подумал про себя Сукуна. И тут же непрошеной подколодной змеюкой проскользнула мысль: а может, он был таким же тогда, в своем прошлом, когда оставлял позади лишь выжженную землю?              Нет. Не был. Таким, как Влад, точно не был.              И никогда они не будут между собой равны, потому что пока Влад-подросток дулся на родителей за меньшее количество подарков на день рождения по сравнению с прошлым годом и бежал в сад с воздушкой вымещать злость на воронах, Сукуна выживал там, где ему пытались из раза в раз доказать, что у него нет права на существование. Ошибка, ненужный элемент, недопустимый грех, непростительное зло, десятки, блять, эпитетов — все для того, чтобы Сукуна сам в это поверил.              Что ж. Уйдя из сожженной деревни, он не допускал больше ни единой мысли об этом.              Даже когда в пятнадцать лет угодил в рабство.                     Постыдный момент слабости для молодого, но уже очень сильного мага: вот Сукуна, понадеявшись на свои техники, которые обтачивал и шлифовал с момента обретения нового себя, вступает в очередной бой — и внезапно проигрывает. Вот проклятая энергия стремительно утекает, в животе будто разверзается пустота, хотя пасть закрыта, и от этого холодеют все шесть конечностей: как же так? За два года привык, что сила всегда при нем, и теперь от собственной немощи — даже шелохнуться не выходит — оторопь берет. Только и получается, что лежать на земле под обложным дождем, видя всеми четырьмя глазами несколько перевернутых фигур, приближающихся к нему. Кто-то подходит вплотную, ворошит носком гэта его лицо, словно кусок угля в костре.              — Знатный урод.              — Да уж. Зато видали, сколько у него проклятой энергии?              — Четыре руки, и все рабочие! Это надо использовать, и требовать двойную цену за его показ. Можно выставлять мальчишку против самых крепких рабов, и пусть на потеху знати ломает им шеи.              — Плохая мысль. У меня так быстро закончатся рабы. Или чудище это окочурится. А я вот, — тот, что стоит над самим Сукуной, продолжая тыкать обувью ему в лицо, наклоняется и всматривается внимательнее. — рассчитываю на то, что оно будет жить долго, и я хорошо на нем заработаю.              Так Сукуна оказывается у Иоши. Вообще-то тот требует от детей, чтобы его называли господином Иоши, и все послушно кланяются и блеят «Иоши-сама», но Сукуна не собирается пресмыкаться, смотрит злобно исподлобья. Иоши это бесит, и бамбуковая палка со спиной Сукуны встречается чаще, чем со спинами остальных.              Дети это видят. Видят отсутствие страха, видят… черт его знает, что там еще они видят. Но Сукуна довольно быстро замечает, что мелюзга робко тянется к нему, прячется за ним, ищет опоры. Самые мелкие и самые, видимо, отважные, даже ложатся спать рядом. Его это нисколько не трогает, он все это время прикидывает, как бы отсюда дать деру. И хорошо бы при этом разрушить здесь все до основания.              Однако клятый Иоши, кажется, предусмотрел здесь все.              Вокруг барака, в котором ютятся дети, и небольшой прилегающей к нему территории, возведен барьер. Когда наступает время развлечений, в дом их сопровождают слуги с оружием. За Сукуной следят особенно внимательно — он единственный здесь, у кого была проклятая энергия, остальные дети ничего о магии не знают, так, просто уродцы, которым не повезло. Когда они попадают в дом, там всякий раз все окутано такой густой аурой магии, что прокашляться охота. Сукуна всякий раз крутит головой, пытаясь понять, кому она может принадлежать, потому что стоит им зайти в поместье, как на ту часть зала, где их всегда собирают, опускается барьер, и это все явно дело рук одного и того же мага.              Интересно, это он лишил Сукуну проклятой энергии?              Разорвет на кусочки, растопчет в кровавую кашу.              Ненависть распирает изнутри, плавит ребра.              Скитаясь по городам, Сукуна несколько раз видел кугуцу, скитающихся артистов, выступающих перед простым народом. Женщины танцевали и пели, затем удалялись с теми, кто готов был заплатить им больше всех, мужчины показывали фокусы, разыгрывали смешные сценки и устраивали кукольные спектакли.              