Часть 2

Свет в коридоре был резкий, как всегда в государственных учреждениях — ни тени уюта, ни тепла. Запах дезинфекционного средства цеплялся к одежде. Головин, как всегда аккуратный, в чистой рубашке и грубой осенней куртке, стоял, скрестив руки на груди, у двери с номером 38. Он ждал. Из палаты вышел врач — высокий, худощавый, с поседевшими висками, в помятом халате. На лице — усталость и напряжённое внимание. — Как она? — Жива. - обнадежил врач, - Сегодня впервые открыла глаза. Несколько минут была в сознании. Узнала меня, потом опять уснула. Организм истощён. — Боль? Сложности? — Ничего критичного. - ответил врач, - Травма мягких тканей плеча, несколько операций, медикаментозный сон. Боль — побочные реакции, скорее всего, от наркоза. Или возможно, это последствия огнестрельного ранения. Она три дня находилась в палате интенсивной терапии, без сознания. Мы готовим её к переводу в обычное отделение. Сегодня-завтра. — Когда можно будет поговорить с ней? — Ей нельзя волноваться.- объяснил врач, - Психика после комы — хрупкая. Но думаю, через пару дней сможете заглянуть на пару минут. Только аккуратно. Не расспрашивайте. Не давите. — Понял. - ответил Головин, - Мы… просто хотим, чтобы она знала — её здесь ждут. Не одна. — Это важно. Врач сдержанно кивнул - Такие пациенты — они возвращаются не только с того света, но и изнутри. А туда одному лучше не возвращаться. — Спасибо, доктор. — Она — сильная. - признался врач, - Такие не сдаются. Даже если думают, что сдались. Врач уходит. Головин остаётся у стены, на секунду прикрыв глаза рукой.

***

Поезд глухо покачивался в темноте. За окном проносились редкие огоньки станций — жёлтые и белые, как светлячки, разлетающиеся во все стороны. В тусклом свете настенной лампы Турбин сидел у окна, ссутулившись, в полурасстёгнутой униформе проводника. Он выглядел постаревшим — не физически, нет, — как будто что-то внутри него сжалось и стало тяжелее. Перед ним лежал блокнот с заметками по делу Краморенко. Он даже не смотрел в него — в голове стучало совсем другое. На жёсткой полке над ним покачивалась пустая вешалка. Всё в этом купе казалось временным, зыбким. Как и его роль. Турбин закрыл глаза, откинулся назад и уткнулся затылком в стену. Перед глазами всплыла картина — пасмурный день, станция, тревожные крики, звон металла. Он опоздал. Он помнил, как пролез под вагоном — и увидел её. Майорова лежала без сознания, в крови, бледная, на руках у арестованного. И этот взгляд... Она даже не могла поднять голову, чтобы посмотреть на него. Слишком поздно. Он резко открыл глаза. Поезд тормозил. Москва. Утро. День спустя. Коридор отделения интенсивной терапии. Головин сидел на лавке под стеной, аккуратно перелистывая блокнот. Из-за угла появляется врач. Он уже виделся с ним, но сегодня он более сосредоточен. — У нас хорошие новости. Она окончательно вышла из комы. Дыхание ровное, давление стабильно, зрачки реагируют. Сегодня переведём в обычную палату. — Сможем поговорить с ней - поинтересовался Головин? — Не сразу. - ответил врач. - Сознание спутано, периоды ясности чередуются с апатией. Но через день или два — да, осторожно. Пока ей нужно восстановление. — Психолог? — Подключим, как только состояние позволит. Сейчас важнее — питание, сон, адаптация. После комы это как заново родиться. — Спасибо, доктор.

