Часть 18

***

Воробьёв вошёл без стука. Как обычно. Не потому что спешил. А потому что не считал нужным обозначать своё появление. Сомов не поднял головы сразу. Только сказал: — Был у неё психолог. Пауза. Воробьёв остановился у стола. — Поздравляю, — сказал он спокойно. — Значит, мы официально дошли до стадии, когда тело лечат, а человека уже теряют. Тишина. Сомов поднял взгляд. — У неё тяжёлое состояние. Психологическое. Апатия. — У всех тяжёлое состояние, — саркастично отрезал Воробьёв. — Просто не у всех это фиксируют в карте. Пауза. Он прошёлся по кабинету. Медленно. Как будто выбирая точку, где удобнее говорить неприятные вещи. — И что он сказал? — спросил он. Сомов ответил не сразу. — Она не задаёт вопросов о возвращении. Воробьёв кивнул. Без удивления. — Логично. Пауза. — И это не столько страх, — добавил Сомов. — Сколько… Он замолчал. — …сколько то что она уже решила, что возвращаться некуда, — закончил за него Воробьёв. Тишина. Сомов посмотрел на него. — Ты тоже психолог? — Нет, — спокойно ответил Воробьёв. — Я просто работаю в системе чуть дольше. Пауза. Он остановился у окна. Посмотрел на улицу. — Слушай, — сказал он уже тише. — А с чего ей думать иначе? Сомов ничего не сказал. — Она выбыла из поля, — продолжил Воробьёв. — Котова временно отстранили. Турбин и Корзун — вне игры. Дело — “удерживается”. Пауза. — А ей что оставили? Тишина. — Больничный потолок, — сам ответил он. — И дверь, в которую никто не заходит. Сомов сжал челюсть. — Я пытался. — Я знаю, — кивнул Воробьёв. — Тебя не пустили. Пауза. — И это даже красиво. - съязвил Воробьев. Сомов резко поднял взгляд. — В каком смысле? Воробьёв чуть усмехнулся. Без радости. — В прямом. Система одновременно: не даёт тебе к ней зайти… и даёт ей достаточно времени чтобы решить, что ты и не пытался. Что ты предал ёё. Тишина стала жёсткой. Сомов медленно встал. — Хватит. — Нет, не хватит, — спокойно ответил Воробьёв. — Потому что дальше будет ещё хуже. Пауза. Он посмотрел прямо на Сомова. — Сейчас она думает, что вы справляетесь без неё. Пауза. — Потом она узнает, что вы не справляетесь. Тишина. — И знаешь, что будет дальше? Сомов не ответил. Воробьёв сказал почти тихо: — Она решит, что это из-за неё. Она начнет винить в этом саму себя. Пауза. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Неподвижные. Сомов отвернулся. — Это не так. — Это не имеет значения, — отрезал Воробьёв. Пауза. — Важно, во что она поверит. Тишина. Он сделал шаг к двери. Остановился. — Хочешь совет? Сомов не повернулся. — Говори. Пауза. — Либо ты идёшь к ней, несмотря на всё это… Пауза. — …либо потом будешь объяснять, почему не пошёл. Тишина. Он открыл дверь. — И вот это уже будет разговор, который не смог бы разрулить никакой психолог. Даже ведомственный. Пауза. - Сбежавшие зэки пойманы, Краморенко уже нейтрализован, а команда разрушена. Дверь закрылась. Сомов остался один. И впервые за всё время понял: вопрос уже не в том, что правильно. А в том, что он не сможет не сделать. Он знал, что бумаги будут требовать отчёта, но главное — Майоровой сейчас нужна не бумага, а присутствие. И пока они обсуждали Майорову, расследование Лыткина висело в воздухе — формально в производстве, фактически - без движения.