Но никогда не приходилось даже слышать о том, чтобы знать сама съезжалась в поисках подобного зрелища. Вроде как не пристало, вроде как слишком грязно, вроде как от такого положено держаться подальше.              Иоши же смог сделать это своей золотой жилой. Как он сам говорил — зачем господам ждать, пока к ним кто-то приедет, если я сам могу развлечь их, когда они приезжают погостить? И господа не отказывались, никогда не отказывались, пусть и зрелище было сомнительным удовольствием. Однако они смаковали его под сиро-сакэ, опустошали пиалы с какигори, пока Сукуна и остальные изнывали от страшной летней жары, глядя на них из-за барьера.              Каждый ребенок здесь — с изъяном. У кого-то заячья губа, у кого-то волчья пасть. Кто-то с огромным родимым пятном на половину лица и разным цветом глаз: казалось бы, какая ерунда, но и на это были готовы смотреть, брезгливо сморщившись. Одна из девчонок, прибывшая сюда совсем недавно, стыдливо прячет руки-клешни в рукава оборванного косодэ — ее пальцы надежно сращены между собой кожей. Есть пара карликов, есть мальчишка, который, достигнув почти того же возраста, что и Сукуна, едва может произнести пару слов и смотрит все время куда-то вбок, кривовато наклонив голову.              И ведь подбирает урод Иоши лишь детей. В этом его холодный расчет: взрослые не вызывают такого отклика и интереса. Кроме того, мало кто из таких детей доживает до старшего возраста. Кого-то забьют добрые соседи, кого-то прогонят в лес и он там сгинет, кто-то умрет от собственной болезни. Сукуна смотрит на это все, наблюдает, запоминает. Знает: не обрети он магию, это ждало бы и его, даже если бы удалось выжить в той деревне, а не сдохнуть от гниющей культи.              Сукуна и впрямь становится любимым экспонатом. Некоторые приезжают увидеть именно его, наслышанные о четырехруком и четырехглазом оборванце в коллекции Иоши. Сукуна же из раза в раз просто садится в дальнюю часть зала, под самый край барьера, скрестив ноги и уперевшись в них всеми ладонями, и сверлит любопытную, пестро разодетую толпу ледяным взглядом.              Как бы славно их кишки расползлись по этому начищенному деревянному полу влажными синеватыми змеями.              Иоши злит эта пассивность, и за каждым представлением следует наказание. Однажды палка ломается, глубоко в коже остаются занозы, но Сукуна не понимает, как их вытащить из спины, не может дотянуться. Раны воспаляются, мучают. Засыпает он с трудом: не лечь ни на спину, на на бок.              Утром просыпается от того, что чьи-то ручонки проворно шарят по его ребрам и позвонкам, порхают по лопаткам. Кто-то шепчет «Тише, проснется — разозлится». Снаружи барака слышны легкие шаги, становятся ближе, солома шуршит под босыми ногами: «Я принес кору».              — Чего вам от меня надо, малявки? — бурчит Сукуна, поднимаясь на локте. Пасть судорожно ловит воздух — спать пришлось на животе. Дети, тощие, голодные, грязные, таращатся на него напуганными глазищами. Вопрос глупый, ведь и так понятно, что они вытаскивают из его спины занозу за занозой — боль все еще осталась, но она более тупая, а не колючая, забравшаяся под кожу.              — Ты ложись обратно, — шепчет девочка с клешнями вместе рук, Шизуко. — Здесь растет софора, мы собрали немного коры. Пережуем и приложим кашицу. Она снимет воспаление. А ты лежи пока, не двигайся, хорошо?              Сукуна кивает, опускается обратно. Не понимает, зачем они это делают, но ему причины не слишком интересны — главное, что спине действительно стало лучше.              На миг в памяти проскакивают воспоминания двухлетней давности: лес, теплые руки с двух сторон, сарай на отшибе и сильный запах полыни, мешающийся с гнилью. Сукуна морщится, мелко трясет головой, прогоняя воспоминания.              Раны заживают быстро, ровно. Дети — уже не только самые младшие, но и все остальные — с каждой ночью держатся к нему все ближе.              Однажды Сукуна просыпается под утро и обнаруживает, что все они спят вповалку прижавшись к нему. Это раздражает, но он не гонит малышню.              Между тем Иоши приходит в голову идея научить его стрелять из лука. Четыре руки — это ведь нужно как-то обыграть, как он и собирался!              Первой мыслью Сукуны на первой же тренировке было убить Иоши, но тот не дурак — теперь вокруг него была защитная аура, еще один барьер. Не пробить, по крайней мере без проклятой энергии. Сукуна злится, но пока ничего не может с этим сделать. Тот, кто поставил барьер, не показывается.              