Бонусная глава

Древнее Цветущее Дерево было уже так близко, что его свет отражался на их коже мягкими переливами, и Гарри чувствовал, как магия сгущается в груди плотным давлением, будто сама глубина откликается на их приближение. Они плыли вперёд без лишних слов, и с каждым движением пространство вокруг менялось: свет густел, наполняя воду насыщенным сиянием, пока перед ними не раскрылось Древо цвета рассвета — огромное, живое, уходящее корнями в камень и поднимающееся вверх сияющими ветвями, усыпанными лепестками, светящимися тёплым, почти золотым светом. Всё вокруг было залито утренним огнём, будто глубина на мгновение превратилась в зарождение нового дня. На секунду всё вокруг будто замерло, позволяя этому свету заполнить собой пространство без остатка, и именно в этой тишине Гарри впервые по-настоящему ощутил его на себе. Свет мягко касался кожи, скользил по волосам, отражался в глазах, и Гарри замедлил движение, потому что в этом сиянии было что-то первородное, чистое и сильное. Он смотрел на Древо с редким ощущением, когда даже бой и страх отступают перед древней магией, позволяя на короткое мгновение забыть обо всём, что привело их сюда, и просто замереть перед чем-то по-настоящему древним и сильным, словно само это сияние отодвигало всё остальное, делая его несущественным. Но это состояние рассеялось почти сразу, уступая месту ясному и неизбежному пониманию цели, которое возвращалось вместе с привычным внутренним напряжением, и его внимание сместилось почти незаметно, следуя за этой мыслью, когда он перевёл взгляд на Пэнси, машинально отмечая, изменилась ли она под воздействием этой силы. Оранжевые отблески мягко ложились на её лицо, подчёркивая линию скул и изгиб губ, делая черты чётче и одновременно отстранённее, почти нереальными в этом тёплом свете, и Гарри всматривался внимательнее, пытаясь уловить хотя бы малейшее изменение — вспышку раздражения, тень удивления, любой намёк на живую реакцию, — но её лицо оставалось спокойным, почти неподвижным, с ясным взглядом и ровным дыханием, лишённым напряжения и отклика, и это спокойствие ощущалось не как равновесие, а как пустота, словно всё, что делало её резкой, живой и настоящей, было аккуратно стёрто, не оставив после себя ничего, за что можно было бы зацепиться. — Сейчас мы вернём тебе эмоции, — сказал он тихо, но твёрдо. Она перевела на него взгляд без спешки, так же ровно и точно, как делала всё остальное. — Хорошо, — ответила она спокойно. Он коротко выдохнул, сдерживая раздражение, которое всё сложнее было прятать за словами, и отвернулся, переводя взгляд на ствол Древа, от которого исходило тепло, ощущаемое даже сквозь плотную толщу воды, словно сама магия стремилась достучаться до них не только через свет, но и через прикосновение. И именно в этот момент в их сознании прозвучал голос. "Вы пришли", — произнесло Древо, и слова отозвались в груди глухой, тяжёлой вибрацией. "Тот, кто делает выбор и не отступает. И та, кто осталась без того, что делало её живой". Гарри напрягся, ощущая, как это определение ложится слишком точно, почти неприятно, будто Древо видело больше, чем он хотел бы признавать. — Мы пришли вернуть то, что у неё отняли. Свет на ветвях дрогнул, словно от слабого внутреннего толчка, и это движение разошлось по воде едва заметной рябью. "Отданное не возвращается по требованию", — произнесло Древо, и свет на его ветвях откликнулся глубже, словно не только на слова, но и на саму попытку им возразить. — "Эмоции не подчиняются воле и не возникают по приказу: они рождаются там, где есть риск потери, где боль становится неизбежной и где выбор перестаёт быть безопасным". Гарри сжал челюсть, на короткое мгновение отводя взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на Древе. — Мы прошли через бой. Этого недостаточно? "Ты сражался за себя", — ответило Древо без колебаний. — "А этого всегда мало, потому что в таком выборе нет потери — есть лишь инстинкт сохранить собственную жизнь". Пауза после этих слов не оборвалась сразу, а растянулась, становясь ощутимее. Гарри коротко взглянул на Пэнси и снова перевёл взгляд вперёд. — Тогда скажи прямо, что нужно. Свет вокруг стал гуще, и теперь он ощущался не только как сияние, но как давление, медленно стягивающее