***

*** Головин не сразу понял, зачем вышел именно сюда. Не к отделу. Не домой. Сюда. Переход под станцией был полутёмный. Лампы горели неравномерно. Где-то — ярче, где-то — почти в полнакала. И в этом было ощущение, что пространство не фиксировано. Люди проходили. Не задерживаясь. Головин остановился у стены. Не потому что устал. Потому что отсюда было видно вход. И выход. Пауза. Он не искал конкретного человека. Но всё равно заметил его сразу. Модест Ричардович. Как будто не пришёл. А всегда был здесь. Сидел на своём месте. Те же слои одежды. Та же поза. И тот же взгляд, который сначала кажется расфокусированным. А потом — слишком точным. Головин подошёл не сразу. Секунду постоял. Проверяя ощущение. Потом всё-таки сделал шаг. — Давно здесь? — спросил он. Модест поднял голову. Медленно. Как будто вытаскивая взгляд из другого слоя. — А ты? — ответил он. Пауза. Головин не улыбнулся. — Я первый спросил. Модест кивнул. Как будто это имело значение. — Тогда давно, — сказал он спокойно. Пауза. — Здесь всё давно. Тишина. Головин присел рядом. Не слишком близко. Но и не на расстоянии. — Видел кого-нибудь странного? Модест посмотрел на него. Долго. Потом чуть усмехнулся. — Здесь? Пауза. — Здесь все странные. Головин не отвёл взгляд. — Ты понял, о чём я. Модест наклонил голову. Как будто прислушивался не к вопросу. А к тому, что за ним. — Понял, — сказал он наконец. Пауза. — Ты ищешь тех, кто не выглядит. Тишина. Головин чуть нахмурился. — Конкретнее. Модест кивнул. — Они не стоят. Пауза. — Они не ждут. Пауза. — Они совпадают. Головин замер. — С чем? Модест посмотрел в сторону потока людей. — С движением. Пауза. — Пока ты смотришь — их нет. Как только перестаёшь — они уже были. Тишина. Головин медленно выдохнул. — За мной идут? Пауза. Модест не ответил сразу. Потом очень спокойно сказал: — А ты уверен, что ты — тот, за кем идут? Пауза. Головин повернул голову. Впервые. — В каком смысле? Модест посмотрел прямо на него. И впервые за всё время его взгляд был абсолютно ясным. — Может, ты просто идёшь туда, куда они уже всё подготовили. Тишина. Головин ничего не сказал. Где-то наверху прошёл поезд. Гул спустился вниз. На секунду заглушив всё. Когда звук ушёл — тишина стала другой. Более плотной. — Ты видел машину? — спросил Головин. Модест кивнул. Без паузы. — Белую. Это был не вопрос. Головин не отреагировал. — И? Пауза. Модест пожал плечами. — Стоит. Пауза. — Но не ждёт. Головин медленно повернулся к нему. — А что тогда? Модест снова усмехнулся. Слабо. — Фиксирует. Тишина. Слово прозвучало слишком точно. Не “наблюдает”. Не “следит”. Именно — фиксирует. Головин почувствовал это сразу. — Меня? Модест покачал головой. — Не только. Пауза. — Решения. Тишина. Головин не отвёл взгляд. — Какие? Боба посмотрел на него. И вдруг сказал почти тихо: — Те, после которых назад не возвращаются. Пауза. Люди продолжали идти мимо. Как будто ничего не происходило. Головин встал. Не резко. — Если я исчезну, — сказал он, — ты это заметишь? Модест Ричардович посмотрел на него. Долго. Потом кивнул. — Конечно. Пауза. — Просто не сразу. Тишина. Головин ничего не ответил. Развернулся. И пошёл к выходу. Не быстрее. Но уже не проверяя. Потому что впервые за всё время понял: вопрос не в том, следят ли за ним. А в том, насколько давно. И кто осуществляет слежку.

