Часть 33

Обсуждение вопроса о возможном контакте с коллегами состоялось спустя несколько дней после последнего консилиума. Поводом послужила не какая-то новая медицинская проблема и не резкое ухудшение состояния Майоровой. Наоборот, внешне всё выглядело достаточно благополучно. Реабилитация продолжалась по плану, серьёзных осложнений не возникало, физические показатели постепенно улучшались. Именно поэтому изменения в её психологическом состоянии становились особенно заметными. В тот день Андрей Сергеевич вновь поднялся в кабинет заведующего отделением. За окном стояла типичная январская погода. Серое небо почти сливалось со снегом, лежавшим на территории госпиталя. День постепенно клонился к вечеру. Когда он вошёл, остальные уже собрались. Лечащий врач листал историю болезни. Заведующий просматривал записи предыдущего консилиума. Заместитель по медицинской части сидел немного в стороне, внимательно слушая разговор. Некоторое время обсуждались организационные вопросы. Затем заведующий закрыл папку и посмотрел на присутствующих. — Хорошо. Давайте перейдём к тому вопросу, ради которого мы сегодня собрались. Все сразу поняли, о чём идёт речь. Последние недели эта тема незримо присутствовала практически в каждом обсуждении состояния Майоровой. — Андрей Сергеевич, начните вы. Психотерапевт кивнул. — Моё мнение не изменилось. Более того, за последние дни я только укрепился в нём. Состояние Евгении Павловны остаётся относительно стабильным, но изоляция начинает закреплять её представление о том, что прежняя жизнь для неё закончилась. Он ненадолго замолчал. — Если раньше это были отдельные мысли, то сейчас они становятся частью её внутренней картины мира. Лечащий врач внимательно слушал. На этот раз он не спешил возражать. — И вы считаете, что контакт способен это изменить? — Не обязательно изменить. Но способен проверить, насколько её представления соответствуют реальности. В кабинете на несколько секунд воцарилась тишина. Заведующий задумчиво посмотрел в окно. — Допустим, мы соглашаемся с необходимостью контакта. Что дальше? Этот вопрос фактически и являлся главным. Потому что спор о допустимости контакта постепенно подходил к концу. Теперь нужно было понять, как именно этот контакт может выглядеть. — Личный визит я бы пока исключил, — первым заговорил лечащий врач. Никто не стал спорить. Даже Андрей Сергеевич согласно кивнул. — Почему? — уточнил заведующий. — Слишком сильная эмоциональная нагрузка. Слишком много факторов, которые невозможно контролировать. Он сделал небольшую паузу. — Один человек может сказать неосторожную фразу. Другой задаст вопрос, к которому она окажется не готова. Разговор может уйти в сторону событий октября. Мы не сможем предсказать развитие ситуации. — Согласен, — ответил психотерапевт. Такой ответ заметно удивил остальных. — Я никогда не настаивал на немедленном визите. Заведующий посмотрел на него с интересом. — Тогда что вы предлагаете? Андрей Сергеевич некоторое время размышлял. — Если говорить о первом контакте, он должен быть максимально простым и безопасным. — Телефонный разговор? — Возможно. Лечащий врач нахмурился. — Возможно? — Меня беспокоит другое. Все посмотрели на него. — Не форма контакта. — А что? — Человек. Этот ответ заставил присутствующих задуматься. Действительно, вопрос был важным. Гораздо более важным, чем казалось на первый взгляд. — Кто бы это ни был, — продолжил Андрей Сергеевич, — он должен понимать состояние Майоровой. Понимать, чего нельзя говорить. Понимать, какие темы лучше не затрагивать. — То есть потребуется подготовка. — Обязательно. Заведующий медленно кивнул. Чем дальше продвигалось обсуждение, тем отчётливее становилось, что речь идёт уже не о гипотетической возможности, а о вполне реальном плане. — А если она сама откажется? — неожиданно спросил заместитель. Этот вопрос заставил всех задуматься. Потому что такой вариант действительно существовал. Более того, Андрей Сергеевич считал его вполне вероятным. — Может отказаться, — честно признал он. — И что тогда? — Тогда это тоже будет важной информацией. Лечащий врач внимательно посмотрел на психотерапевта. — Вы считаете, она способна отказаться? — Если продолжит убеждать себя в том, что никому не нужна, то да. В кабинете снова стало тихо. Каждый понимал логику этих слов. Человек, который считает себя лишним, далеко не всегда стремится к встрече с людьми. Иногда он начинает избегать её сам. Именно эта мысль заставила заведующего принять решение. Он некоторое время смотрел на лежавшие перед ним документы, затем аккуратно закрыл папку. — Хорошо. Все подняли головы. — Никаких визитов пока не будет. Лечащий врач заметно расслабился. — Но мы начинаем подготовку к первому контакту. Никто не перебивал. — В течение