***

Перевод

Через день её перевели из реанимационного отделения в обычную палату. Больничная каталка медленно покатилась по коридору — скрипя колёсами, как в фильмах про войну. Медсестра шла рядом, поправляя одеяло. Майорова, закутавшись в больничный халат, смотрела в потолок, будто в небо — серое и беспокойное. Палата встретила её холодом, отсутствием гудения аппаратов и пугающей тишиной. Одинарная койка, окно на улицу, старенький телевизор под потолком. Всё было слишком обыденно — почти кощунственно обыденно для человека, который только что вернулся с грани. Там было тихо. Не гудели аппараты, не мерцали экраны. Только редкие шаги в коридоре и мягкий свет из окна. Осенние дни были короткими — рано темнело, и палата быстро погружалась в серый сумрак. Евгения лежала под простынёй с бирюзовым узором, уткнувшись затылком в прохладную подушку. Волосы, полукороткие, "под каре", — выглядели небрежно и казались немного спутанными: их давно никто не расчёсывал. Иногда медсестра пыталась навести порядок, но больничная суета оставляла прическу в полураспаде. Лицо было бледным, с синеватыми тенями под глазами. На коже — следы недавней интубации, на шее — бледные пятна от перевязок. Губы - сухие, потрескавшиеся.

Чувство вины

Чувство вины В коридоре уже темнело. Вдоль стен плыли отражения автомобильных фар с улицы. Дверь открылась. Неслышно, с лёгким скрипом. В здание больницы вошёл Турбин. Врач сначала не хотел его пускать. — Рано. Ей сейчас нельзя никаких эмоций. Он помолчал, посмотрел на Турбина — словно оценивая не его самого, а то, что он с собой принесёт. Потом коротко кивнул: — Две минуты. Не больше. И без разговоров. Турбин вошёл. Он был в гражданском, но держался как на службе — прямо, напряжённо. На запястье — светлая полоса от часов. Лицо осунулось, небритость, тёмные круги под глазами. Похоже, он не спал с тех пор, как поезд прибыл в Москву. Он остановился у двери. Потом сделал шаг. Ещё один — и замер. Евгения лежала неподвижно, как и описывал врач. Лицо — ещё более хрупкое, чем он помнил. Она не спала. Смотрела прямо на него. Без удивления. Без страха. Просто — смотрела. И именно это для него оказалось невыносимым. Турбин отвёл взгляд. Сделал шаг назад. Потом снова вперёд — будто заставляя себя. Остановился у кровати. Руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Ногти впились в ладони. — Я… прости. Он сам не знал, за что именно просил прощения. За всё. За то, что оказался рядом слишком поздно. За то, что не уследил. За то, что теперь не знает, как смотреть ей в глаза. Она ничего не сказала. Только моргнула. Живая. Но сильно изможденная. Это было хуже всего. — Я должен был быть рядом… раньше. Голос сорвался. — Я должен... Я должен был быть рядом. Раньше. — Я… видел тебя на станции. Между вагонами... Уже… когда всё произошло. Он сжал зубы, резко вдохнул. И понял, что ещё секунда — и он не выдержит. Он развернулся и вышел не дождавшись ни слова.