***

После того как он ушёл, в палате стало тише. Не сразу. Сначала — обычная тишина. Та, к которой она уже привыкла. Но потом — другая. Как будто вместе с разговором исчезло что-то ещё. Не звук. Опора. Майорова сидела так же, как он её оставил. Не двигаясь. Несколько минут. Или больше. Она не пыталась вспомнить разговор. Он не “крутился в голове”. Он просто остался. Целиком. Как состояние. Она опустила взгляд на руки. Пальцы лежали на одеяле. Чужие. Слишком спокойные. Она медленно попыталась их сжать. Получилось. Но без усилия. Без смысла. Как будто это движение больше ни на что не влияло. Пауза. Дверь открылась. Медсестра вошла тихо. С подносом. — Вам нужно поесть, — сказала она. Обычный голос. Рабочий. Майорова не подняла головы сразу. Потом посмотрела. На тарелку. Не на еду. На пастельную форму медсестры. — Поставьте, — сказала она. Медсестра кивнула. Поставила. Не ушла сразу. — Вы почти ничего не ели вчера. Пауза. Майорова смотрела на поднос. Долго. Потом очень спокойно сказала: — Я не хочу. Медсестра вздохнула. — Надо. Пауза. — Для восстановления. Тишина. И вот здесь что-то изменилось. Не резко. Но окончательно. Майорова подняла взгляд. — Для какого? Пауза. Медсестра не сразу поняла. — В смысле? Она чуть наклонила голову. Как будто уточняя вопрос. Майорова смотрела на неё прямо. — Для какого восстановления это нужно? Тишина. Медсестра замерла. На секунду. — Для вашего, — сказала она наконец. И в этот момент стало ясно: это не ответ. Майорова кивнула. Очень медленно. — Понятно. Она отвернулась. К окну. — Тогда не нужно. Пауза. Медсестра постояла ещё немного. Как будто ждала, что это изменится. Не изменилось. Она тихо забрала поднос. Дверь закрылась. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Майорова сидела, не двигаясь. Смотрела в окно. И впервые за всё время после ранения почувствовала не страх. А отсутствие необходимости что-либо делать. Пауза. И это оказалось хуже.

Майорова впервые говорит об уходе

Палата была светлее, чем днём раньше. И от этого — хуже. Свет не согревал. Он просто делал всё более видимым. Майорова сидела на кровати, опершись спиной о подушку. Одеяло было сброшено в сторону — ей было жарко, хотя в палате было прохладно. Пальцы правой руки лежали поверх простыни. Она время от времени смотрела на них. Не двигая. Просто проверяя, на месте ли они. Дверь открылась тихо. Медсестра вошла с подносом. Поставила его на стол. — Нужно поесть, — сказала она мягко. — Хоть немного. Майорова не ответила. Смотрела на поднос. Суп. Хлеб. Чай. Обычная еда. Слишком обычная. Пауза. — Вы почти ничего не ели вчера, — добавила медсестра. Тишина. — Я не хочу, — сказала Майорова. Голос был спокойный. Без раздражения. Без протеста. Просто констатация. Медсестра чуть помолчала. Потом осторожно: — Это важно для восстановления. Майорова медленно перевела взгляд на неё. — Какого? — спросила она. Пауза. Тот же вопрос. Но теперь — без злости. Без вызова. Просто… уточнение. Медсестра замялась. На секунду. — Общего, — сказала она. — Физического. Майорова кивнула. Очень медленно. И снова посмотрела на поднос. Пауза. — Я, наверное, не вернусь, — сказала она. Тихо. Так, как говорят о погоде. Медсестра не сразу поняла. — Куда? — спросила она. Майорова не подняла взгляда. — На работу. Слова прозвучали ровно. Без надрыва. И от этого стали тяжелее. Тишина в палате изменилась. Медсестра сделала шаг ближе. — Вам сейчас рано об этом думать, — сказала она осторожно. — Врачи ещё… — Нет, — перебила Майорова. Не резко. Но окончательно. Пауза. Она всё-таки подняла глаза. И впервые за долгое время посмотрела прямо. — Я не про сейчас. Тишина. — Я вообще. Слова повисли в воздухе. Без защиты. Медсестра попыталась что-то сказать. Не сразу нашла что. — Восстановление занимает время, — произнесла она наконец, — И многие возвращаются… Майорова чуть покачала головой. — Не в этом дело. Пауза. Она посмотрела на свою руку. Попробовала чуть сжать пальцы. Движение было. Но ещё очень слабое. Она задержала взгляд на этом движении. Как будто оно должно было что-то решить. Не решило. — Даже если смогу, — сказала она тихо, — я не понимаю… зачем. Пауза. И вот здесь голос впервые дрогнул. Совсем немного. — Там и так… справляются. Слова дались тяжелее. — Никто не пришёл. Тишина. Она сказала это без обвинения. Как факт. И именно это сломало больше всего. Медсестра медленно выдохнула. — Это не значит… — Значит, — тихо сказала Майорова. Пауза. — Это значит, что я уже не нужна. Слова прозвучали почти шёпотом. Она отвернулась к окну. Свет стал слишком ярким. — И, наверное… это нормально. Голос стал тише. — Просто нужно было раньше это понять. Пауза. Медсестра стояла рядом. Не зная, что можно сказать так, чтобы это не прозвучало пусто. — Вы сейчас не одна, — сказала она наконец. Майорова слабо усмехнулась. Едва заметно. — Здесь — одна. Пауза. — А там... Пауза. ... меня не ждут. Тишина. Она закрыла глаза. Как будто разговор закончился. Но через несколько секунд добавила: — Я напишу рапорт. Очень спокойно. — Когда смогу держать ручку. И это было не решение. Это был... приговор. Самой себе.

