Глава I. Пустоши внутри

Работа в Министерстве была той клеткой, которую она выбрала себе добровольно. Гермиона Грейнджер, героиня войны, теперь была архитектором бюрократического рая для тех, кто не мог за себя постоять. И она блистала на этом поприще. Но блеск этот был холоден. Она с головой уходила в параграфы и поправки, потому что так было легче, чем оставаться наедине с тишиной своей квартиры, где не было ни родителей, чью память она стерла и до конца не восстановила, ни любви, рассыпавшейся в прах. Их союз с Роном был похож на яркую, но непрочную заплатку. Он всегда любил Гермиону-героиню, Гермиону-опору. Но Гермиону, которая просыпалась ночью в холодном поту и могла часами смотреть в потолок, он не понимал и пугался. Его веселый шум не мог заглушить ее внутренней тишины. Они расстались без криков — в этом была их общая трагедия. Не было ни измены, ни гнева — лишь усталое признание, что между ними лежит невидимая пропасть. Однажды он просто не вернулся, и она вздохнула с облегчением, смешанным с такой острой виной, что и сейчас, вспоминая об этом, она невольно прижимала руку к груди. Гарри, заставший ее на следующий день после второго письма, увидел не привычную, собранную Гермиону, а женщину, погруженную в размышления столь глубокие, что они казались трансом. Перед ней стояла чашка давно остывшего кофе, а взгляд был прикован к двум листкам. — Ты похожа на лунатика, который не может проснуться, — тихо сказал он, присаживаясь напротив. Шрам больше не болел, но тени под глазами Гарри Поттера, главы Аврората, говорили о битвах не менее тяжелых, чем с Волан-де-Мортом. — Что это? Очередной закон о правах оборотней, который тебе не дает покоя? — Если бы, Гарри. Если бы, — она подвинула ему письмо, первое. — Прочти. Только не как аврор. Прочти как... как тот, кто знает, что такое одиночество. Гарри взял листок. В камине потрескивал огонь. Он читал медленно, и по мере чтения лицо его менялось. Исчезла профессиональная бдительность, уступив место глубокой, человеческой задумчивости. — «Молчание — единственный язык, который не умеет лгать», — процитировал он, взвешивая каждое слово. — Это не угроза. Это... исповедь. Писал не враг. Враг не станет так оголять свою душу. Слишком много боли в каждой запятой. И, Мерлин, Гермиона, он знает толк в словах. Это ведь к тебе одной? Не к Министру, не в «Пророк». Она кивнула, и этот кивок был полон смятения, которому она не находила имени. — Это не просто слова, Гарри. Это... зеркало. Когда я читаю, мне кажется, что кто-то заглянул в меня и описал пустоши, которые я сама от себя прячу. — Сейчас столько бывших Пожирателей, оправданных условно, недовольных... — начал он по привычке, но осекся, встретив ее взгляд. — Прости. Привычка. Ты права. Это не тот случай. Но кто? Кто мог видеть тебя... так? Настоящую. И тут в разговор бесцеремонно, но с удивительной деликатностью, ворвался бумажный самолетик. Он не влетел, а скорее вплыл в комнату, мягко, словно боясь нарушить тишину, и опустился на колени Гермионы. — Вот и ответ, — прошептал Гарри, и в его голосе прозвучала не тревога, а благоговейный страх. На этот раз письмо было длиннее, и голос в нем обретал плоть. «Ты не выбросила его. Эта мысль обожгла меня сильнее, чем любое проклятие в Азкабане. Я думал, ты предашь его огню, как должно предавать всё, что связано с тьмой. Но ты этого не сделала. Ты позволила мне говорить. Всю свою жизнь я был заложником громких слов: честь, род, чистота. Я выкрикивал их, как заклинания, надеясь, что они заглушат тихий голос трусости внутри. Но тишина, которую ты подарила мне своим молчаливым вниманием, оказалась оглушительнее. Именно она впервые позволила мне услышать самого себя. Ты стала точкой опоры, не зная того. Тихим, далеким якорем в мире, где я сам себя приговорил к вечному дрейфу». Слеза, тяжелая и горячая, скатилась по щеке Гермионы. Она не заметила ее. Ее мир, такой упорядоченный и рациональный, дал трещину. И из этой трещины веяло не холодом, а странным, пугающим теплом.