Красный

Звук захлопнувшейся за ней двери прозвучал слишком резко, неожиданно громко, почти как вызов, как последнее, отчаянное слово в споре, где победителей не бывает, где всё сказанное разлетается в воздухе без смысла, или, быть может, дело было не в самом звуке, а в том, что снаружи воздух показался слишком живым, слишком плотным и колким после той вязкой, словно водной, глухой тишины, где мгновением раньше всё ещё пульсировало напряжением, сдержанным до предела; и теперь этот хлопок, расколовший пространство, разлетелся о стены, срикошетил, как разряд, и оставил в груди, под рёбрами — сжатый ком, будто отклик, будто сердце инстинктивно сжалось, не выдержав, не приняв происходящее. Гермиона не могла остановиться, не потому, что не хотела, а потому что физически не могла: в теле всё ещё пульсировало напряжение, будто остаточный ток пробегал по нервам; руки дрожали едва уловимо той самой дрожью, которая остаётся после вспышки раздражения, после ситуации, в которой, казалось бы, ты не совершила ничего плохого, не сделала ни одного неправильного шага, но всё равно чувствуешь вину, смазанную и расползающуюся, просто потому, что что-то пошло не так, не туда, не так, как ты себе представляла. Она ходила по его спальне кругами, бессмысленно, отчаянно стараясь растрясти из себя это состояние — как стряхивают воду с пальцев, как отгоняют сон, как выгоняют из тела что-то ядовитое — злость, обиду, растерянность, всё то, что навалилось и никак не уходило. Наконец, остановившись у окна, она просто застыла, уставившись в мутное стекло, даже не пытаясь разглядеть, что за ним, — потому что взгляд, потерявший фокус, застрял где-то между отражением и внутренней болью, между внешним миром и её напряжённым, дрожащим изнутри сознанием. "Что это было? Что, чёрт побери, это вообще было?" Гермиона не могла понять, почему с ним всегда так, как будто каждый раз, когда между ними, в этих зыбких, едва оформленных границах общения, начинает зарождаться нечто отдалённо напоминающее дружбу, или, если не дружбу, то хотя бы простое, человеческое тепло — пусть даже неловкое, напряжённое, сдержанное, — он словно по команде разрушает всё до основания, словно отталкивает это хрупкое приближение одним движением плеча, одним резким взглядом, этим тоном, от которого мороз по коже, этим выражением лица, в котором нет интереса — только ледяная, немигающая отстранённость, как отказ, произнесённый без слов, но услышанный каждым нервом. Она не понимала. И именно это — это незнание, эта невозможность докопаться до причин, до логики, до хоть до какого-то объяснения, выводило её из себя ещё сильнее, сильнее, чем сама сцена, чем его молчание, чем его отстранённость. Это было похоже на безумие — как если бы ты стояла в комнате с закрытыми окнами, а сквозняк продолжал трепать волосы, и ты не знала, откуда он. Он ведь просто стоял в этом своём напряжённом, колючем молчании, которое, вопреки всему, звучало оглушительно — и её внутренность отзывалась на него так, словно он крикнул ей в лицо, срывая голос, словно обрушил на неё шквал из холода и тишины одновременно. То, что чувствовала Гермиона не было обычным раздражением — нет, с этим она справлялась. Она знала, каково ненавидеть. Знала, каково презирать — и быть презираемой. Но с ним всё иначе. Всё — как под кожей. Слишком лично. Слишком остро. Слишком глубоко. Он доводил её до точки кипения, до предельной усталости, до той внутренней истерики, когда ты хочешь разрыдаться или закричать, ударить, выбежать из комнаты, уйти прочь — куда угодно, лишь бы не здесь — но вместо этого стоишь, не двигаясь, потому что тело отказалось подчиняться, потому что пересохло горло, потому что всё внутри забилось в тупик, и снова, в который раз, ты не понимаешь — что вообще произошло. Она вспоминала, как он стоял в воде — по щиколотку, не двигаясь, с напряжённой спиной, с руками, сжатыми почти в кулаки, будто сдерживая что-то внутри себя, и этот его взгляд... он прожигал её, пробивал до самых глубин, и всё ещё ощущался на коже, под рёбрами, между лопаток. Его глаза лишённые тепла, но оттого ещё страшнее — потому что настоящие. Потому что он смотрел, и в этом взгляде было что-то о ней. Ей хотелось, чтобы он перестал. Просто перестал смотреть. Перестал проникать в неё этим безмолвным вниманием, если потом всё, как всегда, обрывается: молчание, закрытые двери, уход в свою ледяную, недоступную вселенную, где ей нет места, даже в роли врага. Потому что врагам хотя бы бросают слова. А ей — даже взгляда слишком много. Ей было противно — по-настоящему, физически противно — от того, что она снова ждёт, что внутри неё всё ещё теплит надежда, слабая, почти незаметная, но живучая, как сорняк, — на объяснение, на хоть какое-то слово, на крошечный жест, способный дать смысл всей этой ситуации. Она сжала зубы так сильно, что в висках отозвалась пульсацией — чтобы не закричать, чтобы не выдохнуть вслух всё, что копилось, горело, требовало выхода. Пальцы дрожали, не заметно со стороны, но она чувствовала это дрожание в каждом суставе, как внутреннее землетрясение. И больше всего на свете — сильнее, чем понять— ей хотелось просто уйти. Уйти, исчезнуть, раствориться, стереть себя из этой комнаты, из этого вечного, повторяющегося сценария, где всё давно стало непереносимым. Уйти не только от него — от всего: от себя в этой ситуации, от той версии Гермионы, которая всё ещё что-то ждёт, цепляется, анализирует, надеется, держится. Просто исчезнуть. Раствориться, как пар в воздухе. Стать ничем. «Каникулы. Мерлин, как же я жду эти каникулы." Впервые в жизни она ждала каникул, как ждут спасения, как последнего островка, где можно спрятаться от самой себя. Не ради тишины — хотя тишина тоже соблазнительна. Не ради покоя — хотя и он кажется недостижимым. Не потому, что хочется отдохнуть, не потому, что заскучала по дому или по родителям, А ради одной-единственной вещи: не видеть его. Не чувствовать это постоянное, изматывающее, тяжёлое присутствие, не сканировать его лицо, пытаясь угадать, что он сейчас думает, что скрывает, зачем молчит, не ловить себя на том, что снова, снова, снова застряла в этом цикле ожидания, в этом беззвучном театре, где она каждый раз, снова, снова, снова чувствует себя как идиотка. Она всё ещё стояла у окна — словно приросла к полу, словно оторваться означало разрушить что-то последнее, хрупкое, что удерживало её в пределах контроля. В комнате стояла такая тишина, почти как болезненная глухота, в которой любой звук, если