Не ее партия

Гермиона никогда прежде не чувствовала себя настолько истощённой - не просто уставшей физически, а выжженной изнутри, как будто кто-то вычерпал её до дна и оставил только раздражающую тишину в груди. Но хуже самой усталости было чувство, которое она старалась глушить с самого утра - стыд. Настоящий, обжигающий, яркий, как ожог от заклинания. Она помнила всё. До мельчайших, унизительно чётких деталей. До каждой тени в его взгляде. До того, как пальцы её зацепили ворот его мантии. До того, как голос предательски понизился, будто выдан был не ею, а какой-то другой - более лёгкой, более дерзкой версией самой себя. Каждый раз, как в голове всплывал обрывок вчерашнего вечера, по позвоночнику пробегала дрожь, а руки сами собой сжимались - словно можно было стереть память, просто схватив себя покрепче. Она списывала всё на коктейль. На дурман, на алкоголь, на этот странный всплеск безрассудства, который поднимался в ней в последние дни, как волна. "Как иначе объяснить, что она - Грейнджер - позволила себе забыть, кто он такой? Драко-мать-твою-Малфой." Он был в её комнате. Касался её бедра. Говорил шепотом - голосом, который теперь застрял у неё в памяти так, будто впитался в стены. И она флиртовала. Не «случайно». Не «по ошибке». А с интонацией. С паузами. С дыханием. Даже под действием алкоголя - она всё это помнила. Теперь ей не хватало духу даже подойти к окну. Одного взгляда вниз - на его силуэт - было достаточно, чтобы внутри всё сжималось в тугой, жалкий клубок. "Как теперь с ним разговаривать? Как, в здравом уме, смотреть ему в глаза, если в голове - до сих пор звучание его дыхания, вырвавшееся в темноте?"" "Никакого алкоголя. Никогда." — отчеканила она про себя с такой решимостью, будто вырезала клятву острым кончиком палочки прямо на собственном запястье. И всё же, среди этого горького варева из неловкости, ярости и внутренней истерики, у неё оставалась одна спасительная мысль - почти луч света. Она разгадала руны. И не просто в теории - она знала, что нашла ответ. Разгадка пульсировала в ней, как музыка, которую, однажды услышав, уже не спутаешь ни с чем. "Теперь - вперёд. Завтрак. Гарри. План. Турнир." Она оделась собранно, строго, волосы затянула в привычный хвост так туго, что лоб будто стал острее. Шаги её звучали по коридорам как маленькие выстрелы - ровные и быстрые. «Просто сесть. Просто смотреть в тарелку. Сделать вид, что вчерашнего вечера не было.» Но стоило ей распахнуть двери Большого зала, как стало ясно: не она одна пришла с похмельем в душе. Половина школы, казалось, даже не добралась до завтрака. Те, кто всё же выбрался, выглядели так, будто каждый из них сражался этой ночью с личным боггортом. За столами - редкие головы, поникшие и затекшие, как у чучел. Кто-то держался за ложку с выражением философской трагедии. Несколько слизеринцев спали, не стесняясь, лицами в каше. «Отлично. Значит, притворяться бодрой не обязательно.» Она подошла к столу Гриффиндора и сразу заметила своих: Гарри, Рон, Джинни, Лаванда и... Невилл, который выглядел так, будто на него обрушили как минимум три древних проклятия и одно моральное потрясение. — Всё нормально? — осторожно спросила Гермиона, садясь рядом. — Он целует девиц без разрешения, — сухо заметила Джинни, отпивая чай. — А теперь собирается на исправительные работы. — Что? — Гермиона моргнула, и брови у неё полезли вверх. Рон давился смехом, подливая себе сока, и еле выговорил: — Мы вчера играли в волшебную бутылочку. Невиллу выпала Астория Гринграсс... — И вы… — начала Гермиона, но не успела договорить: Невилл уже сгорал от стыда, как дымящийся котёл, перегретый в три раза. — Мы поцеловались, — пробормотал он, глядя в стол. — Она… ну… была, кажется, не совсем трезвая… Я… эээ… — И теперь он собирается отправить ей письмо с извинениями, — вмешалась Лаванда, почти ласково. — И, кажется, приложить краткую автобиографию, где объяснит, что воспитан бабушкой, и считает поцелуй без серьёзных намерений преступлением против манер. Гарри, вытирая глаза и всё ещё слегка улыбаясь, повернулся к ней. — У нас тут моральный рыцарь, Гермиона. Ты, к сожалению, пропустила кульминацию, но на послесловие - как раз успела. И в ответ на его голос - спокойный, теплый, лишённый недавней внутренней ломки - Гермиона неожиданно для самой себя рассмеялась. Это был не натянутый, вежливый смешок, не автоматическая реакция на чужую реплику, а настоящий, живой смех. На краткое мгновение она ощутила, как привычный мир, пошатываясь, но не рушась, возвращается на место. В этом беспорядке, в этой странной, полудетской суматохе - было что-то утешительное. Что-то абсолютно нормальное. Однако продлилось это ощущение недолго: в следующую секунду, с решимостью, достойной объявления войны, Невилл с оглушительным шумом вскочил, опрокинул салфетку, пролил сок и резко произнёс: — Я женюсь на ней. Все, без исключения, замерли. — Простите, что? — уточнила Джинни, не отводя взгляда от своей тарелки, словно надеясь, что услышанное - лишь следствие переутомления. — Я женюсь на ней, — повторил Невилл с трагической убеждённостью, которая в его голосе звучала почти благородно. — Я не могу поступить так с девушкой и... просто уйти. Это было бы неправильно. — Невилл, — начала Гермиона, глядя на него с той самой смесью искренней тревоги и растерянного юмора, которую способны вызвать только лучшие друзья, — это был поцелуй. Не брачный обряд. Он, однако, продолжал, как будто её слов вовсе не услышал: — Это мой выпускной год. А она - младше на год. И я… я не могу просто исчезнуть. Я должен быть ответственным. Мне нужно… нужно написать бабушке. Пусть пришлёт кольцо. Фамильное. — Сядь, ради Мерлина, — устало сказал Гарри, вцепившись в его мантию и с усилием усаживая друга обратно на скамью, — пока ты не потребовал организовать помолвку прямо в зале. — Тебя проклял алкоголь, Невилл, а не Астория, — с безмерной серьёзностью произнёс