Стрелять он, из простого любопытства к новому, учится быстро — сразу с четырех рук, цели поражает без промаха, пасть на животе использует, как своеобразный колчан, сжимая зубами стрелы, но на представлениях все так же сидит в углу, отказываясь притрагиваться к луку и хоть как-то развлекать зрителей. Иоши, наблюдательный ублюдок, давно уже обратил внимание на то, как остальные тянутся к Сукуне, самому старшему, сильному и свирепому, и пытается давить на него через них. Тот равнодушно отмахивается — хочешь лупить мелюзгу, лупи, мне-то что?              Тем же вечером Иоши у них на глазах убивает Шизуко, забивает ее палкой насмерть. Ему жалко это делать, Сукуна точно знает, она для их хозяина ценный экспонат. Поди ты еще поищи по деревням девчонку с такими ручищами! Но она за Сукуной моталась как дерьмо за карпом кои. Надоедала жутко, но он свыкся, смирился с этим и даже немного привык. Вот Иоши заприметил и воспользовался этим.              Остальные дети перепуганы, забиваются в угол сарая и таращат оттуда круглые от ужаса глаза. Их прежде наказывали, избивали, заставляли голодать по несколько дней — но не убивали, слишком они важны господину как способ заработка.              Сукуна же сам даже не понимает, что чувствует из-за смерти Шизуко. Смесь раздражения и злости, обиды и возмущения — и слабый, совсем слабый отзвук тоски. Она ему то ягоды приносила, найденные на самой границе у барьера, то показывала выросшее за сараем странное растение, которое сама не знала, то вычесывала из его волос, отросших и спутанных за полгода плена, колтуны.              В следующий раз Сукуна выходит к зрителям с луком. Не кланяется, не улыбается — еще чего. Выхватывая из пасти стрелу за стрелой, быстро и в полном молчании поражает все мишени, выставленные заранее слугами, и снова садится в углу, щурится злобно. Толпа восхищена, Иоши наконец-то доволен. Цена за представление поднимается вдвое благодаря Сукуне.              В отношении своих маленьких рабов Иоши тем не менее становится совсем прижимистым — почти перестает их кормить. Одна из карлиц умирает от голода, от остальных одни глаза считай остались. Даже Сукуна отощал. Пасть на животе недовольно скулит, кривит пересохшие лопнувшие губы. Желудок прилип к позвоночнику.              Еще и жара эта. Невыносимо.              Спасение приходит внезапно. На очередной тренировке у лука ищет трещина по плечу, и Иоши раздраженно машет рукой — какое дерьмо, быстро принести что-то получше этого! Пока слуги идут за новым луком, Сукуна ногой заталкивает этот поглубже в кусты и прячет одну стрелу в пасти, морщась от того, как острие царапает брюшину. Иоши вспомнит, конечно же вспомнит, это бессмысленно, но вдруг…              После тренировки слуги забирают новый лук и стрелы, сложенные около него, но Иоши на полпути оглядывается, явно вспоминая, что это еще не все. Делает уже к нему шаг, когда из-за сливового дерева на него выбегает девушка примерно возраста Сукуны, кланяется Иоши, что-то торопливо говоря, и тащит его, очень недовольного, за собой.              Химико. Его единственная дочь. Черноволосая, высокая и статная, и, по слухам, рано осиротевшая, она всегда держалась позади отца. Сукуна видел ее почти на всех представлениях: она всякий раз смотрела в сад с серьезным, донельзя сосредоточенным видом, словно происходящее совершенно ее не касалось.              Сейчас он даже был ей благодарен — отвлекла своего папашу сама того не зная. Лук и стрела зарываются под сарай — вечером они вместе починят плечо, а завтра с утра пораньше он подстрелит им птицу. Дичи поблизости водилось с избытком. Если Сукуна сможет раздобыть кидзи — наедятся все, хотя бы по кусочку достанется каждому.              При мысли об этом даже ненадолго отпускает беспросветность.              Ненадолго.              Хлыст надсмотрщика напоминает хвост скорпиона — длинный, гибкий, с тонким шипом на конце, разве что без яда, зато настоящее проклятое оружие. Сукуна цепко следит за каждым его покачиванием всеми четырьмя глазами. За его широкой спиной дружно попрятались остальные, выглядывают оттуда опасливо, перешептываются между собой.              