бы он появился, прозвучал бы как удар. И в этой тишине, она вдруг отчётливо почувствовала: она устала. Не от него даже. А от самой себя — которая снова анализирует каждую деталь, перебирает в уме интонации, слова, ищет везде смысл, копается в паузах, будто там спрятаны ответы, и всё ещё держится. Держится — несмотря ни на что. Именно в этой пучине мыслей она не услышала, как он вошёл — не уловила даже малейшего движения воздуха, не распознала тихих шагов, ни звука, ни шороха, ни тени. Она была слишком глубоко внутри себя, когда Малфой подошёл к ней так тихо, что это было даже не движение, а едва ощутимый сдвиг — как если бы воздух слегка изменил плотность. Он остановился за её спиной — медленно, с тем затаённым, почти мучительным вниманием, в котором чувствовалась внутренняя борьба: будто каждое его движение давалось через усилие, будто внутри него ещё оставалось что-то, что тянуло назад, что сдерживало, что отказывалось подчиняться. Он колебался, замирал — на грани шага, на грани решения — но затем, как будто все внутренние пружины сдались, просто сжал в пальцах порт-ключ и, не произнося ни слова, протянул руку, коснувшись её локтя активировал его. Мир вокруг словно на мгновение дрогнул, потянулся, начал складываться в себя — как воронка, как ткань, стянутая по диагонали: и прежде чем она успела повернуть голову, успела осознать, что происходит, успела сказать хоть слово — реальность сорвала их с места. Пространство, в котором она стояла, исчезло, как будто его втянули внутрь невидимого узла, как если бы пол под ногами перестал быть полом, воздух — воздухом, а тело — телом. В груди что-то вырвалось, в ушах звенело, в глазах всё плыло, пульсировало, мерцало, а внутри нарастало странное двойственное ощущение: будто тело стало одновременно невесомым и невыносимо тяжёлым, как если бы его тянули сквозь узкую щель. И всё это происходило с ним, с его рукой, всё это — в его молчании, в этом беззвучном, давящем, тревожном присутствии, которое не отпускало и не объясняло — просто тащило её с собой. Когда они материализовались в лесу Торнкрофта, она не сразу поняла, что всё уже закончилось — что перемещение завершилось, что земля снова под ногами. Её ноги подогнулись, от переизбытка ощущений, от разорванного потока, который только что проносился сквозь неё; глаза щипало, дыхание сбилось, и лёгкие судорожно, болезненно пытались вернуть себе контроль над воздухом. Всё вокруг пахло сыростью, мхом, древесной корой, земля под ногами была влажной и мягкой. И этот невозмутимый лес казался особенно жестоким и отвратительно равнодушным к её внутреннему хаосу. Когда Гермиона осознала, где они, то обратила внимание, на то как он поспешно убрал руку с ее локтя, почти равнодушно. Он даже не посмотрел на неё, что возвратила её к тем самым первым дням его игнорирования. Малфой просто отвернулся и пошёл вперёд, по тропе, в сторону школы, легко, деловито, ровно, словно рядом никого и не было. Будто она — просто пустое место. И в этот момент внутри Гермионы вспыхнуло не просто раздражение — не короткая вспышка обиды, а нечто куда более первобытное: это была злость, яростная, глухая, накрывающая волной, поднимающаяся сквозь грудную клетку, давящая на горло, скапливающаяся в глазах, как слёзы, которые она не даст себе пролить. Злость — та, от которой дрожат пальцы, сбивается дыхание, из-за которой хочется бросить что-то тяжёлое ему в спину, и ещё больше — закричать: визгливо, отчаянно, чтобы он, наконец, остановился, обернулся и посмотрел на неё. Она стояла, вцепившись ногами в землю, и ощущала, как злость разливается по телу — медленно, горячо, словно расплавленный металл под кожей, и чем дальше он шёл, тем сильнее хотелось догнать, встать перед ним и крикнуть прямо в лицо: "Ты что, думаешь, можешь вот так просто делать, что хочешь, и уходить, не объяснив ничего?!» Это была даже не обида — обида, в сравнении, казалась бы чем-то почти нежным, ранимым, легкоранимым. Нет, это чувство было жёстче. Это возмущение на уровне существования, как если бы кто-то снова и снова рушил всё, что она пытается выстроить, а потом уходил, не утруждая себя даже извинением. И походка Малфоя словно подтверждала это: всё будет так, как он захочет, по его правилам, и ты, Гермиона Грейнджер, со всеми своими чувствами и возражениями, ничего с этим не сделаешь. "Ненавижу', — пронеслось в ней резко, глухо, как хлёсткий выстрел в тишине. И в этот миг — пусть на одну секунду — она действительно это чувствовала. Но даже сквозь жар злости, сквозь эту волнующую дрожь под рёбрами, она понимала холодной головой, что если сейчас она отстанет, то в беду попадёт она, и только она, а не этот мерзавец, который, конечно же, выкрутится. И потому она тронулась с места — со всей этой злой, тяжёлой, шумной походкой, в которой больше было ярости, чем решимости, и пошла за ним, сдерживая дрожь и желание всё же крикнуть ему в спину. Но не успела она даже догнать его, как он вдруг резко, остановился, будто налетел на невидимую стену. Гермиона сначала подумала, что, возможно, всё же он одумался, что, возможно, услышал её шаги, понял, что не может просто так игнорировать её, но не успела она даже додумать мысль, когда он стремительно развернулся, и в его лице не было ни раскаяния, ни привычного отстранения. Было что-то другое — сосредоточено тревожное и жёсткое. А уже в следующую секунду он оказался рядом, схватил её за руку, крепко, без лишних слов, сжал запястье, и повёл в сторону — туда, где тени сгущались, где деревья становились плотнее. Он не объяснялся и ничуть не замедлился, а просто двигался вперёд с хищной решимостью, как человек, точно знающий, что делает. И Гермиона, будь ситуация другой, вырвалась бы. Остановила бы. Потребовала объяснений — с упрямством, с гневом, со всеми накопившимися словами. Но она не успела. Потому что именно в этот момент, где-то слева от них, в лесу, под кронами, откуда доносился только шелест листвы, послышался хруст. Тонкий, почти неуловимый, но чужой — не ветка, не белка, не звук леса. А что-то другое. И это «другое» пробежало холодом вдоль её позвоночника. Пространство, которое мгновение назад было просто декорацией, вдруг изменилось: стало живым, тяжёлым, насторожённым, как будто лес сам напрягся. Малфой остановился внезапно, и потянул её за собой чуть вбок, толкнул мягко, но с силой к ближайшему дереву, и когда она спиной врезалась в шершавую, прохладную кору, не успев ни вдохнуть, ни сообразить, его тело оказалось прямо перед ней. Не