ближайших дней определяем возможный формат, оцениваем риски и выбираем человека, который сможет провести этот разговор. Он посмотрел сначала на Андрея Сергеевича, затем на остальных участников совещания. — После этого будем принимать окончательное решение. Совещание завершилось через несколько минут. Когда Андрей Сергеевич вышел в коридор, он почувствовал, что впервые за последние месяцы ситуация действительно сдвинулась с места. Очень медленно. Очень осторожно. Но движение началось. А это означало, что период полной изоляции Майоровой постепенно подходит к концу, даже если сама она пока об этом не подозревает. Январь подходил к концу. После новогодних праздников отдел постепенно вернулся к обычному ритму работы, но ощущение нормальности оставалось обманчивым. Слишком многое изменилось за последние месяцы. Дело Лыткина по-прежнему оставалось нераскрытым. Формально расследование не было прекращено, однако активная работа фактически остановилась. После октябрьских событий отдел переживал затянувшийся кризис. Временное отстранение Турбина, отсутствие Майоровой, проблемы вокруг Корзуна — всё это постепенно накапливалось, создавая атмосферу усталости и напряжения. Сомов ощущал это особенно остро. В тот вечер большинство сотрудников уже разошлись по домам. В коридорах стало заметно тише. Из соседних кабинетов доносились лишь приглушённые звуки работающих компьютеров и редкие голоса дежурных сотрудников. Сомов сидел за столом, просматривая документы, но мысли постоянно возвращались совсем к другим вопросам. Разговоры с Андреем Сергеевичем не выходили у него из головы. Особенно одна мысль. Майорова постепенно начинала верить, что прежняя жизнь осталась для неё в прошлом. Сомов поймал себя на том, что всё чаще задаётся неприятным вопросом: не способствовали ли этому они сами? Он долго убеждал себя, что действует правильно. Выполняет рекомендации врачей. Не создаёт лишнего давления на человека, которому и без того пришлось пережить слишком многое. Но теперь ситуация выглядела иначе. Прошло больше трёх месяцев. А между Майоровой и её прежней жизнью по-прежнему существовала глухая стена. Сомов тяжело вздохнул и посмотрел на часы. Затем потянулся к телефону. Разговор, который он собирался провести, откладывался уже давно. Через несколько минут в дверь постучали. — Войдите. На пороге появился Турбин. Он заметно изменился за последние месяцы. Внешне это проявлялось не слишком сильно, но человек, знавший его много лет, легко замечал перемены. Исчезла привычная уверенность. Стало меньше резких высказываний. Даже двигаться он начал как-то осторожнее. — Вызывали, Виктор Николаевич? — Да. Проходи. Турбин закрыл дверь и сел напротив. Некоторое время оба молчали. Сомов намеренно не начинал разговор сразу. Он понимал, что любые формальные вопросы здесь будут выглядеть нелепо. — Как дела? Турбин невесело усмехнулся. — Смотря что считать делами. — Давай без этого. Усмешка исчезла. — Нормально. Ответ прозвучал настолько привычно, что Сомов едва заметно покачал головой. — Ты сам-то в это веришь? Турбин отвёл взгляд. За окном медленно кружился снег. Несколько секунд он молчал. — Не знаю. Это был первый честный ответ за весь разговор. Сомов откинулся на спинку кресла. — Я давно хотел поговорить с тобой. — О Майоровой? — В том числе. Турбин опустил глаза. Сомов заметил, как изменилось выражение его лица при одном упоминании этой фамилии. Именно этого он и опасался. За месяцы, прошедшие после ранения, никто в отделе почти не говорил об октябрьских событиях напрямую. Слишком болезненной оставалась тема. Слишком много вопросов не имело ответов. — Ты продолжаешь считать себя виноватым? Вопрос прозвучал спокойно. Без давления. Без обвинений. Турбин некоторое время молчал. Затем усмехнулся. На этот раз без тени веселья. — А вы бы на моём месте не считали? Сомов не ответил сразу. — Это не ответ. — Тогда да. Турбин поднял взгляд. — Да, считаю. В кабинете стало тихо. Он словно впервые за долгое время позволил себе произнести это вслух. — Каждый день думаю об одном и том же. — О чём именно? — О том, что всё могло закончиться иначе. Сомов внимательно слушал. — Если бы я заметил опасность раньше. Если бы принял другое решение. Если бы пошёл сам. Если бы... Он не договорил. Да и не было необходимости. Продолжение и так было понятно. — Знаешь, что меня беспокоит? — спросил Сомов. Турбин вопросительно посмотрел на него. — Ты говоришь так, словно всё зависело только от тебя. — А разве нет? — Нет. Ответ прозвучал жёстче, чем предыдущие слова. Турбин нахмурился. — Григорий Александрович... — Нет, дослушай. Сомов подался вперёд. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Но ты ведёшь себя так, будто один отвечал за ту операцию. Будто остальные вообще не принимали решений. Турбин ничего не ответил. Потому что в глубине души понимал правоту этих слов. Но понимание не помогало. Чувство вины редко подчиняется логике. — Ты знаешь, что хуже всего? — тихо произнёс он спустя некоторое время. — Что? — Я даже не могу поговорить с ней. Эта фраза прозвучала неожиданно. Настолько неожиданно, что Сомов несколько секунд молчал. — Почему? Турбин горько усмехнулся. — Потому что не знаю, что скажу. Ответ оказался честнее всего предыдущего разговора. Не страх. Не запрет врачей. Не служебные обстоятельства. Просто отсутствие слов. Сомов внимательно посмотрел на своего сотрудника. Именно в этот момент он окончательно понял то, о чём раньше только догадывался. Турбин действительно переживал произошедшее не меньше самой Майоровой. Только его кризис выглядел иначе. Если Майорова постепенно убеждала себя в собственной ненужности, то Турбин всё глубже убеждал себя в собственной вине. Именно поэтому Андрей Сергеевич был прав. Какой бы ни была форма первого контакта, Турбин не должен становиться первым человеком, которого увидит или услышит Майорова. Во всяком случае, не сейчас. Разговор продолжался ещё некоторое время, но главное уже было сказано. Когда Турбин ушёл, Сомов остался один. За окном давно стемнело. Он подошёл к окну и посмотрел на пустеющий двор отдела. Ещё несколько месяцев назад ему казалось, что главной проблемой является расследование Лыткина. Теперь он всё чаще думал о другом. О том, сколько людей продолжали жить последствиями того октябрьского дня. И насколько по-разному эти последствия проявлялись у каждого из них. Разговор с Турбиным ещё долго не выходил у Сомова из головы. Следующие несколько дней он несколько раз ловил себя на том, что возвращается к нему мысленно, хотя занимался совсем другими вопросами. Работа в отделе продолжалась. Накапливались текущие материалы, поступали новые заявления, требовали внимания старые дела. Однако за всей этой повседневной рутиной продолжало ощущаться напряжение, возникшее ещё осенью. Кризис постепенно перестал быть чрезвычайным событием и превратился в часть повседневной жизни. Именно это тревожило Сомова больше всего. В один из вечеров он задержался на работе дольше обычного. Большинство сотрудников уже разошлись. В коридоре было тихо. Из соседнего кабинета доносился лишь приглушённый стук клавиатуры. Сомов посмотрел на часы и поднялся из-за стола. Через несколько минут он остановился возле открытой двери кабинета, где работал Головин. Тот сидел за компьютером, просматривая какие-то материалы. Услышав шаги, он поднял голову. — Виктор Николаевич? — Не занят? — Нет. Заходите. Сомов вошёл и прикрыл за собой дверь. Головин сразу заметил, что начальник пришёл не по рабочему вопросу. За годы службы он научился чувствовать подобные вещи. Сомов некоторое время молчал, словно размышляя, с чего начать разговор. Потом сел напротив. — Как дела? Головин невольно улыбнулся. — После такого вопроса обычно выясняется, что разговор будет не про дела. Сомов усмехнулся. — Возможно. Несколько секунд оба молчали. Наконец Сомов заговорил: — Ты думаешь о Майоровой? Вопрос оказался настолько неожиданным, что Головин не сразу ответил. Он отвёл взгляд к окну, за которым медленно кружился снег. — Думаю. — Часто? — По-разному. Сомов внимательно наблюдал за собеседником. Реакция Головина заметно отличалась от того, что он видел у Турбина. Не было резкости. Не было болезненной попытки уйти от темы. Не было чувства вины, которое проступало в каждом слове. Лишь спокойная усталость. — Навещать её не пытался? Головин покачал головой. — Нет. — Почему? На этот раз пауза затянулась. — Потому что врачи запретили. — Только поэтому? Головин немного подумал. — Не только. Сомов ждал. — Если честно, я не уверен, что моё появление было бы ей полезно. Ответ прозвучал без самоуничижения и без драматизма. Просто как констатация факта. — Почему? — Потому что я не знаю, чего она сейчас ждёт от нас. Сомов задумчиво кивнул. Это был разумный ответ. Возможно, самый разумный из всех, что он слышал за последние недели. — А если бы возможность появилась? Головин внимательно посмотрел на него. — Какая возможность? — Поговорить с ней. Теперь уже стало очевидно, что разговор не случайный. Головин выпрямился в кресле. — Что-то изменилось? Сомов не стал отвечать прямо. — Я просто спрашиваю. Некоторое время Головин молчал. Было видно, что он тщательно обдумывает ответ. — Наверное, согласился бы. — Наверное? — Да. — Даже сейчас? — Даже сейчас. Сомов продолжал внимательно слушать. — Но только если это действительно нужно ей. Эти слова заставили его невольно вспомнить недавний разговор с Андреем Сергеевичем. Именно такого подхода психотерапевт и ожидал от человека, который мог бы стать первым контактом. Без