Раньше они этот хлыст только издалека видели, но много о нем слышали от самого Иоши — о том, что шип выдирает куски плоти, оставляет глубокие раны, и те воспаляются, гноятся, в них начинают копошиться личинки. На лице Иоши блуждает задумчивое, почти мирное выражение. Хлыст проворачивается в узловатых пальцах, Сукуна чувствует колебания проклятой энергии. Иоши носком гэта ворошит еще теплый костер и перья с потрохами, оставшиеся от ощипанной тушки.              — Не помню, чтобы я давал вам сегодня пищу. Тем более мясо. Как вы развели огонь?              — Т-трением, — заикаясь, произносит новенький, Ичи, откуда-то из-за спины Сукуны. Дети все еще прячутся за ним, но он чувствует, как они опасливо выглядывают. — Долго-долго вкручивали деревянную щепку в кусок коры, а потом получившимся угольком подожгли сухую траву.              — Упорные. Ценю, — почти с восхищением хвалит Иоши. — Ну, а лук откуда?              — Вы не забрали сломанный лук после тренировки с Сукуной, — произносит Сиро. Тонкий, еще не переломившийся голос звенит от страха. Иоши смотрит на Сукуну пренебрежительно, но пристально.              — Так у тебя еще и имя есть… впрочем, я все равно не собираюсь его запоминать. Лук. Это вы про тот, где треснуло плечо?              — Ага… Мы приладили по щепке с каждой стороны и обмотали кожаными шнурками из варадзи, — Сиро делает пару шагов вперед, встает справа от Сукуны и неловко шевелит босыми пальцами ног. — Этого хватило на один меткий выстрел… да и стрела была только одна.              — Ну какие вы у меня молодцы, — проклятая энергия сгущается, хлыст словно дрожит в руках Иоши, готовый кромсать плоть и вгрызаться в жилы. — Как все хорошо придумали! А кто ж такой умный у вас? Кто все придумал? И откуда стрела, а?              Над полем повисает тишина. Сукуна косится двумя правыми глазами вбок и замирает.              Указательный палец Сиро вытянулся в его направлении.              Сукуна растерянно оборачивается на остальных. На тех, с кем за месяцы рабства пришлось делить скудные крохи еды и собранную во время дождя воду. Тех, кто стал ему не семьей, не друзьями, но товарищами и собратьями по общему несчастью.              Все тринадцать указывают на него.              — Ну конечно, — вздыхает Иоши, даже не удивившись. — Я не сомневался в тебе, отродье мононокэ. Ты уродец, но уродец с мозгами. Твой план, твое воровство, твой выстрел. Ты сполна получишь за каждый свой проступок.              Сукуна не шевелится. Он одного роста с Иоши. Подросток против взрослого мужчины, имей он при себе свой запас проклятой энергии — и, подстегиваемый злобой и отчаянием, мог бы потягаться с ним силой, но без нее, измотанный голодом, он заранее обречен.              — Ну, сосунки, — обращается между тем Иоши к остальным. — Раз вы сдали мне его, вас наказывать не буду. Просто посидите три дня без еды, только и всего. Но ты…              Хлыст со свистом рассекает воздух. Сукуна не дожидается, пока тот настигнет его, вспоров кожу и мышцы и обнажив мясо и белизну кости, и уворачивается. Отскакивает в сторону, без всякой жалости оттолкнув Сиро с дороги, и тот попадает под удар. Проклятое оружие бьет мальчишку по лицу, лишив глаза, перебив нос и сломав челюсть. Все кидаются врассыпную под хриплое завывание Сиро и сухой, страшный свист, с которым хлыст снова и снова пытается зацепить Сукуну.              Самое отвратное — он действительно знает, что это бессмысленно. Просто трепыхается, как пойманный карп. Техника Иоши позволяла ему обездвиживать жертву в любой момент, оплетая ее невидимыми сетями. Сейчас он просто играет с Сукуной, проверяет его реакцию, цепляется за оголенные нервы — а если сейчас поймаю? Смотри-ка, не поймал, беги еще, мальчик, беги-беги. А вот сейчас поймаю, как обовьется хлыст вокруг шеи! Снова промахнулся, ну что ж такое.              Сам не заметив того, Сукуна добегает до границы барьера. С отчаянием и злобой ударяется грудью и кулаками в него раз, другой, отшатывается в сторону — и падает, как подкошенный. Рот забит землей и песком, травинки противно щекочут нос и ресницы, но ни один сустав не шевелится. Только и получается, что моргать, разглядывая перед собой муравьев, торопливо тащивших куда-то крыло бабочки.              Неторопливо подходит Иоши, тычет Сукуну носком гэта прямо в костяной нарост, почти в глаза. Опять. Унижение, как тогда.              — Здоровенный ты все-таки, даже отощавший. Сейчас развлекусь.              Удары точные, меткие — вырвать кусок кожи и полоску мяса с бедра, располосовать спину. Сукуна глухо рычит от боли, ткнувшись лбом в землю и жмурится. Он представляет себе, как медленно и с удовольствием будет кромсать Иоши, как убьет каждого, кто помешает ему выбраться отсюда. Надо только вернуть себе силы…              Надо понять, куда они вообще утекли.              — Отец, достаточно! — когда боль расползается по телу, словно весь он сейчас сплошная открытая рана и избитое в кровь мясо, через барьер переступает Химико. Когда она здесь появилась? Хотя… возможно, на самом деле Сукуна здесь лежит уже несколько часов. Или дней. Или прошли секунды? В голове алое марево, думать тяжело.              — Не лезь не в свое дело, — огрызается Иоши, но Химико останавливает его руку. Сукуна понимает, что наконец-то может двигаться, но сил хватает лишь на то, чтобы перевернуться на спину и чуть отползти в тень.              — Убьешь его — и потеряешь часть зрителей. Сам же знаешь, многие ездят, чтобы увидеть… его. Как его тут назвали? Сукуна?              — Слишком своевольный, — цедит отец. — И он своровал у меня лук и стрелу.              — Накажи его бокэй, но не убивай, — предлагает Химико. — Ты ведь сам знаешь, что делают с ворами.              Например, отрубают руки.              Здесь, в городе, нравы были не такими дикими. Всего-то обхватили каждое запястье чернильным обручем. Болезненный и медленный процесс, сразу выдававший в Сукуне преступника. Будто надели кандалы без возможности их снять.              — Странно прозвучит, но тебе идет, — говорит ему Химико, подобравшись вплотную к барьеру на очередном званом вечере для господ. Сукуна теперь ни с кем из детей не общается, игнорируя их, и собирается проигнорировать и Химико тоже, но внутри ширится тревога из-за того, что сегодня барьер какой-то… неоднородный. Трепещет по краям, словно вуаль, и кажется, что его можно легко приподнять и выскользнуть.              Обманчивое ощущение.              — О, ты о том, что я теперь до конца жизни заклеймен, как вор? И впрямь недурно, — Сукуна не смотрит в ее сторону, водит глазами по остальным детям, уже привычно выставленным напоказ. — И идея, главное, твоя.              — Я помочь хотела, — пожала плечами Химико. — Будешь сегодня стрелять?              — Нет настроения и повода.              И Сукуна действительно даже не притрагивается к луку. Сидит с равнодушным видом и потирает левыми ладонями зудящие после ирэдзуми запястья правых, сдирая последние корочки. На виске Иоши вздувается синяя вена, кажется, еще немного — и он бросится на него, начнет душить голыми руками, но сдерживается, извиняется перед зрителями. Те слегка посмеиваются: за все эти месяцы они привыкли к сложному характеру их любимого питомца. Сукуну тошнит от всего этого. Химико стоит рядом, если бы не барьер, можно было бы коснуться.              Дети его теперь избегают. Поначалу боялись мести, но для Сукуны они отныне просто пустое место. Он спит отдельно от них, в дальнем углу барака, нагребая на себя гнилую солому, потому что летняя жара уже пошла на спад.              Химико навещает его. Поначалу изредка и совсем ненадолго, затем — все чаще, украдкой, подходила вплотную к барьеру и тихонько звала его. Сукуна сперва игнорировал, затем заметил, что она каждый раз оставляет немного еды.              Дурак он, что ли, от еды отказываться, когда господская дочка сама ее сюда тащит?              Рядом с Химико он чувствует себя странно. Казалось бы, неуместный, жуткий, выше нее на добрую голову, одет в лохмотья, в то время, как полы ее кимоно стелятся за ней рекой из переливчатого шелка, но неожиданно им находится, о чем говорить.              Разумеется, о магии.              Химико знает о ней удивительно много, хотя сама, по ее словам, пробудила в себе проклятую энергию достаточно поздно. Смущаясь, она говорит про что-то от Луны, но Сукуна ее не понимает, лишь пожимает плечом. Она рассказывает ему про распри между самыми крупными магическими кланами, про их техники. Там настоящее змеиное гнездо. Любопытно взглянуть однажды самому.              — Ну а твоя техника какая? — забавно, но о себе она говорить не любит. Всегда уводит разговор в сторону. Вот и сейчас потупилась, накручивая длинный лист ивы на тонкий белый палец.              — Там такая ерунда, что стыдно и говорить. Вот в тебе мощь такая, что хватит сжечь все наше поместье.              Сукуна чуть было не ляпает «Это и рассчитываю однажды сделать». И цепляется за другое.              — Откуда знаешь о моих техниках?              — Отец рассказывал. Говорит, в какой-то момент даже испугался, потому что никогда не видел такой ярости, какая была в тебе. Говорит, ему показалось, будто это сам Кагуцути явился по его душу.              Сукуна мрачно усмехается. Он тогда так и не успел показать всю свою мощь.              Иногда они говорят не о магии. Химико рассказывает о жизни в городах, о книгах, об искусстве. Бывает, приносит свитки и читает поэзию. Сукуна закатывает глаза: сложно думать о красоте, когда единственная еда, которую ты получил за два дня — пара шариков риса, которые успела стащить Химико, направляясь к нему. И все-таки слушает, даже правила стихосложений запоминает.              Девчонка с каждым визитом все грустнее и тоньше, и Сукуна наконец не выдерживает:              — Ты осунулась. Неужто твоя жизнь по горестям может сравниться с существованием раба?              Она смотрит смурно и разбито.              — Отец.              — Расстроила любимого отца? — начинается мелкий дождь, нечесаные волосы повисают грязно-рыжими прядями. Сукуна широким жестом откидывает их со лба. Химико каждый раз едва заметно вздрагивает, глядя на его лицо. Сукуна каждый раз это замечает.              — Должен был родиться сын. Родители готовились, ждали наследника… а появилась я. Мать умерла во время родов, и отец, кажется, так и не оправился. С тех пор я для него не родная дочь, а орудие.              — И в чем же это? — щурится Сукуна. Химико молчит долго, а когда поднимает голову, в черных глазах плещутся слезы пополам с отчаянием.              — Это я держу барьер над вами. И питаю я его из твоей проклятой энергии.              Сукуна пытается сморгнуть воду, заливающуюся в глаза, чтобы отчетливее видеть бледное лицо напротив. Она как всегда так близко — протяни руку и сможешь схватить и втащить сюда, но барьер работает лишь на вход.              А так хочется сломать сейчас эту длинную тонкую шею, так, чтобы под пальцами хрустнули позвонки, чтобы несорванным плодом замер в искореженной глотке так и не дозревший крик.              Химико ловит его взгляд. И шепчет умоляюще:              — Помоги мне, пожалуйста, Сукуна. Я сниму барьер, и мы вместе отправимся в поместье моей семьи. Сожжем там все дотла! Уйдем вместе, хочешь, так и будем бродить вдвоем по стране, а хочешь, разойдемся каждый в свою сторону! Пожалуйста, я не могу здесь больше быть, мне ненавистно это место!              Видимо, что-то в его взгляде убеждает Химико, что он согласен. Сукуна физически ощущает, как барьер падает: волоски на руках встают дыбом, по коже пробегает легкий озноб и тут же перекрывается теплом.              Химико слабо улыбается, тянет к нему доверчиво раскрытые объятия. Он шагает в них, сдавливает девичье тело всеми четырьмя руками — и не отпускает, пока она не обмякает, переломанная, мертвая. И тут же чувствует наконец, как к нему возвращается его проклятая энергия. Заполняет тело, течет по венам бурным горным потоком, рвется наружу: застоялся, ох застоялся он!              Перешагнув через тело Химико, Сукуна на пробу рассекает барак с прячущимися там от дождя детьми. И еще раз. И еще, и еще, и еще, пока визги внутри не стихают. Внутрь не заглядывает — знает, что там будет месиво.              Поместье горит красиво, сполохи алого рассекают сгущающийся вечер, как рассекал спину Сукуны хлыст Иоши. Тот, к слову, уже лежит в ногах самого Сукуны. Не целиком — по кусочкам. Сукуна расслабленно стоит, поставив одну ногу ему на отрубленную голову, мертво таращившую на него свой неприкрытый ужас, и с мрачной радостью глядит на то, как пламя пляшет, извивается, рвется в небо, хороня под собой все то, что он не собирается забирать отсюда.              Здесь останется боль от бамбуковой палки и унижение перед толпой знати.              Здесь останется предательство его товарищей.       Здесь останется вероломство Химико.       А Сукуна продолжит идти, и горе тем, кто встанет у него на пути.