Часть 19

Повторный визит психолога

Дождь не прекратился. Он стал тише. Но плотнее. Как будто город перестал сопротивляться и просто принял его. В палате было почти без изменений. Тот же свет. Та же неподвижность. Майорова лежала на боку. Лицом к стене. Не спала. Это было видно по дыханию — слишком ровному, чтобы быть сном. Дверь открылась осторожно. Он вошёл не сразу. Сначала посмотрел. Как будто проверял, есть ли смысл нарушать это состояние. Потом всё-таки закрыл дверь. — Евгения, — сказал он тихо. Пауза. Она не ответила. Но через несколько секунд чуть повернула голову. Не полностью. Ровно настолько, чтобы показать: услышала. Он подошёл ближе. Не сразу сел. — Мы вчера не договорили, — сказал он. Пауза. — Мы договорили, — ответила она. Голос был спокойный. Слишком спокойный. Он кивнул. — Вы сказали, что это конец, — напомнил он. Тишина. — Да. Коротко. Без пояснений. Он сделал паузу. — Сегодня вы тоже так думаете? Она не ответила сразу. Секунда. Две. — Это не “сегодня”, — сказала она. — Это просто… так. Он внимательно посмотрел на неё. — Вы не проверяете это, — сказал он. Пауза. Она чуть нахмурилась. Слабо. — В смысле? — В том, что вы не знаете, — спокойно ответил он. — Вы решили. Тишина. Она отвернулась обратно к стене. — Это одно и то же. — Нет, — сказал он тихо. Пауза. — “Не знаю” и “решила” — это разные вещи. Тишина стала плотнее. Она не двигалась. — Вы думаете, что вам некуда возвращаться, — продолжил он. — Но вы не проверяли, есть ли там место. Пауза. — Потому что никто не пришёл, — добавил он. Это было сказано мягко. Но точно. И попало. Её плечо чуть напряглось. Едва заметно. — Этого достаточно, — сказала она. Тихо. Он покачал головой. — Это достаточно, чтобы сделать вывод. Но не достаточно, чтобы он был точным. Тишина. Она закрыла глаза. Слишком сильно. — Вы не понимаете, — сказала она. И впервые в голосе появилась трещина. Очень тонкая. — Возможно, — ответил он. — Тогда объясните. Пауза. Она молчала. Долго. И это молчание уже не было защитой. Это было… усилие. — Если… — начала она и остановилась. Вдох не получился сразу. Она попробовала ещё раз. — Если бы я была нужна… Пауза. Слова дальше не шли. Он не перебивал. Не помогал. Ждал. — …кто-то бы пришёл, — договорила она почти шёпотом. Тишина. И вот здесь это произошло. Не сразу. Сначала — сбилось дыхание. Очень коротко. Потом — она отвернулась ещё сильнее, почти уткнувшись в подушку. Как будто это могло скрыть. Одна слеза. Почти незаметная. Она провела рукой по лицу. Быстро. Как будто это можно было отменить. — Это не аргумент, — сказала она. И голос снова стал ровным. Но уже чуть ниже. — Это вывод, — тихо поправил он. Пауза. Она не ответила. Он наклонился чуть вперёд. Очень осторожно. — Самое тяжёлое сейчас не в том, что вы не знаете, вернётесь ли, — сказал он. Пауза. — А в том, что вы решили, что вас уже нет там. Тишина. Она лежала неподвижно. — Я не могу ждать, — сказала она вдруг. Тихо. Без эмоции. — Чего? — Чтобы… — она замолчала. — Чтобы кто-то пришёл. Пауза. — Потому что если не придут… Она не закончила. И не нужно было. Он кивнул. — Тогда вы правы, — сказал он. Она чуть повернула голову. Впервые — с реакцией. — В чём? Пауза. — В том, что это больно. Тишина. И это было единственное, с чем она не стала спорить. Он не добавил ничего. Не стал “исправлять”. Просто остался. И в этом впервые появилось что-то, что не требовало от неё решения. Холодный дождь начала ноября за окном продолжал идти. Но уже не так громко.