попыток спасать. Без стремления немедленно всё исправить. Без желания снять собственное чувство вины. — А что бы ты ей сказал? Головин неожиданно усмехнулся. — Не знаю. — Совсем? — Совсем. Он ненадолго задумался. — Наверное, сначала спросил бы, как она себя чувствует. — И всё? — Для начала достаточно. Сомов невольно улыбнулся. — Ты понимаешь, что это самый скучный ответ из всех возможных? — Возможно. — Но честный. — Именно. За окном окончательно стемнело. В кабинете стало тихо. Некоторое время оба молчали. Потом Головин неожиданно спросил: — Виктор Николаевич, можно вопрос? — Конечно. — Она вообще знает, что происходит? Сомов сразу понял, о чём речь. — Нет. Головин нахмурился. — Совсем ничего? — Практически ничего. Он не стал вдаваться в подробности врачебных ограничений. Головин и так всё понял. Некоторое время он смотрел в сторону окна. Потом тихо произнёс: — Значит, она наверняка думает, что о ней забыли. Эта фраза прозвучала спокойно. Без обвинений. Но Сомов почувствовал неприятный укол. Потому что именно это, скорее всего, и происходило. Он вспомнил слова Андрея Сергеевича о чувстве ненужности, которое постепенно закрепляется у Майоровой. Вспомнил разговор с Турбиным, собственные сомнения последних недель. И вдруг понял, что Головин сейчас сформулировал проблему гораздо проще и точнее, чем все они на многочисленных совещаниях. Если человек несколько месяцев находится в изоляции от своей прежней жизни, рано или поздно он начинает считать эту изоляцию добровольным выбором окружающих. Даже если это не так. Когда разговор закончился и Сомов вышел из кабинета, он уже гораздо лучше понимал, почему среди всех сотрудников отдела именно Головин кажется наиболее подходящим кандидатом для первого контакта. Не потому, что они были особенно близки с Майоровой. И не потому, что он лучше других знал, что говорить. А потому, что он не собирался говорить ничего особенного. Иногда обычный человеческий разговор оказывается важнее самых правильных слов. И если врачебная комиссия действительно разрешит первый контакт, возможно, именно это и понадобится Майоровой больше всего. Последние дни января выдались пасмурными и однообразными. Снег, выпавший ещё в начале месяца, лежал плотным слоем на территории госпиталя. За окнами почти постоянно висело низкое серое небо, а короткие зимние дни заканчивались раньше, чем успевали начаться. Для Майоровой это время сливалось в непрерывную череду похожих друг на друга суток. Утром её будил привычный шум отделения. Затем следовали завтрак, процедуры, занятия с реабилитологами, осмотры врачей. После обеда всё повторялось в иной последовательности. Каждый следующий день почти не отличался от предыдущего. Когда-то она пыталась считать время. Отмечала недели. Запоминала даты обследований. Прикидывала возможные сроки выписки. Потом постепенно перестала. Не потому, что перестала ждать. Скорее потому, что ожидание перестало приносить облегчение. В тот день после очередного занятия Майорова вернулась в палату раньше обычного. До следующей процедуры оставалось около часа. Она закрыла дверь и устало опустилась на кровать. В палате было тихо. Тишина давно стала привычной. Первое время она тяготила её, заставляла постоянно прислушиваться к звукам за дверью. Теперь же воспринималась как часть повседневной жизни. Майорова посмотрела на окно. За стеклом медленно падал снег. Несколько человек в тёплой одежде пересекали внутренний двор госпиталя. Кто-то спешил к одному из корпусов, кто-то направлялся к выходу. Обычные люди со своими делами, заботами и планами. Она невольно задумалась о том, какой сейчас день недели. Раньше такой вопрос никогда не возник бы. Работа в отделе приучила её жить в плотном ритме, где каждый день имел своё значение. Теперь границы между днями постепенно стирались. Лишь через несколько секунд она вспомнила, что сегодня четверг. И тут же поняла, что это знание ничего не меняет. От этой мысли неожиданно стало тяжело. Она поднялась и подошла к окну. Где-то за территорией госпиталя продолжалась обычная жизнь. Люди ходили на работу, встречались с друзьями, строили планы на весну. Кто-то наверняка уже думал о предстоящем отпуске. Майорова поймала себя на том, что больше не представляет собственное будущее так же легко, как раньше. Когда-то всё казалось очевидным. Была работа. Был отдел. Были люди, которых она видела почти каждый день. Теперь между той жизнью и нынешней словно выросла невидимая стена. Самое неприятное заключалось даже не в этом. Гораздо тяжелее было осознавать, что она постепенно начинает привыкать к этой стене. Несколько месяцев назад подобная мысль вызвала бы протест. Она бы разозлилась. Начала бы спорить с врачами. Потребовала бы объяснений. Сейчас сил на это уже не оставалось. Она