Психологический вердикт

Наступил вечер. Коридор был почти пустой. Позднее время. Свет — дежурный, приглушённый. Сомов шёл не быстро. Не к палате. Просто по коридору, как будто у него была причина здесь находиться. Навстречу вышла медсестра. Та же. Она узнала его сразу. Чуть замедлилась. Он — тоже. Пауза. — Вы… к ней? — спросила она осторожно. Сомов покачал головой. — Нет. Это прозвучало слишком коротко. Как будто он сам не хотел продолжать. Медсестра кивнула. Собиралась пройти мимо. И вдруг остановилась. — Я… хотела сказать, — начала она, не сразу подбирая слова. Сомов поднял взгляд. Не резко. Но уже внимательнее. — Что? — спросил он. Она помолчала секунду. — Она сегодня говорила. Пауза. — О чём? — сразу спросил Сомов. Вот здесь — первый сбой. Он не дал договорить. Медсестра чуть удивилась. Но ответила: — О работе. — В смысле? — О службе. Тишина стала плотнее. — Что именно? — спросил он. Тише. Но напряжённее. Медсестра сжала пальцы на папке. — Она сказала, что.... что не вернётся. Пауза. Сомов не отреагировал сразу. Как будто не понял. — В каком смысле? — спросил он. И это был второй сбой. Он понял. Но всё равно спросил. — В прямом, — тихо ответила медсестра. Пауза. — Она сказала, что напишет рапорт. Тишина. Сомов отвёл взгляд. На секунду. Потом снова на неё. — Она это… на эмоциях? — спросил он. И вот это было самым важным: в голосе впервые появилась неуверенность. Медсестра покачала головой. — Нет. Пауза. — Спокойно. Это слово прозвучало тяжелее всего. — Она сказала, что не понимает… зачем возвращаться. Тишина. Сомов медленно выдохнул. Но вдох обратно не сразу пришёл. — Она одна была? — спросил он. — Да. Пауза. — И… — медсестра замялась. — Она сказала, что там… справляются. Сомов закрыл глаза. На долю секунды. Этого никто, кроме него, не заметил бы. Но это и есть тот момент. Контроль дал трещину. — Она не знает, что происходит, — сказал он. Не вопрос. Факт. — Нет, — ответила медсестра. Тишина. Сомов кивнул. Один раз. Как будто фиксируя. Потом спросил: — Она ест? И вот это — попытка вернуться в контроль. В конкретику. Медсестра чуть вздохнула. — Почти нет. Пауза. — И не спрашивает. Сомов кивнул снова. Дольше, чем нужно. — Понятно, — сказал он. Но это “понятно” ничего не означало. Медсестра посмотрела на него внимательнее. — Вы всё-таки придёте? — спросила она тихо. Пауза. Очень короткая. — Когда разрешат, — ответил он. Слишком правильно. Слишком поздно. Он развернулся. Собираясь уйти. Сделал шаг. И остановился. Не оборачиваясь, сказал: — Спасибо. Пауза. — Что сказали. И это уже был не начальник. Это был человек, который только что понял, что опоздал к моменту, когда ещё можно было удержать. Он ушёл. Коридор снова стал обычным. Но для него — уже нет. Сомов вышел из коридора, не замедляя шаг. Дверь за спиной закрылась тихо. Слишком тихо для того, что только что прозвучало. Он не остановился сразу. Прошёл мимо поворота. Ещё один. Как будто движение могло отложить мысль. “Она не вернётся.” Фраза не звучала. Она уже была. Он остановился только у лестничного пролёта. Там, где не было