Модест Ричардович

Переход был длинным. Слишком длинным для случайного маршрута. Головин шёл, не ускоряясь. Люди вокруг менялись, растворялись, появлялись снова. Поток не фиксировался. Как и лица. Он не оборачивался. Но ощущение не исчезало. Не “за ним идут”. Скорее — его не оставляют одного. Он свернул раньше, чем это имело смысл. Потом ещё раз. Шум станции остался позади. Здесь было тише. Но не спокойнее. — Долго будешь так ходить? Голос прозвучал сбоку. Головин остановился не сразу. Сначала сделал ещё шаг. Только потом повернул голову. Модест Ричардович стоял у стены. Как будто был здесь всё время. Те же вещи. Тот же вид человека, которого не замечают. Но глаза — нет. Они были слишком внимательными. — Ты появился, — сказал Головин. Без удивления. — Я не появляюсь, — спокойно ответил тот. — Я есть. Пауза. Головин посмотрел вокруг. Автоматически. Пусто. — За мной идут, — сказал он. Не как вопрос. Модест чуть усмехнулся. — А ты уверен, что “за тобой”? Пауза. — В смысле? — В прямом, — ответил он. — Может, это ты идёшь туда, куда нужно им. Тишина. Фраза повисла. Головин не ответил сразу. — Я проверил хвост, — сказал он. — Проверил, — кивнул Модест. — И? Пауза. — Есть. Коротко. Модест наклонил голову. — Или ты хочешь, чтобы он был? Тишина. Головин посмотрел на него. Долго. — Я видел машину, — сказал он, — Я видел реакцию. — Видел, — повторил Модест. — Это не значит, что понял. Пауза. Он сделал шаг ближе. Не нарушая дистанцию. Но сокращая её. — Ты сейчас в плохом месте, капитан, — сказал он тихо. Головин нахмурился. — В каком? — В таком, где уже неважно, следят за тобой или нет. Пауза. — Потому что ты начнёшь действовать так, как будто следят. Тишина. И это было точнее, чем наблюдение. Головин отвернулся. На секунду. Потом снова на него. — Ты что-то знаешь? — спросил он. — Я всегда что-то знаю, — спокойно ответил Модест. Пауза. — Вопрос — что ты с этим сделаешь. Головин сделал шаг ближе. — Говори. Модест посмотрел на него внимательнее. Как будто проверяя. — Твой Кравцов, — сказал он. — Это не человек. Пауза. — Это проход. Тишина. — Через него не делают, — добавил он. — Через него запускают. Головин не перебил. — Что? — Процессы, — ответил Модест. — Схемы. Людей. Решения. Пауза. — И ты уже это понял, — добавил он. Головин чуть сжал челюсть. — Кто над ним? Тишина. Модест усмехнулся. — Ты всё ещё думаешь, что это вертикаль. Пауза. — А это не вертикаль. Он постучал пальцем по стене рядом. — Это слой. Тишина. — И ты сейчас к нему слишком близко. Головин не двигался. — Тогда почему меня не убрали? — спросил он. И это был тот же вопрос, что у Майоровой. Только в другой форме: “Почему меня ещё не исключили?” Модест посмотрел на него. Дольше, чем раньше. — Потому что ты ещё не мешаешь, — сказал он. Пауза. — Ты только смотришь. Тишина. Головин медленно выдохнул. — Уже нет. Слова прозвучали тихо. Но иначе. Модест кивнул. Как будто именно этого и ждал. — Тогда у тебя мало времени, — сказал он. Пауза. — И ещё меньше вариантов. Тишина. Головин посмотрел на выход из перехода. Свет с улицы был серым. Тяжёлым. — Что ты хочешь взамен? — спросил он. Боба чуть улыбнулся. — Чтобы ты не делал вид, что контролируешь это. Пауза. — Потому что не контролируешь. Тишина. Головин кивнул. Медленно. — Поздно, — сказал он. И это прозвучало не как ответ. Как факт. Он развернулся. Пошёл к выходу. Не оборачиваясь. Боба остался на месте. Как будто его и не было. А ощущение — осталось.