продолжала выполнять всё, что от неё требовали. Добросовестно занималась реабилитацией, соблюдала режим и выполняла рекомендации специалистов. Но всё чаще ловила себя на вопросе, который старалась не произносить вслух. А что дальше? Ответа не было. Врачи говорили об улучшениях. Об осторожно положительной динамике. О необходимости продолжать лечение. Никто не говорил о том, каким окажется её возвращение к обычной жизни. Да и существовала ли эта обычная жизнь для неё по-прежнему? Майорова опустила взгляд на заснеженный двор. Мысли сами собой вернулись к отделу. Не к какому-то конкретному человеку. Именно к отделу в целом. За последние месяцы она настолько привыкла к отсутствию любых новостей, что уже почти перестала ждать их. Сначала ей казалось, что кто-нибудь обязательно появится. Позвонит. Передаст сообщение. Хотя бы даст понять, что о ней помнят. Потом проходили недели. Затем месяцы. Ничего не происходило. Разумом она понимала, что существуют какие-то причины. Врачи явно неслучайно ограничивали любые контакты. Возможно, у коллег были свои обстоятельства. Но логика плохо помогает, когда человек остаётся наедине со своими мыслями. Особенно по вечерам. Особенно после трёх с лишним месяцев лечения. В такие моменты всё чаще возникало ощущение, что мир за пределами госпиталя научился существовать без неё. Эта мысль причиняла боль. Не острую и не внезапную. Наоборот. Она действовала медленно, день за днём становясь частью привычного внутреннего фона. Майорова вернулась к кровати и села. До следующей процедуры оставалось ещё около сорока минут. Раньше она обязательно нашла бы себе занятие. Взяла бы книгу, просмотрела записи, попыталась чем-нибудь отвлечься. Теперь же просто сидела и смотрела в окно. Снег продолжал падать. Январь подходил к концу. А вместе с ним заканчивался уже четвёртый месяц её жизни, проведённый вдали от всего, что ещё осенью казалось неотъемлемой частью её самой. И впервые за всё время её испугала мысль, что она уже не уверена, сможет ли когда-нибудь вернуться к этой жизни так же легко, как раньше. На следующий день после очередного консилиума Андрей Сергеевич пришёл к Майоровой во второй половине дня. За окном снова шёл снег. Январь заканчивался, но зима даже не думала отступать. Серое небо висело над госпиталем уже несколько дней подряд, и казалось, будто солнечный свет навсегда исчез из этого мира. Когда психотерапевт вошёл в палату, Майорова сидела у окна с книгой в руках. Она подняла голову, поздоровалась и отложила книгу в сторону. За последние месяцы между ними выработался свой ритм общения. Майорова давно перестала воспринимать эти встречи как обязательную часть лечения. Андрей Сергеевич не задавал формальных вопросов и не пытался навязчиво говорить о чувствах. Поэтому их разговоры обычно проходили спокойно. Психотерапевт занял привычное место возле окна. Некоторое время они обсуждали обычные вещи. Последние процедуры, самочувствие, планы на ближайшие недели реабилитации. Майорова отвечала спокойно и сдержанно. Со стороны всё выглядело вполне благополучно. Но Андрей Сергеевич уже научился замечать то, что скрывалось за этой внешней ровностью. Несколько месяцев назад в её ответах всегда присутствовало движение вперёд. Даже в самые тяжёлые дни она спорила, возражала, задавала вопросы. Теперь этого почти не осталось. Разговор постепенно затих. За окном медленно падал снег. Майорова смотрела куда-то поверх больничного двора. Андрей Сергеевич некоторое время наблюдал за ней. Затем произнёс: — Вы когда-нибудь задумывались о том, что будете делать после выписки? Майорова усмехнулась. Не весело. Скорее устало. — Для начала до неё ещё надо дожить. — Всё же. Она ненадолго задумалась. — Не знаю. Ответ прозвучал слишком быстро. Слишком привычно. Словно она уже много раз задавала себе этот вопрос и давно перестала искать на него ответ. — Раньше вы говорили иначе. — Раньше многое было иначе. Андрей Сергеевич не стал спорить. Вместо этого он некоторое время молчал. Потом осторожно спросил: — А о работе думаете? На этот раз пауза оказалась длиннее. Майорова отвела взгляд от окна. — Иногда. — И что приходит в голову? Она пожала плечами. — Ничего хорошего. — Например? Некоторое время она молчала. Потом тихо произнесла: — Не знаю, смогу ли вообще вернуться. Это была одна из немногих фраз за последние недели, в которой прозвучала настоящая эмоция. Не отчаяние. Не страх. А сомнение. Глубокое и давно укоренившееся. Андрей Сергеевич внимательно слушал. — Вас беспокоит здоровье? — Не только. — Что ещё? Майорова снова посмотрела в окно. — Многое изменилось. — Откуда вы знаете? Этот вопрос заставил её ненадолго замолчать. Потому что честного ответа у неё не было. Она ничего не знала. Не знала, что происходит в отделе. Не