просто рядом — вплотную. Он встал так, что весь мир за его спиной исчез: лес, звуки, возможная угроза — всё заслонено. Он стал между ней и миром: напряжённый, затаённый, молчаливый. Стена из кожи, дыхания, силы и тревоги. Между ними не было ни воздуха, ни света — только напряжённая граница, на которой пульсировали их дыхания, где её грудь вздымалась в ответ на его дыхание, где кожа на шее вдруг стала чувствительной до боли, где ни один мускул в её теле не мог расслабиться, потому что всё, буквально всё кричало о том, что что-то происходит, что опасность близко, что-то рядом, будь готова. И в этом напряжении — в этой глухой, затаившейся, почти невыносимой близости, где тело чужого человека заслоняло её — она вдруг уловила запах. Не просто аромат — удар запаха, проникающий под кожу, обволакивающий изнутри, наполняющий грудную клетку. Это был его запах — тёплый, мужской, насыщенный до головокружения, с нотками чего-то горького, тёмного, чуть терпкого, как горечь дорогого алкоголя: не пьянящего, а бархатного и густого. Этот запах, впитавшийся в ткань его мантии, в волосы, в шею, ударил в неё, как воспоминание, потому что на долю секунды она почувствовала не угрозу — а что-то совсем иное. И эта смесь — тревоги, жара под кожей, биения сердца начала подниматься в ней как волна, растекающаяся по нервам. Всё внутри неё застыло, от внезапного, яркого, обжигающего осознания: злость не исчезла, страх никуда не делся, всё это продолжало жить в ней, вибрировать, дышать. Но между этими двумя — возникло нечто третье. Что-то нежелательное, дикое, то, что хотелось было только оттолкнуть. Он стоял так близко, что её дыхание сбивалось от самого факта его присутствия. Гермиона чувствовала, как его грудная клетка поднимается напротив неё — медленно, ритмично, как будто дыхание между ними стало общим; ощущала, как его тело, почти касаясь, отбрасывает тепло, от которого по коже пробегали мурашки. Его рука медленно поднялась и коснулась её локтя заново, сжимая кожу не грубо, но так, чтобы она не могла сделать шаг и в этом касании было что-то бескомпромиссное. И вдруг он наклонился чуть ближе, ещё на несколько сантиметров, которые изменили всё, и она почувствовала, как его горячее, напряжённое дыхание скользит вдоль её щеки, медленно, уверенно, целенаправленно, прямо к уху. В этот момент всё её тело напряглось изнутри, как будто внутри сработал неосознанный рефлекс, почти животный: потому что это было не просто близко — это было слишком близко. Настолько, что воздух между ними стал осязаемым — как прикосновение, как тихое движение по коже. И она едва не вздрогнула, потому что не ожидала, что среагирует так. Она чувствовала его запах словно он окружал её изнутри, а не снаружи, и этот запах не должен был вызывать такую реакцию, она знала это. Он не имел права вмешиваться в неё так глубоко. Но всё тело отзывалось и в животе что-то медленно сжималось, сворачивалось, скручивалрсь в тугой, едва уловимый клубок жара, как злость, ещё секунду назад такая яркая, вдруг начала растворяться, не уходить, нет, а перетекать, менять форму, как кипящее молоко, которое вот-вот убежит, если не следить, — и она не могла это остановить. Её сердце билось слишком громко — так, что она слышала его повсюду: в ушах, в висках, под рёбрами, как будто внутри неё барабанила рок-группа. Каждый удар отдавался эхом, эхом в теле, эхом в горле, и с каждой новой пульсацией она чувствовала, что утрачивает контроль над телом и над собой. Она стала слишком чувствительной — к каждой детали: к прохладной, шершавой коре дерева за спиной, к дрожи, подкатывающей к коленям, к тяжёлому, хриплому дыханию, которое она уже не могла выровнять. Его дыхание, его близость, его намеренное молчание — всё это заполняло пространство вокруг, лишало воздуха, захлопывало её в ловушке собственных ощущений. Гермиона, прижатая к дереву, ощущала, как вдоль позвоночника медленно, тягуче, словно ток, спускается дрожь. И поэтому она решила не двигаться, прижавшись к дереву всем телом, как будто сама кора поддерживала её, не давая упасть, и всё внутри было в натяжении до самых кончиков пальцев, — потому что он будто передвинулся еще ближе так, что воздух между ними дрожал, и она чувствовала: его тяжёлое, тихое, горячее дыхание, уходящее вправо, вдоль щеки, затем выше, к виску, его тело, напряжённое, собранное, словно он сдерживал внутреннюю бурю. И вот в этой тишине, в этом напряжённом молчании, когда она уже почти не выдерживала, когда дыхание стало болезненным, а жар внутри — нестерпимым, он наклонился ближе, и его губы оказались у самого её уха — так близко, что воздух от его дыхания чуть шевельнул её волосы, и когда он заговорил, голос прозвучал низко, хрипло, как будто слова давались ему с усилием. — Я слышу их, — сказал он, и каждое слово, произнесённое почти на выдохе, проникало в неё не просто через слух, а как будто под кожу. — Они ещё здесь. Она почувствовала, как его губы едва заметно двинулись у самого уха — не коснулись, нет, но были настолько близко, что отсутствие прикосновения стало мучительнее любого касания. И когда он заговорил снова, по её позвоночнику прошёл ток — тонкий, глубокий, дрожащий, как инстинктивный отклик на что-то неизвестное и притягательное. И это было страшно не потому, что она боялась его — а потому, что не понимала, чего боится. — Не двигайся. — Он выдохнул эти слова резко. Она стояла, затаив дыхание, не зная, чего именно ждёт — продолжения, отступления, прикосновения — но каждое мгновение тянулось, как струна, вот-вот готовая лопнуть. И именно в этот момент он двинулся — медленно, почти лениво, но с такой точностью, что её тело отреагировало сразу: он протянул руку к внутреннему карману мантии, не меняя расстояния, и всё это было сделано с пугающей собранностью. В этом движении не было резкости, но было намерение — слишком чёткое, сосредоточенное, почти опасное, как у человека, который не сомневается в своих действиях. — Нокс Циркум. — произнёс он, и голос, всё такой же низкий, прозвучал у неё над ухом настолько близко, что прошёл сквозь неё, как ветер, пробегающий по влажной коже. Она почувствовала, как кожа на шее вздрогнула, словно от электричества, и мурашки прокатились по плечам, вниз, по спине — и прежде чем сознание успело сообразить, мир вокруг погас. Всё вокруг будто свернулось в себя, сжалось, втянулось, как будто их вырезали из мира и поместили в плотную пустоту. Это была не просто темнота — исчезло само ощущение света, как если бы он никогда не