РАЗБОР

Кабинет был закрыт. Не для тишины — для изоляции. Сомов стоял у окна. Не смотрел наружу. Просто держался за эту точку, как за опору. Полковник ФСИН Силенич вошёл без лишнего шума. Снял перчатки, положил на стол. Не сел сразу. Это было неформально. И от этого — хуже. — Как она? — спросил он. Сомов не ответил сразу. Пауза. — Врачи говорят: стабильно, — сказал он наконец. — В рамках отделения. Силенич чуть кивнул. — А вне формулировок? Тишина. Сомов медленно выдохнул. — Не задаёт вопросов. Пауза. — Вообще. Силенич перевёл взгляд на стол. Не на бумаги. Сквозь них. — Это плохо, — сказал он тихо. Сомов кивнул. — Психолог был. — И? Пауза. Сомов не сразу нашёл слова. — Сказал… она не ждёт возвращения. Тишина стала плотнее. Сомов сел. Медленно. Как будто этим движением фиксировал реальность. — Мы её туда отправили. С Турбиным. Не вопрос. Факт. Силенич не ответил. Пауза. — Инструктаж был, — добавил Силенич. — Документы есть. — Да, — кивнул Сомов. — Бронежилеты? — У ваших конвоиров, — ответил Сомов. Пауза. — У них — были. Силенич чуть кивнул. Без реакции. Как будто это не новость. — То есть вы не были проинформированы об этапировании, — произнёс он. Не вопрос. Формулировка. Сомов не ответил. Пауза. Силенич перевёл взгляд в сторону. На секунду. — Тогда это объясняет часть, — сказал он спокойно. И добавил тише: — Но не объясняет всё. Тишина. Он снова посмотрел на Сомова. — Я видел отчёт, — сказал он. — Очередь. Пауза. — Обычно после такого не выживают. Он не уточнил. Не стал развивать. И от этого прозвучало тяжелее. Сомов не ответил сразу. Он смотрел в одну точку. Не на Силенича. Не на стол. Куда-то между. Пальцы правой руки медленно сжались. Не резко. Почти незаметно. Как будто он проверял, осталось ли в них усилие. — Но она выжила, — сказал он. Голос был ровный. Слишком ровный. Силенич кивнул. — Да. Пауза. — И теперь это станет вопросом. Сомов едва заметно провёл большим пальцем по краю стола. Один раз. Как по линии, которую нельзя пересечь. ... даже если она сможет вернуться... Пауза. ... и захочет... Тишина. Силенич посмотрел на него. — А прикрытие? Вот здесь Сомов не ответил сразу. И это было ответом. Тишина. — Значит, будут спрашивать, — сказал Силенич. Он кивнул. — Да, — сказал он. И только в этот момент стало ясно: он уже не спорит. Он фиксирует. — Возможно, — тихо ответил Сомов, - Нам этого вряд ли простят. Силенич что-то сказал дальше. Сомов услышал. Но уже не разобрал.