ни постов, ни палат. Пауза. Он достал телефон. Не сразу. Как будто сам себе давал время перед тем, что придётся сделать. Контакт нашёлся быстро. Он нажал вызов. Гудок. Второй. — Да, — ответил голос. — Это Сомов, — сказал он. Без вступлений. Пауза на линии. — Слушаю. Сомов не сразу продолжил. Это было несвойственно. — Вы уже были у неё, — сказал он. Не вопрос. Факт. — Да. Тишина. — Тогда вы должны знать, — добавил Сомов. И вот здесь — третий, самый тихий сбой: он не формулирует. Он ожидает, что за него это скажут. Психолог на секунду замолчал. — Что именно? — спросил он. И это был точный вопрос. Сомов чуть сжал телефон. — Она сказала, что не вернётся. Пауза. Длиннее, чем должна была быть. — Кому? — спросил психолог. — Медсестре. Тишина. — Спокойно, — добавил Сомов. И это слово прозвучало тяжелее всего. На линии стало совсем тихо. — Понял, — сказал психолог. Но это “понял” уже было другим. Сомов закрыл глаза на секунду. Как будто ждал, что дальше скажут что-то, что отменит это. Не сказали. — Это… критично? — спросил он. И вот здесь — самое главное: он спрашивает не как начальник. А как человек, который боится ответа. Психолог не ответил сразу. — Это хуже, чем если бы она говорила на эмоциях, — сказал он наконец. Пауза. — Почему? Сомов спросил сразу. Слишком быстро. — Потому что это не реакция, — ответил психолог. — Это уже решение. Тишина. Сомов отвернулся к стене. Как будто разговор вдруг стал слишком открытым. — Она не знает, что происходит в отделе, — сказал он. Пауза. — Да, — подтвердил психолог. — И именно поэтому она это достроила сама. Слова легли ровно. Без давления. И от этого — точнее. — Это можно… развернуть? — спросил Сомов. И это был не тот вопрос, который он обычно задаёт. Психолог чуть выдохнул. — Можно, — сказал он. Пауза. — Но не приказом. И не объяснением. Сомов нахмурился. — Тогда чем? Короткая пауза. — Присутствием. Тишина. Слово повисло между ними. — Вас к ней не пускают, — добавил психолог. И это прозвучало как факт, который уже учтён. Сомов ничего не сказал. Потому что это было именно так. — Тогда кто? — спросил он. Пауза. — Тот, кого она считает “своими”, — ответил психолог. Тишина. Сомов медленно выдохнул. — У неё сейчас нет “своих”, — сказал он. И впервые это прозвучало не как оценка. А как признание. На линии снова стало тихо. — Тогда нужно не доказывать, что они есть, — сказал психолог. — А не дать ей окончательно решить, что их нет. Пауза. Сомов не ответил. Потому что понял: этого он уже не контролирует. — Я попробую зайти к ней ещё раз, — добавил психолог. — Попробуйте, — сказал Сомов. Слишком быстро. И это был последний сбой. Пауза. — И… — он остановился. — Если она снова это скажет… Он не договорил. Психолог понял. — Я вам сообщу, — сказал он. Тишина. — Спасибо, — ответил Сомов. Он отключился. Телефон остался в руке. Он не убрал его сразу. Стоял, глядя в пустоту лестничного пролёта. Теперь это было не просто “состояние”. Это было решение, которое приняли без него. И впервые за всё время он понял: если он не успеет сейчас — возвращать будет уже некого.