существовал, как если бы глаза забыли, что значит различать очертания. Листва больше не пропускала ни единого блика, и даже воздух казался плотным, как чернильная вода. Контуры деревьев растворились, потеряли чёткость. Осталось только дерево у неё за спиной, его тело перед ней, и тьма. Теперь она ощущала даже мельчайшие шероховатости коры — через ткань, через кожу, словно её тело стало голой нервной системой. Всё обострилось до предела. И в этой скрывающей, защищающей тьме, где никто не мог их видеть, где весь остальной мир будто исчез, она вдруг поняла: настоящая опасность — здесь, внутри этой тьмы, между ней и им, между её сердцем, которое билось в темпе его дыхания, и его голосом, который всё ещё витал в воздухе, словно отпечаток на коже. И только когда тишина внутри чар стала такой полной, что стало трудно дышать, она осмелилась заговорить, почти шёпотом. — От кого… мы прячемся? — её голос был низкий, чуть дрогнувший в самом конце. — Сейчас время, — тихо сказал он, — когда Стражи Торнкрофта прочёсывают лес. Гермиона сжала пальцы, чуть глубже вжимаясь в дерево, и внезапно поняла, что его рука чуть касается её талии. И она чувствовала, как её пульс снова сбивается, и пыталась всему силами отвлечься, чтобы успокоиться. Она не знала, сколько времени прошло в этой глухой, чужой, вязкой тьме — полминуты? минута? больше? — потому что ничего, кроме его тела рядом, просто не существовало. Она каждый раз удивлялась, насколько он был выше её. И сейчас это ощущалось особенно остро — когда она стояла спиной, вытянув шею, не дыша, потому что если бы не подняла голову, то могла бы смотреть только в его грудь… может, в ключицу. Но не в лицо. Гермиона чуть сдвинулась — совсем чуть-чуть, только головой, только чтобы набрать воздуха, чтобы преодолеть это невыносимое внутреннее давление, которое скапливалось с каждой секундой молчания. Она не знала, что скажет. Не готовила слов. Просто… хотела услышать. Его. Себя. Хоть что-то между этой тьмой и жаром их тел. Почти неосознанно она поднялась на носочки — просто потому что иначе не могла дотянуться, и прошептала, почти в самое горло его мантии, с таким замиранием внутри, словно делала шаг с обрыва. — Мы… долго будем так стоять? Её голос дрогнул. Потому что в тот самый миг, когда слова сорвались с губ, она ощутила, как почти коснулась его кожи, что тепло от его шеи отразилось на её губах. Это ощущение, едва заметное, обдало её изнутри, как будто кто-то провёл открытой ладонью вниз, до самой сердцевины. И ей стало страшно от того, как откликнулось тело на это едва-событие. Гермиона почувствовала это сразу — как он вдруг перестал дышать, затаил воздух, на одну короткую, но безумно напряжённую секунду, как будто что-то внутри него замкнулось. И в эту долю секунды в ней самой вспыхнул страх — перед мыслью, что, возможно, он испытывает отвращение, от самого факт её прикосновения. Малфой просто молчал, но не сдвинулся с места. Она не видела его лица, не могла его разглядеть, потому что тьма была слишком плотной, но всё в его неподвижности — от того, как он замер, до того, как его пальцы чуть сильнее сжали её локоть, — говорило о том, что он услышал каждое её слово. И почувствовал каждое её движение. Гермиона всё ещё стоя на носках, с головой, откинутой чуть назад, не понимала, почему сердце колотится так, как будто она только что сделала что-то запретное. И хотя его дыхание вновь стало ровным, она чувствовала, что что-то изменилось — в напряжении его тела, в том, как он стоял, в том, как не спешил сказать хоть слово. Она уже собиралась отпрянуть — чуть, совсем немного, просто чтобы создать пространство, дать ему возможность вернуть дистанцию, когда вдруг он заговорил. — Как только стражи уйдут дальше… — его голос прозвучал низко, почти глухо, хрипло, как будто воздух застревал в горле, и каждое слово приходилось вытаскивать силой, — …мы выйдем отсюда. И пойдём дальше. Он произнёс это так тихо, почти шёпотом, но именно из-за этой сдержанности, из-за хриплого напряжения в голосе, каждое слово ударило по ней сильнее, чем если бы он закричал — потому что в этом тоне не было безразличия, наоборот, в нём ощущалась плотная, почти агрессивная концентрация, внутренняя собранность, контроль, такой жесткий, будто он удерживал внутри нечто гораздо большее, чем просто голос. Драко вдруг шевельнулся. Уверенно, будто внутренний таймер в нём сработал точно в нужную секунду. Он отпустил заклятье и Гермиона, даже не видя жестов, почувствовала, как сгущённая тьма растворяется, как вокруг них просачиваются первые полосы рассеивающегося воздуха, как напряжение спадает не столько из-за света, сколько от самой возможности видеть снова. Она выдохнула — глубоко, резко, будто выталкивая из себя остатки всего пережитого за эти мгновения, потому что только сейчас поняла, насколько не дышала всё это время, насколько тело её жило на грани, в промежутке между вдохом и выдохом, и вместе с этим воздухом, вместе с запахом сырой листвы, земли, ветра, в ней всё ещё оставался он — в ощущениях, в одежде, на коже, в памяти каждого напряжённого вдоха. Его запах. Его дыхание. Его присутствие, которое она почему-то не могла вытолкнуть из ощущений, как бы ни старалась переключиться. Малфой будто не решался отойти от нее далеко, все еще стоял достаточно близко. — Дальше — на метле, — сказал он, спокойно, без колебания. Гермиона моргнула. — Какая ещё метла? — спросила она, не скрывая удивления. В её голосе была растерянность, потому что всё, что происходило за последние несколько минут, выходило за пределы привычного. Он не стал объяснять. Просто распахнул полы мантии, засунул руку во внутренний карман и извлёк оттуда метлу — целую, чёрную, гладкую, слишком дорогую, слишком новую, чтобы быть случайной — и держал её с такой небрежной уверенностью, будто она всегда была у него под рукой. Она уставилась на него, растерянно, почти с восхищением, и прошептала: — У тебя… карман с расширением? Он едва заметно кивнул. — У меня есть такая сумка, — прошептала она уже больше себе, и в этом тихом, удивлённом признании было всё: и от её внутреннего профессора, и от воодушевленного ученика и тот лёгкий комок в горле, который всё ещё держался с момента, как он впервые наклонился к ней в темноте. Малфой не отреагировал. Просто сел на метлу. Настолько ловко, как будто делал это тысячу раз — а может, так и было. Рука уверенно легла на древко, взгляд был направлен вперёд. — Садись сзади. И держись крепко, — сказал он. Голос его был