УЛЬТИМАТУМ ЧИНОВНИКА

Где-то в коридоре включили телевизор. Сначала — просто звук. Фон. Затем прозвучали слова: — — …на фоне участившихся преступлений на железнодорожном транспорте… Сомов не повернул головы. Силенич — тоже. Но оба услышали. — — …нерасследованные убийства… отсутствие контроля… Щелчок. Кто-то увеличил громкость. — — …эксперты уже говорят о возвращении криминогенной обстановки 90-х… Пауза. Силенич медленно поднялся. — Началось, — сказал он. И в этот момент дверь открылась. Чиновник вошёл быстро. Без ожидания. Как человек, у которого уже есть выводы. В руках — папка. И распечатки. Он положил их на стол. Чуть громче, чем нужно. — Добрый вечер, — сказал он. И сразу: — 90-е возвращаются. Тишина. Сомов не сел. Силенич — тоже. — Нераскрытые убийства, — продолжил чиновник. — Давление СМИ. Вопросы сверху. Он слегка наклонился вперёд. — И один простой вопрос: что у вас происходит? Пауза. Сомов ответил ровно: — Слушаю. Чиновник кивнул. Как будто это и ожидал. — Дело Лыткина, — сказал он. — Удерживается. Пауза. — Неделя. Больше. Никакой динамики. Он перелистнул лист. — И это не единичный случай. Тишина. — Общественность нервничает. СМИ уже формируют повестку. Он поднял взгляд. — А вы — нет. Сомов выдержал паузу. — Группа потеряла устойчивость после инцидента, — сказал он. — Сотрудница отдела, начальница оперативно-следственной группы получила тяжёлое ранение. Часть состава отстранена. — То есть вы подтверждаете, — перебил чиновник, — что расследование фактически остановлено из-за внутреннего сбоя? Пауза. — Да, — сказал Сомов. Чиновник не перелистнул бумаги. Оставил их раскрытыми. Как доказательство. — Внутренний сбой, — повторил он. Пауза. — Сотрудник ранен. — Группа распалась. — Дело остановлено. Он посмотрел прямо на Сомова. Дольше, чем требовалось. — Это не сбой, полковник. Пауза. — Это управленческое решение. Тишина. Сомов не изменился в лице. Но в этот момент стало ясно: он понял, что именно ему сейчас предъявили. — Вы руководили этой группой, — продолжил чиновник. — Вы принимали решения. — И теперь я должен объяснить наверх, почему сотрудник оказался под огнём и без гарантированного прикрытия... Пауза. ...точнее, из-за отсутствия гарантированного прикрытия. Пауза. Тишина. Сомов ответил не сразу. — Обстоятельства развивались… — Обстоятельства всегда развиваются, — перебил чиновник спокойно. — Вопрос в том, кто их контролирует. Пауза. И добавил тише: — Или думает, что контролирует. - Я не понимаю, в чем претензии? - недоумевал Сомов, Чиновник чуть наклонил голову. — Инцидент на станции. Он произнёс это так, будто речь шла не о человеке. — Почему начальник группы оказалась одна? Пауза. - Это не был спонтанный побег - попытался возразить Сомов. — Где было прикрытие? — Почему трое задержанных оказались без контроля? Каждый вопрос — отдельно. — Был ли инструктаж? — Были ли соблюдены меры безопасности? Тишина. Силенич ответил: — Всё оформлено. Ситуация развивалась внештатно. — Внештатно — это когда невозможно предусмотреть, — резко сказал чиновник, — А у вас — сплошной системный провал. Это халатность. Пауза. — И теперь, — добавил он тише, — у вас тяжело раненная сотрудница, которая лежит в госпитале, разрушенная группа и остановленное расследование. Он выпрямился. — Очень удобная цепочка. Тишина. — Тогда фиксируем, — сказал он. — Служебная проверка. Пауза. — Полная. — По каждому пункту. — По каждому решению. Он посмотрел сначала на Силенича. Потом на Сомова. — И активизация расследования. Пауза. — Никаких “удержаний”. Сомов медленно кивнул. — Кому его вести? — спросил он спокойно, - Часть сотрудников временно отстранена. Дело фактически удерживается. И это был единственный живой вопрос в комнате. Чиновник не ответил сразу. — Это уже не ваша задача. Тишина. И это было хуже всего. Он собрал бумаги. Развернулся и вышел. Дверь закрылась. В коридоре всё ещё работал телевизор. — — …правоохранительные органы пока не дают чётких комментариев… — Сомов не двигался. Силенич стоял рядом. И впервые за весь разговор сказал: — Теперь это не дело. Пауза. — Это уже процесс. Сомов закрыл глаза на секунду. И тихо ответил: — Нет. Пауза. — Это уже последствия.

***

Переход закончился не сразу. Сначала — просто исчезли люди. Не резко. Как будто кто-то убрал их по одному, не меняя общего рисунка. Головин вышел на улицу. Дождь был слабый. Почти незаметный. Но асфальт уже успел потемнеть. Он остановился у края тротуара. Не переходя дорогу. Как будто проверяя — есть ли причина идти дальше. Её не было. Он достал телефон. Экран загорелся сразу. Слишком быстро. Как будто ждал. Список контактов был тем же. И в этом тоже была проблема. Головин провёл пальцем вниз. Потом вверх. Без цели. И только потом нажал вызов. — Да? — ответили почти сразу. Головин не говорил. Он смотрел в витрину. Теперь — внимательнее. Отражение было. Его — чёткое. Остальное — с задержкой. Как будто мир за спиной обновлялся медленнее. — Алло? — повторили. — Слышно, — сказал он. Пауза. — Ты где? — спросил голос. Головин чуть наклонил голову. Словно прислушиваясь не к словам. К интонации. — В городе, — ответил он. И это было максимально безопасно. Человек в отражении появился не сразу. Сначала — движение. Потом — фигура. Он шёл не к нему. И не от него. Сбоку. Это было неправильно. — Ты чего хотел? — спросили в трубке. Головин не ответил. Он следил не за человеком. За ритмом. Шаг. Пауза. Ещё шаг. Слишком ровно. — Просто проверить, — сказал он. — Что? Пауза. — Что связь есть. Тишина. — Ты сейчас серьёзно? Головин не ответил. Потому что в этот момент фигура остановилась. Не рядом. На границе отражения. Как будто дальше идти было нельзя. Головин медленно выдохнул. И сделал то, чего не делал до этого: он резко повернул голову. Никого. Тротуар. Холодный дождь. Машины. Слишком обычные. Он снова посмотрел в витрину. Фигура была. Чуть дальше. И уже шла. Головин отключил вызов. Не потому что разговор закончился. Потому что он больше не был нужен. Телефон остался в руке. Он не убрал его. Как будто это был единственный предмет, который подтверждал реальность. Пауза. Длинная. “Если я вижу — это не факт.” Мысль появилась спокойно. “Если не вижу — тоже.” Он провёл рукой по лицу. Дождь был холоднее, чем казался. Белая машина стояла там же. Он не смотрел прямо. Только через отражение. Она не двигалась. Но теперь было ощущение, что она стоит не “там”. А “для него”. Головин сделал шаг. Потом ещё один. И ещё. Не убегая. Не проверяя. Просто двигаясь так, как будто маршрут существует. И только через несколько метров он понял: он больше не пытается понять, следят ли за ним. Он пытается понять другое. “Если это контроль…” Пауза. “…то где его границы?” Он остановился. Не потому что решил. Потому что дальше шаг был одинаково бессмысленным в любую сторону. И впервые допустил мысль: Дело не удерживают. Его не закрывают. Не тормозят. Его переписывают. Головин медленно убрал телефон. И пошёл дальше. Теперь — без проверки. Потому что понял: если система действительно работает, то служебная проверка — это тоже её часть И это было ещё хуже, чем слежка.