пространство. "Боль, угроза, разрушение...", — ответило Древо, и каждое из этих понятий прозвучало тяжелее предыдущего. — "Выбирай то, что способно пробудить чувство". Гарри замер, чувствуя, как внутри неприятно холодеет, и это ощущение быстро превращается в ясное понимание того, чего от него требуют. — Ты хочешь, чтобы я причинил ей боль? "Я не хочу — я лишь обозначаю условие", — ответило Древо, и в его голосе было только спокойная неизбежность. Пространство между ними словно стало плотнее, и даже дыхание ощущалось тяжелее. — Есть другой способ? "Нет. Я указываю самый быстрый путь, потому что остальные чувства рождаются иначе — медленнее, глубже, но слабее в своём первом отклике". Гарри медленно сжал пальцы, чувствуя, как раздражение накапливается, становясь глухим и устойчивым. — А если я откажусь? Свет на ветвях едва заметно дрогнул, и этого оказалось достаточно, чтобы ответ прозвучал ещё тяжелее. "Тогда ты уйдёшь не с ней, а с тем, что от неё осталось — с оболочкой, пустой, послушной и чужой". Гарри перевёл взгляд на Пэнси и на мгновение замер, будто пропуская через себя услышанное. — Нет, — сказал он тихо, и теперь это было обращено уже не к Древу. Он не отвёл взгляда от её глаз, всматриваясь в них с упрямой, почти болезненной настойчивостью, словно хотел добиться отклика хотя бы самим фактом своего присутствия. — Я не буду ломать тебя, чтобы собрать заново. Свет колыхнулся, словно вода на мгновение потеряла равновесие. "Тогда ты ничего не вернёшь". Он усмехнулся, и в этой усмешке не было лёгкости — только упрямство, за которым стояло уже принятое решение. — Значит, найду другое решение. Гарри шагнул ближе к Пэнси, сокращая расстояние между ними так, что свет Древа лёг на её лицо ярче, подчёркивая каждую линию. — Посмотри на меня. Она подняла взгляд сразу, без сопротивления. — До этого ты бы уже спорила со мной. — Возможно. — А сейчас? Она выдержала его взгляд. — Сейчас у меня нет причины. Ответ прозвучал так же ровно, и именно это окончательно закрепило решение. Гарри стиснул зубы. — Тогда я её тебе дам. Свет на ветвях дрогнул сильнее, и это движение не исчезло сразу, а медленно разошлось вокруг них, словно само пространство на мгновение стало плотнее, откликаясь не на слова, а на принятое решение. В этом изменившемся, напряжённом сиянии свет Древа мягко пульсировал вокруг, отблески скользили по коже Пэнси, ложились на её фигуру, подчёркнутую перламутровым костюмом, который повторял каждую линию её тела с такой точностью, что Гарри невольно задержал взгляд дольше, чем собирался, и почти сразу понял, что больше не может отвести его так же легко, как раньше. Всё это время он упрямо держался за привычку смотреть ей только в лицо, словно это позволяло сохранять границу между ними, не давая мыслям уйти дальше, чем он был готов допустить, но сейчас, в этой близости и в этом свете, это перестало работать, и взгляд сам собой скользнул ниже, цепляясь за движение света по ткани, за изгибы, которые раньше он сознательно игнорировал, и от этого внутри поднималось тёплое, сбивающее ритм напряжение, уже не оставляющее возможности просто сделать вид, что ничего не происходит. Он остановился совсем близко, и это расстояние оказалось меньше, чем раньше, почти лишённым привычной границы, и именно в этот момент он особенно остро ощутил, что тонкая прозрачная оболочка вокруг его головы всё ещё отделяет его от неё, делая эту близость неполной и неправильной, словно между ними оставалось что то лишнее, от чего нужно было избавиться. Не отводя взгляда, он медленно опустил руку в карман штанов, нащупал жаброросль и на мгновение замер, будто давая себе последний шанс остановиться, но вместо этого лишь сильнее сжал пальцы, поднёс растение ко рту и проглотил, позволяя магии распространиться по телу, и почти сразу купол с тихим шипением рассеялся, вода коснулась его лица, прохладная и плотная, и вместе с этим ощущением пришло чёткое, почти физическое понимание, что теперь между ними больше не осталось никакой преграды. Он сделал шаг вперёд, окончательно сокращая расстояние. Гарри поднял руку и медленно коснулся её щеки, осторожно, позволяя пальцам почувствовать тепло кожи, и в этом простом прикосновении неожиданно оказалось больше напряжения, чем в любом действии до этого, будто он переходил границу, которую