Рон, налегая на тост. — Не путай зелье с судьбой. — Это уже за гранью, — заключила Лаванда, откусывая булочку, с видом, будто она — официальный арбитр безумия. — Даже по твоим меркам, Невилл. Он опустил глаза, явно обдумывая их слова, но в следующую секунду уже гораздо тише, почти шёпотом добавил: — Но она пахла... розами. И… весной. Как будто заколдованной. — Ох, ради всего Мерлина, — простонала Джинни, запрокидывая голову. — Ему срочно нужно яйцо. И хлеба. И, желательно, легкое заклинание забвения. Гермиона прижала ладонь к губам, скрывая улыбку, которая, несмотря на все старания, всё равно прорывалась наружу. Да, Хогвартс считался школой магии, и, возможно, его главная функция заключалась в передаче знаний, но чаще всего он превращался в арену эмоциональных катастроф, столь абсурдных, что они становились… почти терапевтичными. И как раз в этот момент, с точностью театрального жеста и грацией, будто выверенной заранее, в зал вошли сёстры Гринграсс. Дафна шла впереди - спина прямая, подбородок чуть приподнят, лицо с таким выражением, будто она знает: половина зала сейчас наблюдает за каждым её шагом (и, по правде сказать, так оно и было). Астория - чуть позади, с улыбкой, которая легко могла бы показаться наивной, если бы не лёгкое лукавство в уголках губ. — О, Мерлин, она идёт, она идёт, — прошептал Невилл с ужасом в голосе, вскочив с места, как будто увидел призрака. — Сядь. Прошу тебя, — попытался остановить его Гарри, но усилия оказались тщетны. Он был уже на ногах. — Мисс Гринграсс! — возгласил Невилл, с такой внезапной и неуместной торжественностью, что вся компания за столом невольно вздрогнула. — Астория! Прошу простить меня. За всё. Моё поведение было... необдуманным. Нет - недостойным. Я был пьян, но это не оправдание. Я уважаю вас. Чрезвычайно. И… и я… не должен был... Его голос дрожал - не от страха, а от какого-то странного, благородного самоосуждения, словно он исповедовался не перед девушкой, а перед старинным портретом из Зала предков. Астория, до этого момента продолжавшая спокойно переговариваться с Дафной, слегка приподняла бровь и повернула голову не торопливо, но с тем самым ледяным изяществом, которым, кажется, владели только чистокровные ведьмы, воспитанные для дипломатических балов и семейных интриг. Она окинула его взглядом, в котором угадывалось не столько раздражение, сколько вежливая попытка идентифицировать источник шума. — Простите, что? — спросила она, слегка наклонив голову, как будто он только что обратился к ней на языке гоблинов. Невилл, не сбавляя напора, судорожно сглотнул, но не отступил. — Вчера... — начал он с новой волной убеждённости, — вчера вечером... то есть, когда мы... я имею в виду, мы с вами… Ну, вы понимаете… Мы поцеловались. И я понимаю - вы, возможно, предпочли бы это забыть. Но я не могу - в силу своей совести, морали и уважения к вам - оставить это без извинений. На этом месте Дафна изогнула бровь, но ничего не сказала. Астория же, молча выслушав, перевела взгляд на сестру, словно ища у неё подтверждения того, что происходящее действительно имеет место в реальности, а не является одним из тех сюрреалистических снов, что приходят после неправильного зелья сна. Затем её глаза снова остановились на Невилле. Она медленно наклонила голову, словно вглядывалась в слишком мелкую надпись на этикетке старого флакона. — Норман, да? — произнесла она ласково, с безупречной светской вежливостью. Невилл, как будто внезапно оказавшийся вне времени и пространства, моргнул медленно, растерянно - так, словно его душу по ошибке изгнали из тела и забыли вернуть обратно. — Я… Невилл, — выговорил он наконец, срывающимся голосом. — Невилл Лонгботтом. Астория, чьё внимание, похоже, уже снова ускользало от ситуации, на мгновение задержала на нём взгляд, будто стараясь подогнать лицо под воспоминание. — А, — кивнула она, мягко, но с рассеянной неуверенностью, как человек, которому неудобно признаться, что он понятия не имеет, о чём его собеседник. — Ну… приятно познакомиться ещё раз… И прежде чем он успел вымолвить хоть что-то в ответ - хоть попытку сохранить лицо, хоть невнятное «и мне» - она уже обернулась к сестре и продолжила разговор с тем же лёгким, переливчатым смехом, с которым беседовала до этого, будто прошедший диалог был всего лишь кратким сбоем в ритме её утра. Невилл остался стоять, каменея, как будто его внутренний маятник разом остановился. Гарри молча протянул руку и положил ему на плечо - не утешая, но как старший брат, который знает, что рана всё равно уже нанесена, а бинт в этом случае, разве, что символ. — Ну что, Норман, — произнёс он с едва сдержанной усмешкой. — Теперь ты официально стал частью школьных легенд. — Сожги кольцо, — мрачно посоветовал Рон, не поднимая глаз от своей булочки. Тишина, повисшая над столом, была столь плотной, что казалась почти осязаемой - густой, тягучей, как джем, который случайно пролили на белоснежную скатерть. — О-о-о... — с чувством протянула Джинни, с тем непередаваемым выражением лица, которое обычно появляется у людей, ставших свидетелями крушения чьих-то романтических иллюзий. Она сделала глоток чая. — Вот и сказочке конец. Невилл, обессиленный, медленно опустился на лавку, а потом почти беззвучно приложил лоб к прохладной поверхности стола. — Я… она… мы ведь целовались, — пробормотал он, будто в отчаянной попытке убедить хотя бы сам себя, что это действительно произошло. — Это была бутылочка, Невилл, — проговорила Лаванда с той усталой интонацией, — И это был всего лишь один глоток огневиски. Она поцеловала тебя, потом забыла тебя. Такое случается. Особенно на вечеринках. — Сожги кольцо, — повторил Рон, по-прежнему не отрываясь от своей булочки, словно в ней был спрятан философский смысл происходящего, — пока оно не начало шептать тебе голосом бабушки. Тем временем, в другом конце зала, Гермиона невольно заметила, как Дафна, уходя, едва заметно почти