сдержанный, но глуже, чем обычно. — Быстрее, — добавил он, чуть резче, с раздражением. И она, не позволяя себе колебаний, словно тело само решило за неё, шагнула вперёд, подошла ближе, взялась за древко, устроилась позади него, чувствуя, как её корпус подался вперёд, чтобы найти баланс, и в ту же секунду, как он оттолкнулся от земли, она вцепилась в него — руками, пальцами, всей собой, обняв за талию так крепко, будто от этого зависело её выживание. Он поднял метлу в воздух без рывка, без напряжённого толчка, и Гермиона, прижавшись лбом к его спине, впервые за долгое время ощутила полную тишину внутри себя, ту, в которой нет ни слов, ни мыслей, только чувство, и это чувство не имело отношения к полёту, не касалось высоты, не было связано с опасностью или страхом. Это было про него. Про то, как под её ладонями двигаются его мышцы. Про то, как её пальцы не хотят разжиматься. Про то, как её сердце бьётся, будто синхронизируясь с его дыханием. Метла летела мягко, бесшумно, полностью невидимой для мира, скрытой под дизалюминационными чарами, которые сглаживали их очертания, стирали их присутствие из пространства, и в какой-то миг Гермиона поняла, что она исчезла, и что ей никогда в жизни не доводилось вот так исчезнуть по-настоящему, не за ширмой невидимой мантии, а телом, голосом, именем — быть не Гермионой Грейнджер, а простой волшебницей, которая прижалась к спине человека, которого она ещё вчера считала врагом. И, может быть, он всё ещё был врагом. Может быть, им и остался. Но она не могла об этом думать пока она чувствовала его спину. И каждый раз, когда он чуть наклонялся вперёд или менял угол движения, она чувствовала это грудной клеткой, животом, ладонями, и в этом физическом единстве, в этой связке, которую создала не дружба и не близость, а обстоятельство, — ей почему-то было больше безопасности, чем во всех защитных чарах которые она знала. Но она не могла этого признать в полной мере и для себя. Она была в какой степени в растерянности, а может быть, всё дело в тишине. Той, что стояла между ними, как хрупкий мост, который нельзя переходить, но на который ты всё равно смотришь — и знаешь, что рано или поздно туда ступишь. Запах, который раньше был его, теперь, казалось, стал её. Он не рассеивался, не исчезал — даже когда её лицо сдвинулось в сторону, когда ветер стал обжигать щёки, когда воздух стал колючим. Он туманил ей мысли и она закрыла глаза всего на мгновение, чтобы хоть как-то нащупать внутреннюю точку покоя, сбросить напряжение, унять этот клубок чувств, сбившихся в груди, в горле, под рёбрами, — и прижалась к его спине чуть сильнее, не осознанно, а просто потому, что так было легче — потому что в этом мгновении тишины, в этой высоте, в этом чужом и всё ещё плотном воздухе она искала хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы снова стать собой. Но мысли Гермионы не унимались. Они не уходили, не рассыпались, не гасли — а наоборот, сливались в густую волну, в котором был и его запах, и его дыхание, и эта странная, нежданная, непрошеная безопасность, которую он ей дал, и которую она не просила. И это чувство — зависнуть в воздухе, держаться за спину врага, молчать, дышать в унисон, быть рядом — тревожило сильнее, чем всё, что происходило до этого. Когда она открыла глаза, то поначалу даже не поняла, что именно изменилось — всё казалось тем же: ветер всё так же хлестал по лицу, щипал щёки, пальцы всё ещё сжимали его талию с той же силой, в спине под руками оставалась та же устойчивая, надёжная теплотой — но в чём-то, в чём-то едва уловимом, всё вокруг стало другим. И только когда на горизонте медленно, как будто возникший не из света, а из самого тумана, из тяжёлой, влажной ткани облаков, появилась тёмная громада Торнкрофта, Гермиона поняла, что они вошли в магическое поле замка. Он был чёрный — не просто по цвету, а по ощущению: цвет графита, влажного шёлка, антрацитового стекла, из которого невозможно выцарапать свет. Башни взмывали вверх, словно хотели проколоть небо, крыши изгибались, как спины существ, которых не рисуют в книгах, окна были узкие и высокие. Торнкрофт стоял на краю утёса, и справа от него, уходя до самого горизонта, распахивался океан — густой, неподвижный, свинцовый, не гладкий и не бурный, а присутствующий, с той тишиной, которое будто зовет к себе. Океан знал, что его никто не переплывёт. Что в нём живёт всё, о чём ты боишься подумать. Его глубины были как мысль, которую не можешь завершить. Как чувства, которые стыдно признать. А слева — лес. Не мягкий, не зелёный, не безопасный. Лес плотный, дремучий, как из старинных сказок, где деревья не просто шепчут, а помнят, где законы определяются родом, силой, властью. Всё в нём было о прошлом: о крови, о чистоте, о правилах, в которые тебя вбивают с рождения. И в эту минуту — под леденящим воздухом, с ветром в волосах, с телом, прижатым к его спине, — она вдруг поняла: она не летит к замку. Она летит в него. В самую суть того, кем он стал и кем является. Драко Малфой — замок, выстроенный не из камня, а из правил, ожиданий и молчания, из невозможности быть собой, и потому каждый, кто входит, должен научиться жить между стен, не слишком громко, не слишком искренне, не слишком долго, — иначе не выдержишь. Драко Малфой — лес, густой, родовой, вросший в глубину так, что даже дыхание там несёт фамильный отпечаток. Где каждый шаг — как слово в доме, где тебя не спрашивают, кто ты, — тебя просто помнят с рождения, и любая ошибка становится частью фамильной тени. Драко Малфой — океан, с его обманчивым покоем, с этой гладкой поверхностью, под которой, она знала, могли быть бури, воронки, монстры, чувства — всё, что он сам в себе топил, пока снаружи оставался тем, кем его учили быть. И ты хочешь нырнуть, чтобы узнать, есть ли там дно. Но каждый раз, приближаясь, боишься, что дно — не предусмотрено. И если пойдёшь глубже — он просто утянет. Просто потому, что такова его природа. И в этой тишине, которую не нарушал ни голос, ни движение, она почувствовала, как что-то внутри сжимается, медленно, тягуче, как сердце, на секунду потерявшее ритм. Потому что она не знала — она боится этого…или с какой-то тихой, почти безнадёжной силой — тянется. Но мысль не успела завершиться. Не успела ни лечь на место, ни угаснуть, ни раствориться — потому что в следующую секунду метла резко пошла вниз, как будто сама ночь провалилась под ними, и воздух не просто обрушился — распахнулся, прорезанный режущим наклоном, и Гермиона вскрикнула, от