сам же так долго удерживал. Вторую ладонь он положил на её талию, ощущая под пальцами тонкую ткань, плотно прилегающую к телу, и это ощущение оказалось слишком реальным, слишком близким, чтобы его можно было игнорировать, заставляя дыхание сбиваться и терять привычный ритм. Он задержал взгляд на её глазах ещё на секунду, не двигаясь, словно давая ей последний шанс отстраниться или отреагировать, но в её взгляде по прежнему не было ответа, и именно это спокойствие окончательно лишало его возможности остановиться перед тем, что он собирался сделать дальше. — Прости… — выдохнул он тихо, почти надломленно, и, не давая себе времени, сразу поцеловал её. Его губы коснулись её губ мягко, всего на короткое мгновение, но, не встретив сопротивления, он сразу подался глубже, без осторожности и без попытки отступить. Ладонь на её щеке медленно скользнула по коже, большой палец прочертил линию скулы и только потом опустился вдоль шеи, где под его прикосновением сбился её пульс. Уловив этот отклик, он притянул её вплотную, окончательно стирая расстояние, так что между ними осталось только тепло её тела и сбившееся дыхание у его губ, и вместе с этим поцелуй изменился, становясь глубже и плотнее, лишаясь прежней осторожности, пока он не позволил себе больше. Гарри мягко провёл кончиком языка по её губам, медленно облизал, не отрываясь, задержался на этом прикосновении на короткое мгновение, и в ответ она сразу подалась ближе, открываясь навстречу, и после этого между ними уже не осталось ни одной попытки сдержаться. Углубляя поцелуй, его язык коснулся её языка, и она на мгновение замерла, от резкости ощущения, после чего ответила так же, без остатка, и это только усилило его движение. Его рука скользнула по её спине от талии вверх медленно, и вместе с этим он уловил, как она подаётся навстречу, как её пальцы сжимаются на его плечах, цепляясь за ткань, а тихий стон, сорвавшийся с её губ прямо в поцелуй, едва различимый, прошёл через него тёплым, резким импульсом. Гарри ответил на это, не сбавляя темпа, лишь усиливая давление, его пальцы запутались в её волосах и сжались чуть крепче, и она не отстранилась, а только подалась ближе, отвечая ему уже без всякой сдержанности. Он притянул её ещё ближе, удерживая рядом и не позволяя увеличить расстояние, чувствуя, как дыхание сбивается полностью отдаваясь этому моменту — её близости, её теплу, мягкости её губ и самому поцелую. Пэнси отвечала, и это чувствовалось в каждом её движении, в том, как она держалась за него, как тянулась ближе, и это только сильнее втягивало его, не оставляя возможности остановиться, и именно в тот момент, когда это стало почти невыносимым, когда граница окончательно исчезла, всё оборвалось резко, почти болезненно. Она отстранилась внезапно, сбивчиво втянув воздух, и между ними сразу вернулось расстояние, слишком ощутимое после этой близости, а её глаза больше не были пустыми, в них горело пламя — яркое, горячее, настоящее — и от этого взгляда его сердце ударилось о рёбра так сильно, что он на мгновение просто замер, не отрываясь от неё. — Ты ненормальный, Поттер… — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней ровности, он дрогнул, сорвался, в нём смешались злость и растерянность. Он усмехнулся, всё ещё тяжело дыша и не отводя от неё взгляда, и только теперь позволил себе рассмотреть её внимательнее: припухшие губы, к которым его всё ещё тянуло, сбившееся дыхание, едва заметное напряжение в чертах лица, и этот вид, слишком открытый и лишённый прежней сдержанности, притягивал сильнее, чем он был готов признать, но он и не пытался отвести взгляд. — Знаю, — ответил он, уже без прежней сдержанности, почти хрипло. Пэнси отвернулась первой — резко, будто обрывая этот момент, — и, не глядя на него, сразу оттолкнулась, уходя в сторону от Древа и от него, двигаясь быстро и упрямо, словно пыталась сбежать не столько от пространства, сколько от того, что только что произошло между ними. Гарри выдохнул сквозь зубы ругательство, и уже в следующую секунду рванул за ней, не давая себе времени подумать, просто действуя, потому что отпустить её сейчас казалось неправильным. Он догнал её быстро, почти сразу, и его пальцы сомкнулись на её щиколотке, останавливая движение — достаточно твёрдо, чтобы она не смогла