лениво бросила в их сторону взгляд и с лёгкой, почти бесцветной усмешкой скользнула за стол. Астория же, не задерживаясь ни на мгновение в тени недавней сцены, уже оживлённо обсуждала с девушкой из Шармбатона новую мантию - яркую, со вставками из чарующепереливающейся ткани, сверкающей при каждом движении. И всё. Никаких последствий. Никаких разбитых сердец. Хогвартс продолжал жить - день за днём, по своим правилам: чуть трагедии, щепотка комедии, пара капель магии… и море недосказанностей, в которых учишься дышать. Гермиона сидела, сжимая в руках чашку горячего кофе, и взгляд её скользил по залу - неосознанно, лениво. Но то, что она видела, вызывало у неё внутреннюю улыбку, в которой смешались сочувствие, злорадство и лёгкое облегчение. "Похоже, я не одна вчера прошла через неловкость.» Школьный зал напоминал полосу последствий неудачного эксперимента с зельем: лица бледные, глаза потупленные, мантии надеты небрежно, волосы спутаны. Несколько учеников избегали прямых взглядов, словно боялись, что кто-то догадается, что произошло между ними и кем-то ещё. Она заметила девушку из Пуффендуя, которая покраснела до ушей, едва встретилась глазами с парнем из Дурмстранга - и тут же уткнулась в тарелку. Чуть дальше Пэнси Паркинсон разговаривала с подозрительно нарядной выразительностью, а Милисента Бульстроуд одновременно смотрела в потолок и грызла ноготь, как будто пыталась сжечь воспоминания взглядом. "Интересно, сколько ещё тайн откроется сегодня?" Вероятно, не одна парочка пересечётся взглядами в Большом зале. Сама мысль, что её собственная история с Малфоем пусть и пропитанная стыдом, неловкостью и лёгкой паникой не уникальна, на мгновение принесла ей странное облегчение. Всё это - часть школьного безумия, часть общей драмы. Хогвартс редко прощал контроль и ещё реже поощрял предсказуемость. "Вечер как вечер. Просто... с последствиями." Она поднесла чашку к губам, уже собираясь сделать глоток, как вдруг в памяти вспыхнула фраза - чёткая, вырезанная, словно руна в камне: "Символ огня в воздухе. Символ жизни в камне. Символ перехода, скрытого в тьме…" Руны. Она чуть не поперхнулась. — Мерлин, — прошептала она в чашку. Всё, что происходило за последние часы - и коктейль, и Малфой, и эта мучительная утренняя неловкость - полностью вытеснило из её головы главное. Настоящее. Гермиона резко подняла глаза, повернулась к Гарри - тот всё ещё посматривал на Невилла с выражением сочувственно-сдерживаемого веселья. — Гарри, — прошептала она, опуская чашку. Он взглянул на неё - внимательный, моментально серьёзный. — Нам нужно поговорить. Я расшифровала руны. И на этом фоне, где ещё секунду назад царила атмосфера подросткового бедлама и недоеденных булочек, словно зазвучала новая музыка - более тяжёлая, с медленным нарастанием. Потому что впереди уже не глупости и поцелуи. Впереди - драконы. Рон и Джинни, уловив слово "руны", тоже обернулись к ней, Лаванда замерла, не дожёвывая булочку. Все наклонились чуть ближе, образовав плотный полукруг за столом. Гермиона опустила голос до шепота, отчётливого и напряжённого: — Там нет прямых слов. Это образы. Символы. Но всё указывает на одно: первое задание связано с драконами. Молчание за столом стало тяжёлым, плотным, как магический барьер. Даже Рон не съязвил. — С драконами? — переспросила Джинни, хмурясь. — Настоящими? — Скорее всего. — Гермиона кивнула. — В тексте повторяются руны "огонь", "воздух", "испытание", "страж". И есть одна фраза: "огонь дышит сквозь древнее золото". Это очень специфически - почти прямой образ. — Золото? — поднял брови Гарри. — Может, нам нужно будет что-то украсть у дракона? — Или добыть. — Гермиона задумчиво потёрла пальцами виски. — Или пройти мимо. Зависит от типа существа. Но это точно не просто зрелище. Это будет проверка - на смелость, на выносливость, на контроль магии под давлением. — Или на выживание, — мрачно добавил Рон. — Это безумие, — прошептала Лаванда. — Пустить школьников к драконам? — Это Турнир, — напомнил Гарри. — Здесь всё - на грани. — Что ты будешь делать? — тихо спросила Джинни. — Ты расскажешь об этом… кому-то ещё? И вот тогда Гарри, чуть прищурившись, задал вопрос, который, по всей видимости, сдерживал с начала разговора: — Ты… скажешь об этом Малфою? Гермиона не ответила сразу. В её взгляде промелькнуло что-то похожее на раздражение, но не к Гарри - к самой себе. Затем она опустила глаза и спокойно произнесла: — Скорее всего, да. — Почему? — тут же вмешался Рон. — Зачем вообще... — Потому что я его помощница, — перебила она. — Назначенная. Официально. Турнир этого требует. Я не могу позволить себе играть в игры, когда на кону чья-то жизнь. — Даже если это Малфой? — голос Рона был резким. — Даже если, — спокойно повторила Гермиона. — Я не обязана его любить. Но обязана быть справедливой. Она встретилась взглядом с Гарри. Он ничего не сказал — только кивнул. Одним, коротким движением, в котором читалось: он понял. Их разговор рассыпался, растворившись в шуме зала - как тайное письмо, пущенное в реку. Но в их взглядах осталась тяжесть того, что им теперь предстояло держать в уме. Драконы приближались. Гермиона шла вдоль двора, упрямо сжав губы, как будто этим движением могла защитить себя от мысли, которая с каждым шагом становилась всё громче и противнее: "Я иду к Малфою. Добровольно. С сообщением, которое может спасти ему жизнь.» Ноги сами выбирали маршрут, сердце било ровно, почти демонстративно спокойно, но внутри всё кипело так, будто в ней всё ещё бурлил тот самый коктейль, который она пообещала себе никогда больше не пить. Впервые за долгое время - а может, и вообще впервые - Гермиона Грейнджер чувствовала, что не знает, как правильно держать голову. Она ненавидела этот момент. Ненавидела его за необходимость. За правильность. За то, что знала: поступает честно. И за то, что это - Малфой. Гермиона двигалась по лужайке, что простиралась перед поездом