неожиданности, от того, как резко реальность отняла у неё мысли, и инстинктивно, без единой лишней секунды, вцепилась в него сильнее, прижалась всей грудью к его спине, и только этот телесный якорь — его тело, его сила, его уверенность — удержал её от полной паники. Но это не было падение. Это был полёт — направленный, точный, словно он знал, как именно прорезать воздух, как нож— ткань, как будто в этом был он весь: молчание, резкость, полное пренебрежение к тому, чтобы предупреждать. Потому что это был он. Драко, мать его, Малфой. И в тот самый миг, когда Гермиона была уверена, что они врежутся в дерево, он, без малейшей задержки, вытащил палочку — она будто сама выскользнула из внутреннего кармана — и, не отвлекаясь ни на секунду от управления полётом, точно направил её в сторону одного из окон — того самого, за которым находилась её комната. — Апириенс амплифико, — произнёс он, низко. И окно, которое ещё миг назад было узким, вытянулось, распахнулось и расширилось, как будто дерево само раскрыло ладони, и впустило их внутрь. Ветер рванулся следом, и в тот же миг они влетели в комнату, не касаясь земли, просто проскользнув внутрь, как тень. И всё пришло в движение. Бумаги, лежавшие на столе, вспорхнули вверх, закрутились в воздухе, как стая испуганных птиц. Кресло, стоявшее у окна, упало набок, глухо ударившись о пол, и эхо этого удара прокатилось по стенам, как если бы сам дом испугался их прихода. Занавески вздулись, закрутились, как будто комната задыхалась от неожиданности. И только он — Драко — не шелохнулся. Гермиона не двигалась, будто всё ещё находилась в воздухе, подвешенная между реальностью и тем, что только что случилось, не готовая ни отпустить этот момент, ни признать, что он закончился; она чувствовала, как её тело всё ещё держит напряжение полёта, как грудь то сжимается, то расширяется рывками, как если бы дыхание только возвращалось, неуверенное, хрупкое, будто его надо собрать заново из осколков воздуха, который был слишком тонким, слишком холодным, слишком насыщенным им — его спиной и его теплом. Она медленно, попыталась разжать пальцы, но мышцы на руках гудели от долгого сжатия, и только тогда она поняла, насколько крепко держалась за него — не просто, чтобы не упасть, не ради равновесия, а как будто в её хватке заключалось нечто большее, почти отчаянное, как если бы в этой связи, в этом касании, в этом объятии был её единственный шанс остаться собой, не потеряться, не развалиться от того, как много внутри неё трещит и сдвигается в его присутствии. Пальцы онемели — как после холода, только этот холод был не снаружи, а изнутри, из той самой части, где чувства становятся слишком сильными, чтобы укладываться в телесные сигналы, и пока она медленно, с тихими толчками боли возвращала себе контроль над своими руками, её дыхание, прерывистое и неглубокое, пыталось выстроить новый ритм, как если бы каждая её клетка заново училась: стоять, дышать, существовать отдельно от него. Гермиона осторожно сползла с метлы — её движения были неловкими, медленными, как будто она спускалась не на твёрдый пол, а на зыбкую, хрупкую поверхность, которая при малейшем неверном шаге могла исчезнуть у неё под ногами, и когда, наконец, ступни коснулись деревянного покрытия, и только в этот момент — стоя на месте, тяжело, будто каждая кость под кожей сопротивлялась возвращению к обычному положению вещей — она подняла на него глаза. Он стоял рядом, почти в той же позе, в том же расстоянии, но уже не здесь, потому что всё в его лице — отрезанном от эмоций, замкнутом, безмолвном — говорило, что он снова отгородился, спрятался за своей маской хладнокровия, и ничего в нём, ни взгляд, ни жест, не выдавали ни капли пережитого за сегодня. Молчание всё ещё стояло между ними, как стена — не потому, что нечего было сказать, а потому, что любое слово казалось слишком тонким, чтобы выдержать вес произошедшего. Но Гермиона чувствовала, что не выдержит тишины — не после того, что внутри неё только что вспыхнуло и не угасло, а продолжало тихо тлеть, грея и обжигая одновременно. Поэтому, может быть, она и заговорила первой — не потому, что хотела говорить, а потому, что эта тишина стала для неё слишком болезненной, чтобы быть перенесённой. — Песня, — произнесла она, тихо, хрипло, не узнавая собственного голоса, —Яйцо… Нам теперь нужно её расшифровать. Она попыталась вложить в эту короткую фразу деловитость, почти академическую отчуждённость, как будто то, что только что произошло, можно было сместить в сторону, убрать за скобки, и вернуться к рациональному, контролируемому миру, где существуют задачи и их решения. Драко стоял, всё ещё не глядя на неё, будто не хотел, чтобы она увидела его глаза. Или не хотел, чтобы он увидел её, но всё равно, она чувствовала: он уходит. Уже. Хотя ещё стоит рядом. — Я подумаю об этом… завтра, — сказал он коротко, голосом, в котором словно не было желания продолжать этот разговор. И не добавив больше ни слова — не взглянув, не попрощавшись, не оставив даже вздоха после себя — он резко шагнул к окну, взмахнул палочкой, и через секунду — вылетел, оставив её одну. Гермиона замерла, на миг не веря, что он и вправду ушёл вот так по-драковски. Но тело среагировало быстрее мыслей: она рванулась к окну, высунулась в ледяной ночной воздух, и, вглядываясь в темноту, различила его — маленькую тень, стремительную, почти сливающуюся с небом, скользящую по крыше, а затем поднимающуюся всё выше и выше, пока он не исчез где-то за линией замка, покинув не только её, но и Торнкрофт. Она ещё долго стояла у окна, не отрывая взгляда от темнеющего неба, в котором он исчез. Сердце её всё ещё било не в такт, а мысли перескакивали с образов на догадки, и только холод, ползущий под мантию, наконец заставил её пошевелиться. Она медленно, почти нехотя закрыла окно, защёлкнула ставни, как будто запирала не только комнату, но и себя, но и всё, что произошло за последние часы. Её тело ныло — будто каждая мышца отозвалась на прикосновения, которые давно закончились, но не ушли из памяти, и пальцы всё ещё помнили, как обхватывали его, как держались за чужое тепло, не своё, и всё же такое, от которого не хотелось отказываться. Когда она сняла с себя мантию — медленно, аккуратно, словно сбрасывала не одежду, а кожу, — дышать стало легче, но не спокойнее. И в этот самый момент, когда ей показалось, что всё наконец стихло, что можно будет позволить себе упасть в кровать и разложить эмоции на части, она услышала звуки — голоса, едва