***

Повторный визит Сомова

Коридор больницы был тем же. Но ощущался иначе. Не потому что что-то изменилось — а потому что теперь он знал, зачем пришёл. Сомов шёл медленно. Без спешки. Так, как идут не к человеку — а к разговору, который уже состоялся заранее. Свет был дежурный. Одинаковый везде. И от этого казался более жёстким, чем обычно. Он остановился у поста. Медсестра подняла взгляд сразу. И на секунду в её лице мелькнуло то самое узнавание, которое не радует ни одну из сторон. — Вы к ней? — спросила она тихо. Сомов не ответил сразу. Пауза. Потом: — Нет. И это прозвучало иначе, чем в прошлый раз. Не как отказ. Как уточнение. Медсестра чуть кивнула. Но не отвернулась. Как будто ждала продолжения, которое уже было обещано раньше. Сомов выдержал паузу. — Мне нужно понять, — сказал он наконец. Тихо. Без давления. Но в этой тишине было больше, чем в приказе. Медсестра положила папку на стойку. — Про что именно? — осторожно. Сомов на секунду отвёл взгляд. Не в сторону. Внутрь. — Она говорила ещё раз? — спросил он. Медсестра не уточнила, о ком. Это было лишним. — Да, — ответила она. Пауза. Сомов кивнул. Один раз. Слишком ровно. — В каком виде? — спросил он. И сам почувствовал, как это звучит. Не как вопрос. Как попытка удержать форму. Медсестра помолчала. — Спокойно. Это слово повторилось. И на этот раз ударило сильнее. Сомов медленно выдохнул. И сделал то, что делал всегда, когда не мог сразу выдержать смысл: перевёл его в структуру. — Она больше не спрашивала про возвращение? — уточнил он. — Нет. — Не обсуждала лечение? — Нет. Пауза. Сомов кивнул снова. Но теперь жест был короче. Сухой. Как отметка. — Она вообще… — он остановился. Не договорил. Потому что понял, что вопрос неправильный. Медсестра не стала помогать. Просто стояла. Сомов посмотрел на неё. — Она просила выписку? — спросил он уже точнее. — Пока нет. - ответила медсестра. Ей не до выписки. Пауза. И вот здесь случилось главное. Не в словах. В том, что между ними не осталось информации, которую можно было бы получить. Сомов чуть опустил голову. Совсем немного. Как человек, который проверил все документы — и не нашёл ошибки, но понял, что ошибка всё равно есть. — Она ест? — спросил он. И сам понял, насколько это поздний вопрос. — Плохо, — ответила медсестра. Тишина. Сомов медленно кивнул. Дольше, чем нужно. Потом спросил: — Психолог был? — Был. Пауза. Он ждал продолжения. Но его не было. Сомов слегка напряг пальцы. И только сейчас стало заметно — он стоит не как начальник. А как человек, который пытается удержать разговор, который уже закончился. — Он что сказал? — спросил он. Медсестра отвела взгляд на секунду. — Что она… не держится за возвращение. Эта формулировка была хуже, чем “не вернётся”. Потому что в ней было действие. Не отказ. А отсутствие опоры. Сомов не сразу ответил. Пауза затянулась. Потом он тихо сказал: — Она понимает, где находится? Медсестра чуть качнула головой. — Не полностью. И это было финалом. Не медицинским. А системным. Сомов медленно провёл ладонью по краю стойки. Как будто проверял, есть ли физическая опора. — Ясно, — сказал он наконец. Но это “ясно” не означало понимания. Только фиксацию факта, который нельзя отменить. Он повернулся. И уже сделал шаг. И остановился. Не оборачиваясь. — Если она снова скажет… — он замолчал. Не договорил. Медсестра тихо: — Я сообщу. Пауза. Сомов кивнул. И ушёл. Но теперь его шаги были другими. Не медленнее. Не быстрее. Просто чуть менее уверенными в том, что впереди есть правильное направление. Сомов вернулся не сразу. Сначала просто стоял у выхода из больницы. Несколько секунд. Или больше. Потом пошёл.