Торнкрофта, словно в её привычной походке появилась невидимая, но ощутимая тяжесть, та самая, которая не позволяет идти прямо, не позволяет держать подбородок высоко, как она привыкла делать всегда, с той упрямой, сухой уверенностью, что выковывалась годами и которую она считала неотъемлемой частью себя - а сейчас… сейчас всё это словно расползлось по швам, оставив после себя только вязкое, противное ощущение чужеродности в собственной коже. Она не просто шла к Малфою. Она шла - и всё внутри неё сжималось от острого, липкого, неотвязного стыда, который разливался по венам сильнее любого зелья, оставляя после себя глухое жжение в груди и мерзкое предчувствие того, что ей придётся смотреть в глаза человеку, при ком вчера она позволила себе… слишком многое. Позволила себе забыть, кто он. Забыть, кто она. Позволила себе забыть всё, кроме его руки и тяжёлого, почти осязаемого воздуха между ними. Она не знала теперь, как с ним разговаривать. Не знала, какой тон выбрать, чтобы в нём не дрогнула нотка вчерашнего… чего? Слабости? Желания? Отчаянного, глупого самообмана? Она и сама не могла дать честного ответа и это раздражало её едва ли не больше самого Малфоя. Но что пугало её по-настоящему - так это мысль о том, что хуже его возможной насмешки, хуже колкости, хуже привычного ледяного высокомерия, будет его молчание. Тот холодный, нечитаемый взгляд, под которым она вдруг ощутит себя кем-то чужим, кем-то меньшим. И в этом было бы самое страшное. Потому что она больше не могла позволить себе дрогнуть. Потому что вчера она уже дрогнула. Гермиона шла, и каждый её шаг отдавался в висках, как удар по струнной арфе, разрывающей тишину на части. Всё в ней хотелось остаться там, в зале, за книгами, за тетрадями, где всё понятно и чётко, где алгоритм действий прописан и зафиксирован. Но долг, который она слишком хорошо знала наизусть, требовал от неё идти вперёд. Потому что она - помощница чемпиона. Потому что информация о драконах - важнее, чем её личный, глупый, неуместный стыд. Потому что если она даст себе слабину сейчас - не Малфой проиграет. Она. Поезд Торнкрофта парил над лужайкой Хогвартса, как тёмное, самодовольное облако, отгородившее себе кусок пространства, который не нуждался ни в табличках, ни в заклинаниях охраны. Всякий, кто имел хоть каплю здравого смысла или инстинкта самосохранения, понимал: сюда не заходят просто так. Это была их территория. Их правила. Их взгляды. И даже сам воздух здесь казался гуще, тише, тяжелее, чем в остальном Хогвартсе. Гермиона обошла почти весь состав, с каждым шагом всё больше чувствуя, как её собственные внутренности стягиваются в узел, а уверенность, которой она старательно прикрывалась утром, постепенно истончается, словно ткань, проеденная временем. Малфоя нигде не было. На открытых площадках ни следа. Во дворе Хогвартса - пусто. И тогда, почти на грани того, чтобы проклясть всю эту ситуацию, она вышла к западной стороне поезда и, разумеется, там они и были. Перед ней стояли несколько студентов Торнкрофта. Ни одного знакомого лица. Ни одного имени, которое она могла бы вспомнить. Только обтекаемые силуэты, идеальные мантии, лица с выражением ленивого презрения и равнодушия, как будто она вторглась туда, где её не должно было быть по умолчанию. И этот холод, пронизывающий каждый взгляд, давил на неё сильнее, чем бы она признала вслух. Слизеринцы были предсказуемы в своих оскорблениях и театральности. А эти… Эти смотрели так, будто она для них - насекомое, случайно заползшее в их оранжерею. — Ищешь кого-то, Хогвартская мисс? — произнёс один из них, светловолосый, с идеально выглаженной мантий и выражением лица, будто он только что сошёл с обложки журнала о чистокровных династиях. Он не представился. И она не собиралась спрашивать. — Я ищу Малфоя, — ровно сказала Гермиона, стараясь держать голос спокойно, несмотря на то, как сильно её внутренности сжимались. Парень чуть склонил голову набок, как бы изучая её с любопытством биолога, разглядывающего непонятное существо под микроскопом. — Внутри. Его купе. — Он кивнул в сторону ближайшего вагона. И, уже тише, с ленивой вкрадчивостью добавил: — Если, конечно… осмелишься войти. И в его тоне прозвучала ровно та интонация, от которой ей захотелось сжать кулаки. Как будто он уже знал, что для неё эта дверь - не просто дверь. Что её дрожащий стыд и непрошеные воспоминания о вчерашнем не дадут ей шагнуть так просто, без последствий. Что она… дрогнет. Гермиона застыла. Губы пересохли. Она чувствовала, как взгляды этих чужих, безымянных для неё студентов скользят по ней, оценивая, раздевая, взвешивая и почти что записывая в свои списки ненужных. И, заставляя себя не отвести взгляда, она всё-таки произнесла голосом, который предательски дрожал на первом слове, прежде чем она взяла его под контроль: — А где... где его купе? Как... туда попасть? Парень с ледяными глазами не сразу ответил. Он молчал чуть дольше, чем позволяла вежливость, оставляя это молчание висеть между ними тяжёлой, обволакивающей паузой. И лишь когда она уже почти подумала, что он её проигнорирует, он медленно расправил плечи, оттолкнулся от стены вагона и, глядя на неё с ленивой снисходительностью, будто сделал над собой одолжение, произнёс: — Пожалуй... провожу. Он обернулся, не дожидаясь её ответа. И Гермиона почувствовала, что у неё нет выбора - она должна идти за ним. Должна даже если всё её нутро кричит «не делай этого». Она не дала себе времени на размышления и шагнула следом. Когда она переступила порог вагона, её будто окатило другой реальностью. Поезд Торнкрофта внутри был не просто роскошным - он был показной, холодной, аристократической демонстрацией всего, чего Гермиона всегда презирала и одновременно против воли не могла не признать красивым. Полы - отполированное до зеркального блеска красное дерево, по которому не смели ступать в грязной обуви. Потолки были высокие, расписанные заколдованными