различимые, словно пробивающиеся сквозь толщу стен, но достаточно отчётливые, чтобы почувствовать: что-то происходит. Там, за дверью. Она замерла, сжала в пальцах край свитера, прислушалась, и тревога, лёгкая, пока ещё безымянная, поползла по груди, вверх, к горлу. Она шагнула ближе к двери, неслышно, осторожно, как это делает человек, привыкший замечать всё, что может выйти из-под контроля, и, приоткрыв дверь на тонкую щёлку, замерла в ней, не дыша. Коридор был полон полутеней — ночной, длинный, с пятнами света от тусклых свечей, дрожащих на стенах. И там, чуть дальше, в самом полумраке, она увидела две фигуры. Гарри и Пэнси. Они стояли слишком близко друг к другу, и в свете, преломлённом сквозь тени, их силуэты казались вырезанными из самой темноты — напряжённые, обострённые, будто сцена, вырванная из сна, в который Гермиона не входила. Гарри был взвинчен — в каждом его слове чувствовалась не просто раздражённость, а тот особый, едва контролируемый надрыв, который появляется в голосе человека, не способного объяснить самому себе, почему всё вокруг вдруг начинает бесить до дрожи, почему каждое слово другого вызывает вспышку гнева, и почему внутри словно загорается что-то, сжигающее остатки самообладания. — Ты хоть понимаешь, как ты выглядела? — выдохнул он, с надрывом, голосом, полным хриплого раздражения, будто только что поднимался вверх по лестнице, преодолев километры злости. — Ты была... чёрт, Паркинсон, ты была вся… ЧЁРТ! Моракс на тебя пялился, а ты… — Я забылась, ладно? Я не каждый день прыгаю в воду под взглядами целой толпы, и вообще, если бы я знала, что каждый мой миллиметр будет рассматриваться под лупой — может, и задумалась бы…— Пэнси перебила его резко, но голос её дрогнул — от уязвимости, к которой она не была готова. — Да, какое тебе вообще… Гарри шагнул ближе, настолько резко и с таким напором, что Гермиона, наблюдавшая из-за приоткрытой двери, едва не захлопнула её обратно, потому что волна эмоций, исходящая от него, была настолько ощутимой, что, казалось, могла задеть даже тех, кто не был участником разговора. — Моракс смотрел на тебя, как на витрину в «Флорише и Блоттсе», — процедил он сквозь зубы, сдерживая себя на грани, — я едва удержался, чтобы не врезать ему. Он не просто смотрел, а он пожирал те… — …как ты? — выплюнула Пэнси, и голос у неё оборвался. — Ты тоже смотрел. В коридоре, наполненном колеблющимися тенями, даже свечи будто перестали мигать. Гермиона, затаив дыхание, сжалась в проёме, как будто сама стала свидетелем чего-то, что нельзя видеть. — Это… — начал Гарри, но его голос был уже не таким резким, он стал тише, но от этого — опаснее, потому что сдерживался не для вежливости, а чтобы не сорваться, — это другое. — Почему? — Пэнси стояла прямо, как статуя, и даже при тусклом свете Гермиона видела, как сильно она напряглась, как будто каждый мускул держал её вертикально, лишь бы не допустить дрожи. — Потому что ты Гарри Поттер? Потому что ты один в этом мире имеешь право на двойные стандарты и монополию на лицемерие? Он шагнул ближе — теперь их тени почти сливались, дыхания пересекались в одной точке, и в голосе его вдруг сорвалось: — Потому что ты была без лифчика. В этой рубашке. Там, в воде. Всё. Было. Видно. Ты это вообще понимаешь? — Я всегда без него, — отрезала Пэнси, и в голосе её прозвучало что-то почти исповедальное, колкое и стыдливое одновременно, как будто она знала, что сейчас скажет лишнее, но уже не могла остановиться. — Я его не ношу. Не люблю. Меня давит. Проблема? И опять — тишина. Гарри, похоже, потерял дар речи. Или потерял равновесие. Или… Гермиона не могла понять. Но чувствовала, как в этом молчании напряжение стало другим, с толикой той самой растерянности, которой Гарри всегда боялся больше всего: когда он чувствует, но не знает, как назвать это чувство. Пэнси отступила — всего на полшага, но это движение было не отступлением, а границей. — Прости, если моя грудь нарушила твою моральную картину мира, Поттер, — её голос был холодным, как лезвие. — В следующий раз надену броню. И прежде чем он успел ответить, она уже развернулась — волосы взлетели в воздухе, как всплеск, и шагнула прочь, так резко, что её силуэт почти растворился в темноте. Гарри остался один. Гермиона наблюдала, как он врезал кулаком в стену — звук глухой, словно бьётся не кость о твердую поверхность, а что-то внутри него — и прижался лбом к холодной поверхности, выдохнув так тяжело, что у Гермионы дрогнуло сердце. Она поняла: сейчас её присутствие — даже как тени — будет лишним, и потому, едва дыша, мягко, почти неощутимо, закрыла дверь, оставив Гарри с его злостью, с его растерянностью, и с тем чувством, которое он так отчаянно пытался не называть. Когда дверь наконец мягко захлопнулась за спиной, и её тело, истощённое, но всё ещё натянутое, оказалось в полной тишине, Гермиона долго стояла на месте, не двигаясь, как будто пыталась догнать всё, что с ней происходило в последние полчаса. Воздух в комнате был неподвижным, и всё в нём дышало чужими голосами: дрожащим Гарри, срывающейся Пэнси, взмахом метлы, тенью Драко, ускользающим в небо — и где-то между всем этим стояла она, Гермиона, и пыталась понять, как так получилось, что она стала свидетельницей чужой драмы, участницей своей, и всё это в один-единственный вечер. Она начала медленно раздеваться, будто пытаясь сбросить не только одежду, но и напряжение, и ощущения, которые не отпускали — и в момент, когда она стянула через голову свой свитер, вдруг, почти механически, подумала о Пэнси. О её рубашке, о воде, о том, как ткань прилипала к коже, как прозрачность стала ловушкой, и как она, Пэнси, оказалась одновременно и брошенной в центр внимания… И именно в этот момент, когда Гермиона машинально бросила свитер на кровать, — в эту самую секунду её охватил внутренний холодный удар: она ведь тоже сегодня была в воде… Гермиона медленно подошла к зеркалу, будто инстинкт заставлял её проверить то, что ум уже почти осознал, но отказывался признать. В комнате было тихо, только слабый шорох ткани напоминал о её движениях, когда она стянула через голову футболку, — привычным жестом, как делала сотни раз, не вкладывая в него ни смысла, ни значения, — и в этот момент мысль вспыхнула в голове, сначала отстранённо: "Пэнси ведь просто забылась… просто не подумала… как и я…» И в следующую долю секунды — словно тело само опередило сознание — её сердце пропустило удар, а в грудной клетке что-то болезненно сжалось, как если бы кто-то резко