знала, как живут её коллеги. Не знала, продолжают ли они вспоминать о ней. Именно это незнание постепенно заполнялось догадками. Не самыми оптимистичными. — Просто прошло слишком много времени, — наконец сказала она. Андрей Сергеевич кивнул. Он ожидал именно такого ответа. Некоторое время в палате было тихо. Затем он решил осторожно перейти к тому вопросу, ради которого пришёл. — Евгения Павловна, можно задать вам немного необычный вопрос? Она повернулась к нему. — Попробуйте. — Если бы появилась возможность поговорить с кем-нибудь из прежней жизни, как бы вы к этому отнеслись? Майорова нахмурилась. — В каком смысле? — Просто поговорить. — С кем именно? — Неважно. Она смотрела на него несколько секунд. Очевидно, пытаясь понять, к чему он ведёт. — Не знаю. — Совсем? — А должна? Андрей Сергеевич спокойно выдержал её взгляд. — Нет. — Тогда не знаю. Снова наступила пауза. Майорова отвернулась к окну. Разговор явно задел её сильнее, чем она хотела показать. Прошло почти полминуты. Наконец она тихо спросила: — Зачем? Андрей Сергеевич не ответил сразу. — Что именно? — Зачем кому-то со мной разговаривать? Вопрос прозвучал спокойно. Без раздражения. Без вызова. Именно поэтому он оказался таким тяжёлым. Психотерапевт почувствовал неприятное внутреннее напряжение. Он ожидал сопротивления и недоверия. Но этот вопрос оказался хуже. Потому что в нём не было защиты, только искреннее непонимание. Майорова продолжала смотреть в окно. — Прошло больше трёх месяцев. Она произнесла это почти шёпотом. Словно говорила не с ним, а сама с собой. — У всех своя жизнь. Своя работа. Свои дела. Она замолчала. Потом добавила: — Люди привыкают. Андрей Сергеевич внимательно наблюдал за ней. Теперь он окончательно убедился, что его опасения были не напрасны. Проблема заключалась уже не только в чувстве вины. И не только в страхе перед будущим. Майорова постепенно начинала воспринимать собственное исчезновение из прежней жизни как нечто естественное. Именно этого он боялся больше всего. Однако спорить он не стал. Не стал убеждать. Не стал приводить аргументы. Для таких разговоров было ещё слишком рано. Поэтому через несколько минут беседа перешла на другие темы. Но когда Андрей Сергеевич покидал палату, он уже знал, какой вывод напишет в своих записях после встречи. Вопрос больше не заключался в том, нужен ли Майоровой контакт с внешним миром. Вопрос заключался в том, как организовать этот контакт так, чтобы она не восприняла его как проявление жалости. Потому что именно этого сейчас следовало опасаться не меньше, чем изоляции. Выйдя из палаты, Андрей Сергеевич не сразу направился к своему кабинету. Вместо этого он медленно пошёл по длинному коридору реабилитационного отделения. За несколько месяцев работы здесь этот маршрут стал для него привычным. Он хорошо знал каждый поворот, каждую дверь и даже характерные звуки отделения в разное время суток. За окнами постепенно темнело. Короткий зимний день подходил к концу. Снег продолжал медленно опускаться на территорию госпиталя, укрывая дорожки и крыши корпусов свежим белым слоем. Обычно после бесед с пациентами Андрей Сергеевич сразу делал необходимые записи, пока разговор ещё оставался свежим в памяти. Однако сегодня ему хотелось сначала всё обдумать. Он спустился на первый этаж и остановился возле большого окна в холле. Внизу санитар помогал пожилому пациенту пересесть в инвалидную коляску. У стойки регистрации о чём-то разговаривали родственники одного из больных. Из столовой доносился звон посуды. Обычная жизнь госпиталя продолжалась своим чередом. Но мысли Андрея Сергеевича оставались в палате Майоровой. За последние месяцы он видел десятки вариантов реакции на тяжёлую травму. Одни пациенты отрицали проблемы и слишком рано пытались вернуться к прежней жизни. Другие, наоборот, замыкались в себе и постепенно теряли веру в возможность восстановления. Бывали случаи тяжёлой депрессии, вспышек агрессии, полного эмоционального истощения. Состояние Майоровой не укладывалось полностью ни в одну из этих схем. Внешне она выглядела спокойной. Соблюдала режим лечения, добросовестно занималась реабилитацией, не конфликтовала с персоналом и не отказывалась от процедур. Для постороннего наблюдателя её состояние могло показаться вполне благополучным. Именно это делало ситуацию особенно опасной. Проблема скрывалась не в поведении, а в том, как постепенно менялось её отношение к самой себе. Осенью Майорова воспринимала госпиталь как временное препятствие. Её раздражали ограничения, она спорила с врачами, задавала вопросы о сроках восстановления и строила планы на возвращение к работе. Теперь всё выглядело иначе. Она по-прежнему говорила о будущем, но в её словах почти исчезла уверенность, что это будущее действительно