Без Евгении

Жёлтые фонари на платформе светили слабо, как будто устали. Погода была мрачной, холодной, ветер срывал капли дождя прямо в лицо. Платформа была почти пуста — только у самой скамейки лежало что-то тёмное, вытянутое. Дежурный по станции топтался рядом, кутаясь в серый бушлат. — Я… думал, спит, — пробормотал он. — Но когда подошёл — он уже не дышал. Головин присел рядом. Мужчина лежал на спине, лицо бледное, в глазах — остекленевшая пустота. Синяя форменная рубашка проводника была небрежно застёгнута, на шее — тонкий фиолетовый след, будто от шнура или ремня. На пальцах — следы содранной кожи, ногти в грязи. — Следы борьбы, — пробормотал Головин. — И не слабой. — Документов нет, — заметил Корзун, подойдя с другого конца платформы. — Сумка с билетом и списком пассажиров — исчезла. Или не было? Он осветил карман. Пусто. Дождь моросил, в свете фонаря капли падали на лицо мёртвого. Оно будто сжималось от холода. — Это не бытовуха. Это кто-то хотел его заставить замолчать, — тихо сказал Головин. — Или задержать, — отозвался Корзун, — на короткое время. — Ради чего? Ответ пришёл сам — через несколько минут. У края перрона была найдена рация. Не железнодорожная. Чёрная, с кнопкой PTT. На корпусе — след пальца, оставленный влажной кожей. Частная связь. Похожую использовали конвоиры при этапах по нештатной схеме. Головин и Корзун переглянулись. — Платформа… Тот самый маршрут. Этап через Нижний. Время совпадает. — Он был членом вспомогательного персонала того состава? Или проводником? — Или должен был им быть. И знал, кто поездами тогда прошёл. Корзун на мгновение отвернулся. Ветер усилился, пригибая редкие клочки мусора на рельсах. Из машины вышел оперативник, держа в руках папку. — Предварительная справка, — коротко сказал он, протягивая лист. Головин пробежал глазами по тексту. "Иван Сергеевич Лыткин, 1969 г.р. Бывший проводник РЖД. Уволен в 2011 году. Последние месяцы числился в резерве технического обслуживания при одной из логистических компаний на станции „Застава“. Имел доступ к маршрутам, участвовал в погрузках, предположительно — эпизодически сопровождал частные контейнерные вагоны." Он молча протянул справку Корзуну. — Слишком много совпадений, — глухо сказал тот. — Слишком много совпадений для случайной смерти. Тишина сгущалась, как холодный туман. Без Майоровой разложить это по полочкам было тяжелее, чем они готовы были признать. Головин не произнёс этого вслух, но мысль сверлила затылок: если Лыткин действительно имел доступ к маршрутам и схемам погрузок, значит он видел то, что обычно остаётся за закрытыми дверями. Не просто графики и бумаги — реальные перемещения, реальные люди, реальные точки пересечения. Такие знания редко бывают нейтральными. И ещё реже — безопасными. Что-то не сходилось. Если это случайность — она выглядела слишком аккуратно. Словно кто-то вычистил всё лишнее и оставил только то, что должно было выглядеть как обычная смерть. А обычные смерти в их работе почти никогда не бывают обычными. Отдел. Утро. Осень. Было тихо. Даже принтер печатал медленно, как будто чувствовал обстановку. Людей — меньше. Сил — тоже. А дел — всё больше. Майорова лежала в больнице. Турбин… ещё здесь. Физически. Но словно через стекло. Корзун принёс свежую распечатку — записи по поезду, в составе которого вёзся этап. — Восемь вагонов, включая один контейнерный спецвагон. Этап — “с закрытой телеграммой”. Без маркеров. ФСИН, два охранника, врач. И — “гражданский сопровождающий от логистики”. Лыткин. Головин поднял взгляд. — Кто утвердил список? — Телеграмма — копия есть, но подпись не читается. Отправитель — “КурьерТехТранс”. Фирма — пустышка. Учредитель умер три года назад. Фактически, никого. Турбин сидел у окна, сжимая в руках кружку. Чай остыл. — Значит, Лыткин не должен был там быть. Его туда вставили. — А маршрут кто знал? — спросил Головин. — Диспетчер узловой станции. Утверждает, что маршрут “скорректировали ночью, по команде сверху”. Без бумаг. — Корзун положил листок. — Слова его. Слишком много “без”. — Кто видел Лыткина в последние часы? — спросил Головин, перебрасывая взгляд с одного на другого. — Обходчик. Старик. Видел Лыткина у киоска — “нервный, курил”. Сказал: “Утро будет тяжёлым”. Проводница видела его с мужчиной в чёрной куртке и с рацией. Они ушли за грузовой тупик. Турбин тихо сказал: — И оттуда его уже не вернули. Молчание. Корзун посмотрел на него пристально. — Есть один, кто мог быть этим “в чёрной куртке”. Сняли на камеру. Номер не читается, но походка узнаваема. Чеботарь. Монтажник связи. Бывший по махинациям. Доступ к рациям — есть. С Лыткиным был знаком. — Берём? — спросил Головин. — Да, — коротко ответил Сомов, входя в кабинет. — И Турбин — пойдёшь с ними. Корзун и Головин переглянулись, но не возразили. Турбин встал. Медленно. Как будто внутри что-то крутилось — натуго и без звука. Допросная. Вечер. Свет — резкий, флуоресцентный. Стены — серые.