фресками, где фигуры и драконы двигались. Золочёные инкрустации на стенах отражали мягкий, тёплый свет. Здесь всё говорило о старой крови, о деньгах, о закрытости мира, в котором для неё не было и не могло быть места. Ткань кресел были того оттенка синего, который Гермиона однажды видела в роскошных книгах про королевские династии. А воздух… Воздух был свежим, чистым, но пропитанным какой-то тяжёлой смесью дорогого табака, специй и ледяного ментола. И даже сами стены казались... смотрящими. Наблюдающими. Приглушённый шёпот бесшумных чар делал тишину ещё плотнее. Каждый её шаг отдавался глухо, как будто сам поезд не желал слышать её шагов. Парень шёл впереди, не оборачиваясь, не потрудившись даже назвать себя. И только у одной из дверей, украшенной тонкой вязью рун и гербами старых чистокровных домов, он остановился и, не смотря на неё, бросил с тем самым ленивым, вымученно-равнодушным тоном: — Здесь. Чемпионское купе Малфоя. — Дверь откроется, если... — он чуть улыбнулся, — если он захочет вас впустить. И замолчал, оставив её одну перед тяжёлой, холодной, как сам Драко, дверью, которая больше походила на стену, чем на что-то, что можно просто толкнуть и войти. Стояла перед купе, высокомерно глухой, без единой трещины, без ручки, без намёка на то, что за ней скрывается что-то человеческое, рука её зависла в воздухе, так и не дотронувшись до поверхности. Гермиона ощущала, как дрожит в пальцах неуверенность, с которой она так давно разучилась мириться. И сейчас - стоя в этом хрустальном, надменно безупречном коридоре, в этом поезде, который сам по себе был воплощением её антипатии к чистокровной демонстративности, она впервые задала себе вопрос, который должен был прийти раньше: "Зачем я вообще решила, что этот разговор требует личной встречи? Почему, черт возьми, не сделала это через часы." Ответ был где-то на поверхности, но она сознательно избегала его. Слишком личный. Слишком... неприятный. И как бы в подтверждение её мысли, она машинально скользнула взглядом к своему запястью - к тем самым часам, которые до вчерашнего вечера светились, тревожили, требовали внимания. Сегодня - тишина. Холодное, пустое чёрное стекло, без намёка на цвет. И в этом молчании она почти физически почувствовала: "Малфой сегодня снял их." И почему-то эта мысль кольнула сильнее, чем все его потенциальные язвительные фразы вместе взятые. Она всё ещё стояла, глядя на дверь, с глупо зависшей рукой, не способной решиться на последний шаг. И, быть может, стояла бы ещё минуту, две, три - если бы не вмешался кто-то третий. Тяжёлые шаги прозвучали у неё за спиной, как барабанная дробь. Она не успела даже обернуться, как мимо неё прошёл ещё один ученик Торнкрофта - крупный, широкоплечий, с неопрятной бородой, в мантии, что больше напоминала военный плащ. Он даже не посмотрел на неё. Не удостоил вниманием. Просто, проходя мимо, со всей силы, без всякой церемонии стукнул костяшками по двери, так что звук ударил по её ушам, будто расколол всю эту хрустальную тишину пополам: — Драко! К тебе пришли! — крикнул он громко, насмешливо, беззастенчиво, и не остановившись ни на секунду, продолжил свой путь дальше по коридору. Гермиона осталась стоять, остолбенев. С раскрытым ртом, с опущенной рукой, с таким выражением лица, словно её вытолкнули на сцену без подготовки и без реплик. Она и представить не могла, что кто-то здесь осмелится сделать... это. Грубо. По-человечески. По-хогвартски. И этот момент, наверное, был самым абсурдным за весь день. Дверь распахнулась внезапно, резко, будто Малфой открыл её с излишней резкостью нарочно, чтобы подчеркнуть: его время не предназначено для посторонних. Он появился в проёме, высокий, безупречно собранный, в тёмной, дорогой рубашке, которая смотрелась так идеально, что Гермионе даже стало неловко за свою мятую одежду. — Грейнджер, — произнёс он холодно, без тени улыбки или узнавания, будто она была для него сейчас таким же чужим раздражающим фактором, как назойливый гном-почтальон, — ты заблудилась? Или у тебя, как обычно, невероятно срочное дело, не терпящее ни секунды промедления? Его голос, ленивый и выверенно равнодушный, резал острее любого сарказма. Он не смотрел на неё как на девушку, с которой делил ту ночь странного, пульсирующего, непрошеного сближения. Он смотрел, как смотрел бы на первокурсника с грязными ботинками, осмелившегося ступить на паркет Торнкрофта. Гермиона замерла. И ощутила себя именно той жалкой, чужой, ненужной, неправильной, как грязное пятно на безупречно белой мантии. И внутри всё сжалось, болезненно и мерзко, но она заставила себя выдохнуть. — У меня к тебе дело, — произнесла она, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул на втором слове. Малфой, не выказывая ни малейшего интереса, прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди, а его лицо оставалось тем же пустым холстом аристократической невозмутимости. — Могла бы отправить послание через часы, ради этого ведь ты и колдовала, или ты на этот раз решила испытать моё гостеприимство? Он говорил спокойно, даже без насмешки. И это было хуже. — Я могла бы написать, — с усилием выговорила она, — но решила, что это нужно сказать лично. По поводу Турнира. Он криво усмехнулся, словно она только что озвучила очевидное. — Заходи, раз уж нарушила границы. Он лениво развернулся и ушёл вглубь своего купе, даже не обернувшись проверить, последует ли она за ним. И Гермиона, сжав зубы до боли, шагнула вперёд. Дверь закрылась за ней с мягким, почти шелковым щелчком и комната встретила её гулкой, обволакивающей роскошью, и первым ударило в нос не что-то конкретное, а общий запах комнаты - дорогой, терпкий, с нотами тёмной древесины, чёрного чая и чего-то неизбежно мужского, но не кричащего, а тонкого и выдержанного, как запах старого огневиски. Это была не комната. Это был личный тронный зал Малфоя. Каждая деталь кричала о его происхождении, о власти, о