наступит в привычном виде. Особенно Андрея Сергеевича зацепил один момент. Не чувство вины. Не сомнения по поводу службы. И даже не страх перед выпиской. Гораздо больше его насторожил вопрос, который Майорова задала почти машинально. «Зачем кому-то со мной разговаривать?» Подобные фразы редко появляются случайно. Человек не задаёт такой вопрос после нескольких недель изоляции. Для этого требуется время. Много времени. Постепенное накопление сомнений. Постепенное привыкание к отсутствию привычных связей. Постепенное принятие мысли о том, что окружающие могут прекрасно обходиться без него. Андрей Сергеевич понимал, что именно этот процесс сейчас и происходит. Майорова ещё не отказалась от своей прежней жизни. Не поставила на себе крест. Не приняла окончательного решения уйти со службы. Но она уже начала рассматривать такую возможность как нечто естественное. И если ничего не изменится, через некоторое время эта мысль может окончательно укорениться. Он ещё некоторое время стоял возле окна, наблюдая за падающим снегом. Затем достал телефон и посмотрел на часы. До конца рабочего дня оставалось совсем немного. Андрей Сергеевич уже знал, что вечером ему предстоит подготовить заключение для следующего обсуждения с коллегами. На этот раз его позиция будет более жёсткой, чем прежде. Несколько месяцев назад он сам поддерживал идею строгого ограничения контактов. Тогда она казалась оправданной и необходимой. Теперь ситуация изменилась. Изоляция выполнила свою задачу. Но постепенно начала создавать новые проблемы. Именно поэтому вопрос уже не сводился к тому, разрешать ли Майоровой контакт с коллегами. Вопрос заключался в том, сколько ещё времени можно откладывать этот шаг без риска для её дальнейшего восстановления. Ответ на него нравился Андрею Сергеевичу всё меньше. Очередное совещание состоялось через два дня. В кабинете заведующего отделением было тепло. За окном медленно падал снег, превращая территорию госпиталя в почти неподвижный зимний пейзаж. Январь подходил к концу. На этот раз собрались те же специалисты, что и на предыдущих обсуждениях. Лечащий врач Майоровой, заведующий отделением, Андрей Сергеевич и заместитель начальника госпиталя по медицинской части. Повод для встречи был прежним. Состояние Евгении Павловны Майоровой. Однако атмосфера заметно отличалась от той, что была месяц назад. Тогда разговоры носили скорее теоретический характер. Специалисты обсуждали возможные риски, прогнозировали развитие ситуации и пытались понять, как повлияет на пациентку длительная изоляция от привычной среды. Теперь речь шла уже о последствиях. Когда все заняли свои места, заведующий открыл папку с материалами и посмотрел на Андрея Сергеевича. — Вы просили включить этот вопрос в повестку отдельно. — Да. — Насколько я понимаю, речь идёт о последней беседе с пациенткой? Психотерапевт кивнул. Некоторое время он просматривал собственные записи. Затем поднял взгляд. — Если коротко, моя позиция остаётся прежней. Более того, за последние недели я вижу признаки того, что дальнейшее сохранение полной изоляции начинает приносить больше вреда, чем пользы. Лечащий врач слегка нахмурился. Подобные формулировки он слышал уже не впервые. Однако на этот раз Андрей Сергеевич продолжил иначе. — Раньше мы предполагали, что подобное развитие событий возможно. Теперь я вижу его на практике. В кабинете стало тихо. Все внимательно слушали. — Во время последней беседы я осторожно затронул тему контактов с людьми из её прежней жизни. — Прямо? — уточнил заведующий. — Настолько осторожно, насколько это возможно. Андрей Сергеевич ненадолго замолчал. — В какой-то момент я спросил, как она отнеслась бы к возможности поговорить с кем-нибудь из прежнего окружения. — И что она ответила? Психотерапевт закрыл блокнот. — Она спросила: «Зачем кому-то со мной разговаривать?» После этих слов в кабинете наступила пауза. На первый взгляд фраза казалась довольно простой. Но присутствующие слишком хорошо понимали специфику подобных состояний. Лечащий врач первым нарушил молчание. — Возможно, это была просто эмоциональная реакция. — Возможно, — спокойно согласился Андрей Сергеевич. — Но проблема в том, что подобные реакции начинают повторяться. Он немного подался вперёд. — Я не говорю о депрессии в клиническом смысле. Не говорю о тяжёлых нарушениях адаптации. Речь идёт о другом процессе. — О каком именно? — Она постепенно начинает воспринимать своё отсутствие в прежней жизни как норму. Слова прозвучали спокойно, но заставили задуматься всех присутствующих. Андрей Сергеевич продолжил: — Осенью её беспокоило, когда она сможет вернуться. Затем её стало беспокоить, сможет ли вернуться вообще. Сейчас я всё чаще сталкиваюсь с ощущением, что этот вопрос начинает терять для неё