***

Олег Чеботарь сидел, развалившись, руки скрещены на груди. Мужчина лет сорока с лишним, коротко остриженный, с лицом “ничего не знаю” и глазами, в которых что-то постоянно искало лазейку. С другой стороны стола — Головин. Рядом — Турбин, руки сжаты в замок. — Где вы были в ночь с шестого на седьмое октября? — начал Головин ровно. — Работал, — ответил Чеботарь. — Вызвали на срочный выезд — линия свалилась. У нас частная подрядна, график нестабильный. — Кто вызвал? — Диспетчер. Или начальник участка. Честно — не помню, ночь была, я не спал. — У вас в телефоне зафиксировано перемещение по станции «Застава» в 03:58. Вы заявили, что “искали запчасти”. Чеботарь пожал плечами. — Ну вот. И нашёл. Потом пошёл курить. Видел, как народ суетится. Но я не вмешивался. Я к этим… к этапам вашим, никакого отношения не имею. Турбин сжал зубы. Слова “этап” и “не вмешивался” повисли в воздухе. — Вы знали Ивана Лыткина? — Кто это? Головин бросил фото — корпоративная съёмка, 2010 год. Чеботарь и Лыткин — вместе. — Ну, работали когда-то, может. Не помню. — На вас показала проводница. Вы были с Лыткиным за два часа до его смерти. У вас была рация. Ваша компания таких не выдает. Чеботарь начал ерзать. — Да мало ли… может, взял чужую, — пробурчал он. — Или перепутали. Я никого не убивал, я даже не… — Не успели? — резко бросил Турбин. Головин повернул голову. Турбин смотрел прямо на Чеботаря. Лицо было напряжённое. — Вы знали, куда он шёл. Вы знали, что его уберут. И вы ничего не сделали. — Эй… — начал Чеботарь, но не успел. — Вы стояли рядом. Вы слышали, как он сказал: “Утро будет тяжёлым”. И вы — просто ушли. Или дали сигнал. Или… Турбин шагнул к столу. — Он истекал кровью, а вы — ушли. Как и я. Понимаешь? Как и я! Чеботарь замер. Даже Головин не успел вмешаться сразу. — Артём… — тихо сказал он. — Назад. Турбин отшатнулся. Кулаки дрожали. — Я был там. Я видел, как она падает. А я… я стоял. Как ты. Ты и я — мы одинаково виноваты. Молчание. Чеботарь опустил глаза. Впервые — по-настоящему. Головин встал. Медленно. — Допрос окончен. Головин смотрел на закрытую дверь допросной. Турбин не вышел сразу. Он стоял, спиной к стене, пытаясь выровнять дыхание. Корзун молча выключил диктофон. — Всё, — коротко сказал Головин. — Это был последний допрос. Не для него — для нас.