презрении к чужим. Комната была не просто роскошной, а вызывающе элитарной. Каждая деталь в ней говорила не столько о богатстве, сколько о той безупречной, ледяной аристократической манере, с которой демонстрируют своё превосходство без единого слова. Тёмные панели редкого дерева обрамляли стены, каждая инкрустирована затейливыми серебряными нитями, превращающими даже безмолвную древесину в произведение искусства. Никаких лишних вещей. Никакого хаоса. На полу - ковёр, сотканный вручную, с узорами, которые Гермиона узнала как старинные символы благородных домов. Кровать - не кровать, а целое королевское ложе с высоким, почти театральным изголовьем, обтянутым чёрным бархатом, и идеально сложенными, как на выставке, подушками. Даже простыни здесь выглядели как-то слишком... приглашающе-безупречно. У окна стояло массивное кресло с высокой спинкой, в котором, как она подозревала, Малфой любил сидеть, наблюдая за Хогвартсом, будто за шахматной доской, размышляя, какой фигурой пожертвовать следующей. На столе ни пылинки, ни лишнего пергамента. Только хрустальный графин с водой, два бокала и толстая кожаная книга с золотым тиснением, которую он, вероятно, читал перед её приходом. Весь интерьер был выдержан в тёмных, глубоких тонах - графит, чёрное дерево, оттенки тёмно-зелёного. И Гермиона ощутила себя в этом пространстве, как чужеродное пятно. Как неуместное, слишком яркое, слишком живое существо среди всего этого идеально выверенного холода и достоинства. Ей казалось, что даже стены смотрят на неё с презрением. — Грейнджер... — голос Малфоя прозвучал с ленивой холодностью, разбивая её заторможенность. Он сидел в кресле у окна, сложив руки на подлокотниках, и смотрел на неё, как смотрят на школьницу, которая забрела в учительскую без разрешения. — Я понимаю, что для тебя это экзотический опыт — его голос был мягким, вкрадчивым, но за ним сквозила откровенная насмешка. — Но... у меня нет времени любоваться твоими реакциями. Гермиона сжала в пальцах лист с рунами, чувствуя, как пот со лба стекает по виску, но не вытирая - будто сейчас любое движение, любая лишняя эмоция могла дать ему лишнюю пищу для яда. Она собралась, выровняла спину и с трудом, но всё-таки проглотила свой стыд и обиду. — Руны... — её голос всё-таки дрогнул, но она заставила себя говорить чётко, почти по-военному отрывисто, — однозначно указывают на драконов. Первое задание связано с ними. Ты должен знать… Поэтому я пришла предупредить. Она ждала реакции. Ждала хоть тени удивления, намёка на уважение за проделанную работу. Но Малфой лишь медленно повернулся к ней, его лицо оставалось безупречно ледяным, как маска, застывшая в ленивом безразличии. — Я знаю, — произнёс он ровно. Словно это было не откровение, а скучная сводка новостей, которую он уже читал на завтрак. У Гермионы перехватило дыхание. Слова повисли в горле, обжигая, как перекипевший чай. — Ты… Ты знал? Знал и… Даже не удосужился рассказать? — её голос стал опасно высоким, напряжённым, как натянутая струна, готовая лопнуть. Малфой с лёгкой усталостью откинулся в кресле, сцепил пальцы на груди и произнёс, будто объясняя истину, понятную любому ребёнку: — А с чего ты решила, Грейнджер, что я тебе что-то должен? Его голос, его взгляд - всё в нём было оскорбительно неторопливым. Он наслаждался её возмущением. И это было хуже любого оскорбления. — Ты тратила свои ночи на эти руны? Прекрасно. Это делает тебя... занятой. Но не делает меня твоим должником. Он позволил себе паузу, как будто смаковал её реакцию. — К тому же... — он лениво перелистнул какой-то пергамент на столике, не глядя на неё, — ты расшифровала лишь часть. Драконы - полдела. А вот где именно будет проходить задание… Хочешь похвалы за полдела? Гермиона побелела от злости. Он усмехнулся, заметив это. — Я... знаю. Ты - нет. Он произнёс это так, будто между ними была пропасть. И она была где-то внизу. — Забавно, что тебя называют умнейшей ведьмой столетия, — лениво продолжил он. — Видимо, столетие выдалось... посредственным. У Гермионы пересохло в горле. Она не помнила, когда в последний раз кто-то выбивал из неё почву так... ловко. И так больно. — Лучше бы ты, Грейнджер, — он склонился чуть вперёд, и голос его стал тише, почти шёпотом, но от этого слова звучали только злее, — лучше бы ты приготовилась. Скоро всё станет... понятнее. И тогда тебе не придётся мучить себя рунами. — Малфой… - прошипела она. - Ты… ты мерзавец. Он откинулся обратно, безразлично махнул рукой к двери, как король, отпускающий слугу: — Это ты поняла быстрее, чем руны, Грейнджер. Вольна быть свободной. Гермиона поднялась. Медленно. Каждое движение давалось с трудом, как будто сама гравитация в этом поезде была сильнее. Всё внутри неё горело от унижения. От ярости. От стыда, который разливался под кожей и заполнял всё до последней капли. Он раздавил её. Легко. Безжалостно. Как будто ей и не стоило вообще пытаться. Она дошла до двери, остановилась. Голос вырвался почти сам по себе, глухо, с надтреском: — А я, глупая, подумала, что стоит…Забудь. Дверь закрылась за ней с шелестом. Спина её была выпрямлена, подбородок поднят, будто она всё ещё держала позицию… Но пальцы сжимались так, будто только этим зажатием она могла удержать свою последнюю гордость, не дать ей рассыпаться прямо там, у его ног. Гермиона на мгновение застыла на нижней ступеньке вагона поезда, словно всё ещё не веря, что действительно вышла. Ее встретил проливной дождь и когда она подняла голову и в тот же миг ей на лицо обрушились капли дождя, размывая всё: макияж, остатки тепла в щеках, воспоминания о разговоре. Дождь хлестал безжалостно, как будто сам Хогвартс пытался стереть её глупость вместе с оставшимися крупицами гордости. Она сделала шаг вперёд. Земля под ногами расползалась липкой кашей, и каждый шаг был как насмешка. "Глупая…" Это слово звучало в голове так отчётливо, что она сжала кулаки. "Что ты вообще надеялась