дёрнул внутреннюю струну, на которой держалось ощущение контроля. Она замерла. А потом, с нарастающим, но ещё не оформленным ужасом, подошла ближе к зеркалу, словно хотела — нет, была вынуждена — подтвердить то, что уже начала понимать: сегодня она была в белой футболке. И под ней — красное кружевное бельё. Красный. Кружевной лифчик, тонкий, изысканный, лёгкий, с почти невесомыми бретелями — тот самый, что она купила себе однажды в «Изящных Вещах» в Лондоне, в момент особенного настроения. Однажды она прочитала в одном научном издании, не в модном блоге, а о теории оптического восприятия цвета на фоне кожи, где говорилось, что красный при определённой температуре освещения и оттенке эпидермиса становится наименее незаметным под белой одеждой, создавая иллюзию «телесного нейтрального слоя». Эта идея показалась ей одновременно элегантной и точной, и она приняла её не как стилистический совет, а как практическое применение научного подхода в повседневной жизни. Она так думала. Она всегда так думала. Это было частью её уверенности в себе — той самой, рациональной, структурной, почти инженерной уверенности, которую она однажды почерпнула из статьи. Она применила это знание с тем же удовлетворением, с каким использовала сильное заклинание или находила решение в сложной формуле: это было её, было умно, было тонко. Она так думала. Но сегодня, в этот вечер, в этой воде — всё подвело. Вода усилила контраст. Цвет сыграл против неё. И всё, что должно было быть нейтральным, стало отчётливым, смущающим и уязвимым. Она легла на кровать, не пытаясь сделать вид, что всё закончилось, потому что в ней всё ещё гудело напряжение, словно под кожей вибрировала тонкая нить, натянутая слишком сильно и достаточно, чтобы каждый вдох резонировал во всём теле. Одеяло было прохладным, подушка казалась чужой, и ни одна из привычных деталей комнаты не давала той безопасности, к которой она привыкла. Она просто лежала. Слушала, как стучит сердце. Как в голове, одна за другой, появляются мысли, которые она не звала, но которые всё равно приходили. "Он смотрел. Он видел. Он ничего не сказал." Эта последовательность — сухая, сдержанная, почти безэмоциональная — стучала внутри неё, будто объявление, повторяющееся по громкоговорителю в пустом вокзале: нечто, что нельзя изменить, нечто, что прозвучало, и теперь — уже часть истории. И всё бы ничего, если бы не эта пустота между словами, это странное, мучительно-нейтральное "ничего", оставшееся после его взгляда. Он не опустил глаза, не отвернулся, не выругался, не бросил колкости. Он просто… посмотрел. Как на то, что не имеет значения. И вот теперь, лёжа на спине в полумраке собственной комнаты, Гермиона вдруг почувствовала, как внутри начинает разворачиваться этот вопрос — сначала маленький, едва оформленный, но с каждым дыханием становящийся всё весомее: "Может, всё дело в этом? В лифчике?" Может, именно из-за этого красного кружева — слишком смелого, слишком тонкого, слишком... нарочито женственного — он и отстранился, закрылся, стал ещё холоднее? "Может, это показалось ему вульгарным? Смешным? Глупым?" А может даже хуже, он не подумал об этом вообще. Потому что не видит её. Не воспринимает. Ни как девушку, ни как женщину.Как будто она — просто оболочка. Она, Гермиона Грейнджер, всегда всё продумывала: что носить, как это будет выглядеть, как отразится в движении, как воспримется. Когда она выбирала этот лифчик, она делала это не с мыслями о мужчинах, а с мыслью о себе — о том, как хочется иногда быть не только умной, сильной, нужной, но и… просто женственной. Не ради кого-то. Ради ощущения. Ради внутреннего баланса. Ради той части себя, которая тоже хочет жить. Гермиона вспоминала его взгляд, и в нем не было ничего, на что можно было бы опереться: не желания, не презрения, не интереса. Ничего. И теперь она не знала, что хуже — если он почувствовал отвращение, или если вообще ничего не почувствовал. Если она — в этот момент — не существовала для него как женщина. А она ведь тоже в нём не видела мужчину. Конечно. Так она себе говорила. Но если быть честной… Иногда. Бывали моменты. Когда он стоял слишком близко. Когда его голос опускался до полушёпота. Когда его рука дотрагивалась до её запястья — случайно или нет, она не знала — и тогда в теле возникала та самая дрожь, которую нельзя было объяснить раздражением или страхом. Но это не имело значения. Потому что это не должно было иметь значения. Она — Гермиона Грейнджер. У неё были дела поважнее. Ответственность. Миссия. Песня, которую нужно расшифровать, в конце концов. Но… сейчас, здесь, в тишине, под одеялом, в темноте — она была просто девушка, которая не знала, что хуже: быть увиденной слишком явно или не быть увиденной вовсе. И, может быть, это и было самым больным: не то, что он увидел красное бельё под белым, а то, что он посмотрел сквозь с отвращением… Она пролежала в темноте, не двигаясь, с открытыми глазами, глядя в потолок, которого не видела. В груди всё ещё гудела эта странная смесь обиды, досады и... что-то ещё, более глубокое. Мысли шли по кругу: Драко. Взгляд. Ткань. Ошибка. Реакция. Его молчание. Её тело. Его взгляд. И снова — круг. Внутреннее напряжение, как сжатая пружина, не давало расслабиться ни телу, ни разуму, и потому — когда стрелка на часах указывали, что сейчас глубокая ночь — Гермиона наконец села на постели, взяла с тумбочки свиток и начала записывать песню русалок и, развернув пергамент, позволила глазам пробежать по строкам, которые до сих пор звучали у неё в голове эхом воды. В тишине, строки, казавшиеся просто странной поэзией, вдруг начали звучать иначе — более чётко, более угрожающе. Гермиона вздохнула, и перечитала первые строчки, водя пальцем по строкам, будто чувствовала в них пульс: В бездне, где сердце стук не слышно, У народа, лишённого света дня, Лишь тот, кто отдаст, что в груди бережёт, Сумеет вернуть утерянное. …она склонилась ближе к свитку, вглядываясь в последние строчки — там, где чернила были темнее, будто сами слова знали, что несут в себе не просто рифму, а предупреждение. И глаза её остановились на последнем куплете и Гермиона замерла. Слова пульсировали на пергаменте, словно были живыми, будто сама магия, заключённая в этой древней песне, отзывалась на дыхание, на страх, на мысли, которые она не хотела формулировать вслух. "Отдать то, что бережёшь в груди…» Что бы это ни значило — теперь она точно знала: это не просто загадка. Это испытание. Это цена, которую кому-то придётся заплатить.