Глава III. Чужак в стране маглов

Драко Малфой никогда не думал, что запах сырой шерсти и жареных каштанов сможет заменить ему амбру фамильной библиотеки. Но это случилось. Крохотная квартирка на чердаке старого дома в Ислингтоне стала его крепостью не потому, что он боялся магов, а потому что здесь он впервые почувствовал себя невидимым — и в этой невидимости обрел странную свободу. Первые месяцы были адом, но адом, очищающим, как пламя. Он, наследник древнейшего рода, не умел ничего. Однажды, когда вода в душе внезапно стала ледяной, а загадочное магловское устройство, именуемое бойлером, издало предсмертный хрип, он сидел на полу в луже и смеялся. Это был истерический, страшный смех. Его отец, Люциус Малфой, победил бы бойлер одним движением палочки. Драко же был беспомощен. И в этой беспомощности было что-то отрезвляюще честное. Сэм, сосед снизу, — шумный, безалаберный, вечно улыбающийся магл, — постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел. Он увидел Драко, промокшего, сидящего на полу, и не засмеялся. Он просто сказал: — О, приятель, эта старая развалина опять сдохла. Держись, у меня есть гаечный ключ и бутылка дешевого виски. Первое для бойлера, второе — для нас. Он не спросил, почему взрослый мужчина не в состоянии починить элементарную вещь. Он не спросил о прошлом. За кружкой виски он рассказал, что водит туристов по Лондону, и что ему до чертиков надоели стандартные маршруты. — Ты, Дрейк, смотришь на всё так, будто с Луны свалился. Это круто! Я вижу, как ты разглядываешь простой тостер. Помоги мне сделать маршрут для таких же, как ты. Для тех, кто хочет увидеть Лондон не открыточный, а настоящий. Покажи мне город своими глазами. И Драко показал. Он водил Сэма по улочкам, где старые кирпичи, казалось, помнили Великий пожар. Он рассказывал истории, которые сочинял на ходу, вплетая в них отголоски магических битв, делая их похожими на городские легенды. Сэм был в восторге. Так Драко получил работу. Работу, от которой уставали ноги и болела голова, но которая приносила странное удовлетворение. Он впервые в жизни создавал что-то, не разрушая. Ночами, когда Лондон затихал, он садился к столу. Перед ним лежал лист той самой гербовой бумаги — последнее, что связывало его с прошлой жизнью. Он брал в руки перо, и перед внутренним взором вставало лицо. Ее лицо. Он помнил не тот момент в зале суда, нет. Он помнил Хогвартс. Третьегодников, сбившихся в кучу перед лицом дементоров. Тогда он, как обычно, бросил какую-то колкость. А она, вместо того чтобы ответить, просто посмотрела на него. В ее глазах не было обиды. В них был вопрос: «Почему ты такой? Чего ты так боишься, что вынужден быть жестоким?». Этот взгляд преследовал его годами. Сегодня он писал с трудом. Слова были нужны другие. Не благодарности, а признания. «Ты, должно быть, считаешь меня сумасшедшим. Или трусом. И ты будешь права. Я пишу тебе, потому что писать больше некому. Я говорю с тобой сквозь бездну, которую сам вырыл между нами. Я начал жизнь с чистого листа. Свою, не навязанную. Я среди людей, которых раньше презирал, и знаешь, они... великие. Их величие в том, что они просыпаются каждое утро и идут жить, не имея магии, не имея богатств, а часто и надежды. Но они улыбаются. Они открыты. Сэм, мой друг, — настоящий человек. Он верит в меня. Верит слепо, как верил когда-то в свою правоту мой отец. Но если вера отца строила стены, то вера Сэма их рушит. И я смотрю на него, и снова вижу тебя. В библиотеке. С перекошенными от злости бровями, с яростью, которая защищает. Ты была права тогда, в поезде. Ты была права всегда. И твоя правота, которую я так ненавидел, стала моим единственным ориентиром в мире, где я заново учился быть человеком». Он перечитал письмо. Оно было не отточенным, оно было сырым, как крик. И именно в этот раз он, не думая, наложил на конверт слабый маячок. Бессознательный, почти инстинктивный. Словно крикнул в тишину: «Найди меня».