услышать? Что он скажет "спасибо"? Смешно." Гермиона вытерла лицо рукавом мантии, но дождь всё равно был сильнее. Её рука машинально скользнула по запястью, там, где были её часы. Быстро сняв и спрятав их в карман мантии, она решила, что не даст ему увидеть ее уязвимость. Она ускорила шаг, будто пыталась сбежать не столько от дождя, сколько от самой себя и этого глупого, мучительного вечера. Она шла, не разбирая дороги, и даже не замечала, как мантия прилипает к ногам, как туфли тонут в грязи. "Идеальный конец идеального дня", — мелькнула у неё мысль, сухая и обжигающая. В последние дни она почти не выходила из библиотеки. Всё своё свободное время и даже то, которое следовало бы потратить на сон или обязанности старосты, она упрямо и с маниакальным упорством посвящала изучению всего, что касалось драконов. Их видов, повадок, особенностей дыхания, защиты, заклинаний, которые могли хотя бы ненадолго сдержать пламя. Она листала старинные пергаменты, сверялась и пыталась выцепить хотя бы малейший намёк на то, где и как Министерство могло организовать задание, но... все пути вели в туман. Теперь она гадала, что он имел в виду, когда говорил про локацию. Слова "Скоро узнаешь" звенели в её голове, как вызов. Ирония судьбы была в том, что в этих поисках ей приходилось всё чаще сидеть с Гарри и Пэнси Паркинсон… Их странное, нервное сотрудничество. Паркинсон приходила под тем же предлогом - искать, перебирать, зачеркивать, спорить. А Гермиона оказывалась втянутой в их перепалки - сначала мимолётно, затем почти по необходимости, ведь библиотека была не резиновой, а столы с нужной литературой - на вес золота. И ей приходилось сидеть с ними бок о бок, слушать их колкости, наблюдать, бесконечные перебранки Гарри с Пэнси, ставшие теперь почти фоновым шумом вечера. Гермиона старалась отгородиться от них как могла, сосредотачиваясь на блеклых строках, но их пикировки всё равно проникали под кожу, как занозы. — Всё-таки вы, слизеринцы, слишком любите всё усложнять, — Гарри покачал головой, уставившись на таблицу с тактикой боя. — А вы, гриффиндорцы, любите всё портить, — мгновенно парировала Пэнси, склонившись над пергаментом так, будто готова была укусить его за шиворот. Гермиона хмыкнула, не отрываясь от своих записей: — А я люблю тишину. Можете попробовать подарить мне её хотя бы на пять минут? — Сомневаюсь, — одновременно, без паузы, ответили оба. Она тяжело вздохнула, машинально подчеркивая руны, понимая, что просить их о тишине - всё равно что просить дракона не дышать огнём. Гермиона почти привыкла к этим сценам. Почти. Но всё равно каждый раз ощущала, что чужая роль в этом спектакле ей претит. С того дня с Малфоем она не надевала часы. И не подходила к окну. "Никогда больше." Она словно установила внутри себя чёткое, непроницаемое правило: Больше никаких слабостей. Никаких глупых иллюзий о том, что в каждом есть хорошие стороны. Не во всех. У Драко Малфоя - точно нет. Он показал ей это ясно и безжалостно. И она запомнила. Запомнила лучше, чем руны. В Большом зале стоял привычный шум - гул голосов, звон столовых приборов, шорох мантий и ленивые разговоры о предстоящем Турнире. Но Гермиона всё равно чувствовала, что этот шум словно бы приглушён невидимой пеленой. Она вошла одной из последних, стараясь слиться с потоком учеников, спрятаться за их спины, за чужие разговоры, за обыденность, которая сегодня казалась ей чем-то из другого, спокойного мира. Её взгляд на мгновение зацепился за фигуру Министра Магии, который в этот вечер лично удостоил Хогвартс своим присутствием, сидя рядом с Дамблдором за преподавательским столом. Сухой, строгий, непроницаемый, он словно сам был воплощением Министерских протоколов и решений, лишённых лица и эмоций. Гермиона почувствовала, как в груди сжалось. Она знала - такие визиты никогда не бывают случайными. Тихо, стараясь не привлекать к себе внимания, она опустилась на скамью рядом с Джинни. Та, будто прочитав её состояние без слов, протянула ей тыквенный сок. — На тебе лица нет, — тихо сказала Джинни, нахмурившись. — Все хорошо? Гермиона лишь покачала головой, отпив сок, который показался ей пресным, безвкусным, как и всё, что сейчас происходило вокруг. — Да, — выдохнула она, хотя внутри всё кричало обратное. Она не хотела говорить. У нее не было сил делиться всем и возвращать себя и свои мысли на тот самый промежуток времени. И именно в этот момент Дамблдор поднялся, и весь зал постепенно стих, голоса гасли, как пламя свечей, когда дуют со всех сторон. Гермиона выпрямилась, глядя вперёд. — Друзья мои, — начал Дамблдор, мягко, но с той ноткой, которую знали все, кто хоть раз слышал его важные речи, — Турнир вступает в новую фазу. И как всегда - в такие моменты наступает время решений, которые важнее отдельных желаний или страхов. Сегодня с нами Министр Магии. Он чуть склонился в сторону Министра, и по залу пробежал еле заметный шорох. Министр встал и коротко кивнул в сторону собравшихся и без лишних вступлений начал: — Министерство, учитывая особенности безопасности и инфраструктуры, приняло решение. Все основные этапы Турнира будут проведены на территории Академии Торнкрофт. Зал не взорвался. Нет. Он как будто захлебнулся воздухом. И только после глухой паузы послышался рваный шёпот, переходящий в явное возмущение. — Торнкрофт?! — Они издеваются? Гермиона услышала, как кто-то за столом Гриффиндора с глухим стоном сказал: — Ну всё. Похоже, турнир уже проигран. Даже начинать смысла нет. — Да они нас там просто сожрут, — бросил кто-то третий. Гарри, сидевший молча, мрачно вглядывался в Министра, а потом в Дамблдора. И только Гермиона сидела тихо, будто в стеклянной оболочке, не слыша их реплик. Малфой знал. Он знал всё. Он даже не посчитал нужным намекнуть. Потому что для него это не было новостью. Это была игра. И она, Гермиона Грейнджер, была лишь фигурой на чужой доске, которая думала, что умеет читать правила. Дамблдор