Кабинет был открыт. Свет — включён. Воробьёв сидел за столом. Не работал. Ждал. Он поднял взгляд сразу, как только Сомов вошёл. — Ну? — спросил он. Без вступлений. Сомов не ответил. Прошёл внутрь. Закрыл дверь. Тише, чем обычно.

Пауза. — Она сказала, что уйдёт, — сказал он. Ровно. Как факт.

Воробьёв не удивился. Кивнул. — Логично. Тишина. Сомов поднял взгляд. — Логично? — Абсолютно, — спокойно ответил Воробьёв. — Человек получил пулю. Остался один. Никто не приходит. Информации — ноль. Пауза. — Отличная среда для принятия взвешенных решений. Сомов ничего не сказал.

Воробьёв чуть откинулся на спинку стула. — Она думает, что вы справляетесь без неё? — спросил он. Пауза. Сомов кивнул. — Да. — Значит, всё идёт по плану, — сказал Воробьёв. Тишина. Сомов посмотрел на него. — По какому плану? Вот здесь Воробьёв чуть усмехнулся. Коротко. Без веселья. — По тому, в котором система избавляется от проблемных узлов, — сказал он. — Без прямых решений. Пауза. — Очень удобно. Никого не увольняли. Никого не давили. Он чуть наклонился вперёд. — Просто создали условия, при которых человек сам принимает нужное решение.

Тишина. Сомов не отвёл взгляд. Но в этот раз — не ответил.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил он. Тихо.

— Я всегда серьёзен, когда речь идёт о последствиях, — ответил Воробьёв. Пауза. — Ты к ней не пошёл. Сомов напрягся. Едва заметно. — Не пускали, — сказал он. - И мне казалось что это бесполезно. — Конечно, — кивнул Воробьёв. — Это и называется “отсутствие давления”. Тишина. — Врачи защищают пациента. — Система — себя. — А между ними человек. Пауза. — Который делает выводы.

Сомов отвёл взгляд. Впервые за весь разговор.

— Она не знает, что происходит, — сказал он. — И не должна, — спокойно ответил Воробьёв. Пауза. — Потому что если узнает — решение может измениться. Тишина. Сомов медленно посмотрел на него. — В какую сторону? Воробьёв не ответил сразу. Потом: — В любую неудобную.

Пауза. Очень короткая.

— Ты понимаешь, что это звучит как… — начал Сомов. — Как что? — перебил Воробьёв. Тишина. Сомов не закончил.

Воробьёв кивнул сам себе. — Да. Понимаю. Пауза. — И именно поэтому никто это так не формулирует.

Тишина. Сомов стоял неподвижно.

— Она сказала это спокойно, — сказал он. И это было главное.

Воробьёв посмотрел на него. Внимательно. — Вот это — плохо, — сказал он. Пауза. — Когда человек в таком состоянии говорит спокойно — он уже всё решил.

Тишина. Сомов на секунду закрыл глаза. И в этой секунде снова прозвучало: “Это управленческое решение.”

Он открыл глаза. — Что делать? — спросил он. Впервые. Не как начальник.

Воробьёв не ответил сразу. Смотрел на него. Дольше, чем обычно.

— Поздно задаёшь этот вопрос, — сказал он наконец. Пауза. — Но если по-честному — Он чуть наклонился вперёд. — идти.

Тишина.

— Даже если нельзя, — добавил он.