вырваться, — после чего он подтянул её к себе и перехватил за талию, сразу разворачиваясь вверх, к поверхности. Она резко дёрнулась, попыталась вырваться, и её голос сорвался: — Поттер, отпусти! Но слова оборвались, когда она ударила его в грудь, сначала один раз, потом второй, уже сильнее, пытаясь освободиться, а он только крепче прижал её к себе, не давая уйти и продолжая тянуть их обоих вверх. — Перестань, — резко бросил он, не сбавляя движения. Она не остановилась, её руки снова упёрлись в него, дыхание сбивалось, слова срывались одно за другим — злые, резкие, — и в какой-то момент он сорвался тоже: — Если не успокоишься, я тебя ещё раз поцелую. Это подействовало мгновенно. Она замерла так резко, будто её остановили силой, и её взгляд поднялся на него — ошарашенный, острый, всё ещё горящий тем самым огнём, но теперь в нём появилось что-то более опасное. И, конечно, она не могла промолчать. — Интересно, — произнесла она, всё ещё тяжело дыша, — сколько парней мне придётся перецеловать, чтобы твой поцелуй наконец стерся? На мгновение всё внутри него сжалось так резко, что дыхание сбилось, а взгляд потемнел сам собой, потому что в голове слишком ясно, почти навязчиво сложилась картина, в которой Паркинсон с кем-то другим, и этот кто-то так же держит её за талию, так же притягивает ближе, так же касается её лица и целует её, и от этой мысли, слишком подробной и слишком живой, внутри стало тяжело и неприятно, будто это происходило прямо сейчас. Это уже не было привычной злостью, которую можно удержать или оттолкнуть, а чем-то более глубоким, цепким, задевающим изнутри сильнее, чем он был готов принять, и это ощущение не ослабевало, не проходило, а только плотнее закреплялось внутри, не оставляя ни паузы, ни возможности просто переключиться на что-то другое. Он ничего не сказал, потому что слова здесь были бы лишними и только сделали бы всё это ещё реальнее. Гарри лишь сильнее прижал её, удерживая ближе, чем было нужно, будто в этом движении можно было хоть как-то зацепиться за контроль, и продолжил тянуть их вверх, сосредотачиваясь на каждом движении, чтобы не позволить этой мысли окончательно захватить его. Когда они вынырнули, переход от глубины к поверхности оказался резким и оглушающим: шум обрушился сразу, крики, голоса и аплодисменты слились в плотное, давящее звучание, слишком громкое после вязкой тишины под водой, и в тот же момент Пэнси резко оттолкнула его от себя, не сказав ни слова, развернулась и быстро поплыла к лестнице, двигаясь уверенно и упрямо, будто ей было важно оказаться как можно дальше. Гарри задержался лишь на секунду, переводя дыхание, и, не отводя взгляда, следил за тем, как она выбирается из воды, как цепляется за край, поднимается выше, и как рядом с ней почти сразу оказывается Теодор Нотт. Он подхватывает, помогает выбраться, удерживает слишком близко и это происходит так естественно, будто между ними уже давно всё решено. И от этого внутри у Гарри неприятно сжимается. Но уже в следующую секунду он замечает остальное, и это цепляет его не меньше. Как мужские взгляды цепляются за неё открыто, без попытки скрыть интерес, задерживаются дольше, чем нужно, скользят по её телу, потому что костюм, плотно прилипший к коже, повторяет каждую линию с такой откровенной точностью, что почти ничего не оставляет воображению, и от этого она становится слишком открытой для чужого внимания, и именно это он видит слишком ясно, без возможности отвернуться или не замечать. И в этот момент внутри него что-то сдвигается. Впервые Гарри Поттер ловит себя на том, что ему хочется убить каждого, кто смотрит на неё, не потому что так нужно и не потому что это правильно, а просто потому что это его задевает. Он медленно выдыхает, уже не пытаясь назвать это чем-то другим, потому что всё становится слишком очевидным. Это ревность. Глухая, тяжёлая, она не проходит и не ослабевает, а остаётся внутри, только крепче сжимаясь, цепляясь за детали, за взгляды, за каждое движение, и чем дольше он смотрит, тем сильнее она занимает всё остальное, не оставляя возможности отвернуться. И следом приходит ещё одно понимание — простое и окончательное, без шанса назвать его чем-то другим. Гарри Поттер влюбился — разумеется, в Пэнси Паркинсон, и, конечно, без единого шанса на взаимность.