уступил слово Макгонагалл. — Помощники чемпионов, — её голос прозвучал с привычной прямотой, но в нём всё-таки сквозила тень тревоги, — отправятся с ними и будут сопровождать чемпионов в Торнкрофт. Это официальный приказ. Списки утверждены. Утром вас ожидает общий сбор и подготовка к переезду. — Потрясающе, — сквозь зубы выдохнул Джинни. — В их мире даже чай, небось, с ядом, — буркнул Рон, — а ваши спальни, наверное, будут в подвалах. Гермиона не ответила. Она смотрела вперёд, но видела только собственные мысли. Она не собиралась быть фигурой в чьей-то игре. Не собиралась позволить Малфою снова ставить её в позицию, где он диктует правила. Но… Глубоко внутри она знала: она проиграла ещё до того, как они сели за эту партию. "И теперь придётся учиться играть по его правилам." Ужин, несмотря на множество недоеденных блюд и приглушённый шум разрозненных разговоров, закончился гораздо быстрее обычного. Казалось, даже еда в Большом зале впитала атмосферу тревожного ожидания и растерянности. Ученики расходились по группам, перешёптывались, бросали друг другу взгляды, полные вопросов, на которые никто пока не знал ответов. Гермиона машинально поднялась, как только Макгонагалл жестом подозвала старост к себе. Она подошла вместе с Невиллом, Тео и Пэнси, которые, как и она, выглядели напряжёнными - но по-разному. Тео хранил каменную маску, Пэнси раздражённо закатывала глаза на каждую деталь, Невилл явно чувствовал себя неуютно. Макгонагалл держала в руках аккуратный пергамент, в котором, как догадалась Гермиона, и был их приговор. — Слушайте внимательно, — начала Макгонагалл сухо, без лишних предисловий. — Списки утверждены Министерством и организаторами Турнира. Все помощники чемпионов по списку и без права замены отправляются в Торнкрофт завтра утром. Вам не требуется согласие родителей, поскольку всем есть восемнадцать и это входит в рамки обязательной программы сопровождения. Она передала Гермионе список. Та развернула его и увидела свои опасения, зафиксированные официальной пергаментной рукой. — Все четверо завтра в семь утра должны быть на северной лужайке, у поезда академии Торнкрофт. Транспортное средство - единственный способ попасть в школу. Она находится под особой защитой и держится в строжайшей тайне. — Голос Макгонагалл был как всегда чётким, но даже в нём Гермиона уловила напряжённую нотку. — С вами поедет профессор Дамблдор. По прибытии проведет полный инструктаж. Гермиона лишь кивнула, но Пэнси, сложив руки на груди, недовольно процедила: — А что с остальными? Или Хогвартс лишается поддержки? — Временно, — ответила Макгонагалл, не меняя ни тона, ни выражения лица. — Делегации Хогвартса будут приезжать в Торнкрофт позже, после того как все ученики получат разрешение от родителей на посещение территории во время проведения Турнира. Приезжать будут группами по десять учеников за раз, сделала она акцент, — для того, чтобы поддержать мистера Поттера и... поднять дух школы. Она помолчала, будто давая весомости своим словам. — На время Турнира... Торнкрофт станет для вас новым домом. Последнее слово прозвучало особенно тяжело. Так, будто за ним стояло всё, о чём никто из присутствующих не осмеливался сейчас думать: стены чужой школы, чужие порядки, чужие лица... И - Малфой. Для Гермионы это звучало именно так. — Вот и всё, — подытожила Макгонагалл. — Подготовьте личные вещи. Завтра вам предстоит... долгая дорога. Пэнси резко выдохнула, скрутив пергамент в руках так, что он почти хрустнул. — Долгая дорога в пасть зверя, — пробормотала она, и впервые Гермиона подумала, что, возможно, Пэнси Паркинсон знает о Торнкрофте больше, чем кажется. Невилл сглотнул. — Хоть бы я не забыл что-то важное... — прошептал он Гермионе. Когда старосты уже начали расходиться, Гермиона, чувствуя, что Макгонагалл смотрит именно на неё, остановилась, позволив себе остаться последней. Профессор стояла неподвижно, но в её лице было то редкое напряжение, которое Гермиона видела всего несколько раз и каждый из них запомнился ей надолго. Макгонагалл дождалась, пока зал опустеет настолько, что их почти не слышно будет за шепотом свечей. — Мисс Грейнджер, — её голос прозвучал негромко, но каждый слог словно был пропитан тяжестью чего-то... большего, чем просто приказ. — Я хотела, чтобы вы услышали это от меня первой. То, что вам позволено ехать в Торнкрофт... — она сделала паузу, глядя в глаза Гермионе. — Это... исключение. Гермиона вздрогнула. Сердце застучало гулко. — Вы будете первой магглорожденной, которая пересечёт порог этой школы, — продолжила Макгонагалл почти шёпотом. — На время Турнира... руководство Торнкрофта согласилось временно снять старинные защитные чары против магглорожденных. Только для вас. Больше - никого. Она помолчала. Потом медленно, будто боялась, что кто-то подслушает: — И я хочу, чтобы вы помнили, мисс Грейнджер... Торнкрофт - не Хогвартс. Его стены... хранят куда более старые и... чужие нам тайны. И мы не знаем, какие законы до сих пор действуют внутри них, даже если они выглядят гостеприимно. Будьте осторожны. Не ходите одна. Держитесь ближе к своим. — В её голосе появилась та редкая, но настоящая забота, которая делала Макгонагалл не просто строгой, но и пугающе человечной. Гермиона сглотнула. — Я... поняла, профессор, — тихо ответила она. Макгонагалл кивнула, посмотрела на неё пристально, но мягко. Потом сказала почти шёпотом: — Я знаю, что вы сильная, мисс Грейнджер. Но, возможно, в этом случае... даже вы предпочтёте не быть героем в одиночку. Гермиона кивнула, опуская взгляд, будто эта фраза резонировала куда глубже, чем она хотела себе признаться. И когда она вышла из Большого зала, ей казалось, что стены Хогвартса смотрят ей в спину, как старые друзья, провожающие в чужую страну, из которой... не все возвращаются прежними. Гермиона посмотрела на список в руках, не видя слов. Всё уже давно написано. И решено. Она едет в Торнкрофт.