***

Через час они были в кабинете Сомова. В кабинете было душно, как в вагоне на стоянке. Воробьёв молча смотрел в окно, пальцы сжимали электронную сигарету. Сомов листал рапорт — тот самый, где дежурным почерком было записано: "Во время допроса подозреваемого Чеботаря, старший лейтенант Турбин проявил эмоциональную нестабильность, выразившуюся в неконтролируемой личной реакции, затрудняющей продолжение допроса." Корзун сидел, почти не мигая, будто ловил дыхание комнаты. Головин хранил напряжённое молчание. — Турбин, — тихо начал Сомов, — мы тебя не обвиняем. Но ты нестабилен. В том состоянии, в каком ты сейчас — ты опасен и для себя, и для дела. — Я в порядке, — коротко бросил Артём, но голос звучал сухо и натянуто. — Нет, не в порядке, — вмешался подполковник Петренко. — Ты в зеркало не смотрел? На тебе лица нет. Ты сам на себя не похож. — Эмоционально нестабилен?! — голос Турбина дрогнул, глаза метнулись по лицам. — Вы называете это нестабильностью?! Она умирала у меня на глазах! Я пришёл на помощь, когда уже было поздно! Поздно! Вы понимаете, что я опоздал?!! — Это был не твой промах, — Воробьёв посмотрел прямо, твёрдо. — Это были организованные действия. Нападение. На такое не рассчитывал никто. Даже она. — А я должен был! — голос Турбина стал хриплым. — Мы приехали вместе. Она была не одна — я был рядом, и всё равно… — он запнулся, ком застрял в горле, — всё равно она истекала кровью, а я мог только стоять и смотреть, как... Он резко шагнул в сторону, будто хотел уйти — но остановился, глядя в пол. — Я должен был! Понимаете!!! Я был рядом! Мы приехали вместе! Она была не одна — я был рядом, и всё равно… — он запнулся, голос сорвался, — всё равно... она... она истекала кровью, а я мог только стоять и смотреть, как она уходит, или вызвать... Это были опасные зак... опасные зэки, которые... это... это были рецидивисты, которые... которые сбежали... захватив оружие и... Это были не безоружные хулиганы-подростки!!! Чёрт, это была словно какая-то война!!! А я… чёрт… Я бросил ёё на произвол судьбы!!! Наступило молчание. Тяжёлое, как бетонная плита. Сомов тихо закрыл папку. — Лейтенант Турбин. Вы временно отстранены от исполнения служебных обязанностей. До прохождения психодиагностики. Это не обсуждается. Артём не ответил. Только опустил плечи, как будто внезапно стал на десяток лет старше. Корзун тихо подошёл, положил руку ему на плечо. — Артём… Это не наказание. Просто сделай паузу. Пока ты сам себя не разрушил. - Тебе нужен врач. Психотерапевт, - добавил Головин, - иначе ты сгоришь. Турбин кивнул — почти незаметно. И вышел. Дверь за спиной закрылась с сухим щелчком. Турбин вышел в коридор, как в другую реальность — приглушенный свет, пустые стены, запах дешевого кофе и антисептика, будто всё давно выгорело. Он не шел. Он просто стоял. Как будто не знал — налево или направо, к жизни или в никуда. Потом медленно подошел к лавке, сел. Плечи опали. Спина согнулась. Он закрыл лицо руками. Ни слёз, ни слов. Только дыхание — рваное, будто задыхается. Он проиграл. Не операцию. Не дело. Себя. Своё доверие к себе. Он видел это лицо — Женя, лежащая без движения, её волосы прилипли к вискам, губы синеватые, как будто холод подкрался к ней раньше врачей. Больничный свет делал её почти призраком. Он ждал, что она откроет глаза — а она не открыла. Тогда — не сразу. Только позже. Через три дня. Но он уже не мог забыть, какой он её увидел впервые — не узнал. — Я... …не узнаю тебя, Женя… — прошептал он в никуда, не замечая, как выходят слова. - Что? — А я ведь должен был… Должен был… хоть за руку удержать. Хоть на секунду раньше… Корзун тихо подошел. Он не спрашивал, не комментировал. Просто сел рядом. — Ты не спасатель. И не волшебник, Артём. Ты человек. Ты рядом был. И этого оказалось достаточно — она жива. — Но какой ценой?! — голос был хрипловатым, как будто сквозь битое стекло. — Ты бы видел, как она выглядит. У неё руки дрожат. Правая вообще... Лицо бледное как… Губы… она не может говорить долго — дыхание сбивается. Взгляд, как у человека, которого вытолкнули за грань… — А ты думаешь, ей легче от того, что ты исчез? — тихо спросил Корзун. — Ты для неё важен. Может, ты и был её последним якорем, когда всё рушилось. Но если ты исчезнешь сейчас… ты не спасёшь её. Ты предашь. Снова. Турбин поднял на него глаза — покрасневшие, усталые. — А если я не выдержу? — Тогда ты расскажи об этом ей. Не нам. Ей. Пауза. Долгая. Турбин встал. Пошёл прочь, но медленно. Шёл к выходу. Или к палате. Сам ещё не знал. В кабинете Сомов и Головин обсуждали обстоятельства случившегося. - Она не ожидала нападения - сухо проговорил Сомов, даже если это был не организованный побег. - Возможно, но к сожалению, Турбин прав, - ответил Головин, - Он мог ёё прикрыть, но что-то помешало ему прийти на помощь Майоровой, когда она пыталась остановить сбежавших. - Что, по вашему? — Неуверенность. Или шок. - ответил Головин. Или занятость - А может… просто доли секунды. Иногда этого достаточно, чтобы всё пошло по худшему сценарию. Кстати, подполковник ФСИН говорил что побег зэков был спонтанным. — Для нас это не оправдание. Ни для него, ни для нас. - Не оправдание? Начальник оперативной группы должен руководить расследованием, а не валяться в больнице. Не удивительно, с моей точки зрения, то что старший лейтенант Турбин стал себя винить в том что с Майоровой случилось, после того как на неё посмотрел, когда зашел в ней в палату.