значение. Заведующий внимательно слушал. — Поясните. — Очень просто. Если человек долго находится в изоляции, он постепенно перестаёт считать себя частью прежней среды. Для него она начинает существовать отдельно. Без него. Заместитель начальника госпиталя задумчиво посмотрел в окно. — И вы считаете, что мы наблюдаем именно это? — Да. На этот раз Андрей Сергеевич ответил без колебаний. — Причём процесс развивается уже несколько недель. Лечащий врач медленно перелистнул несколько страниц истории болезни. — Но мы ведь понимаем, почему были введены ограничения. — Разумеется. — Если бы она узнала обо всех проблемах в отделе сразу после ранения, последствия могли быть гораздо тяжелее. — С этим я полностью согласен. Ответ прозвучал настолько быстро, что стало понятно: Андрей Сергеевич давно продумал этот аргумент. — Вопрос не в том, были ли ограничения оправданы осенью. На мой взгляд, они были оправданы. Вопрос в том, остаются ли они оптимальным решением сейчас. Заведующий откинулся на спинку кресла. Разговор постепенно переходил к главному. — И ваш ответ? — Нет. Никто не перебил. — Сейчас мы имеем дело уже с другой проблемой. Осенью мы защищали её от чрезмерной эмоциональной нагрузки. Теперь существует риск, что сама изоляция начнёт закреплять её убеждение о собственной ненужности. В кабинете снова воцарилась тишина. Пожалуй, впервые за всё время обсуждений никто не пытался сразу возражать. Потому что логика в словах психотерапевта была очевидной. Несколько месяцев назад главным риском было столкновение Майоровой с тяжёлыми последствиями произошедшего. Теперь главным риском становилось её постепенное отдаление от собственной прежней жизни. Наконец заведующий заговорил: — Хорошо. Допустим, мы принимаем этот аргумент. Что вы предлагаете? Андрей Сергеевич ожидал этого вопроса. — Я предлагаю начать подготовку к ограниченному и контролируемому контакту. — Личный визит? — Пока нет. — Телефонный разговор? — Возможно. Или иной формат, который позволит контролировать эмоциональную нагрузку. Лечащий врач задумчиво покачал головой. Было видно, что внутренне он уже не спорит с самой идеей. Его беспокоили детали. — И кто будет этим человеком? На этот вопрос пока никто не ответил. Потому что именно его ещё предстояло решить. Однако впервые за всё время обсуждения разговор шёл уже не о том, можно ли допустить контакт. Речь шла о том, как именно это сделать. А это означало, что позиция врачей постепенно меняется. И хотя окончательное решение ещё не было принято, период полной изоляции Майоровой, вероятно, действительно подходил к концу. Последние дни января тянулись медленно. После новогодних праздников госпиталь постепенно вернулся к обычному ритму жизни. Исчезли праздничные украшения в холле, перестала мигать гирлянда возле сестринского поста, которую кто-то из пациентов принёс ещё в декабре. Всё стало таким же, каким было до праздников. Для большинства это почти ничего не значило. Для Майоровой тоже. По крайней мере, она старалась убедить себя в этом. В тот вечер после процедур она вернулась в палату раньше обычного. В отделении стояла привычная тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами в коридоре. Майорова подошла к окну. Снег медленно падал на территорию госпиталя. Во дворе горели фонари. Их жёлтый свет отражался на белом снегу и делал зимний вечер немного светлее. Несколько месяцев назад она обязательно попыталась бы чем-нибудь занять себя. Почитала бы книгу. Просмотрела записи. Нашла бы способ отвлечься от тяжёлых мыслей. Теперь это получалось всё реже. Она всё чаще замечала, что просто сидит и думает. Иногда об одном и том же. Иногда совершенно бесцельно. Взгляд скользнул по тёмным окнам соседнего корпуса. Неожиданно она поймала себя на мысли, что уже почти не представляет, как выглядит её обычный рабочий день. Это показалось странным. Когда-то работа занимала огромную часть её жизни. Многие вещи выполнялись настолько автоматически, что она даже не задумывалась о них. Утренние совещания. Выезды. Бесконечные материалы проверок. Допросы. Рабочие споры. Теперь всё это постепенно начинало восприниматься как воспоминание. Будто речь шла не о последних месяцах её жизни, а о гораздо более далёком прошлом. Майорова нахмурилась. Эта мысль ей не понравилась. Однако отогнать её не удалось. Она вернулась к кровати и села. На тумбочке лежала книга, которую она читала уже вторую неделю. Майорова открыла её, прочитала несколько строк и снова закрыла. Сосредоточиться не получалось. Мысли всё равно возвращались к одному и тому же. К будущему. Вернее, к его отсутствию. Раньше она почти автоматически предполагала, что после окончания лечения вернётся в отдел. Даже когда врачи говорили о длительной реабилитации. Даже когда стало ясно, что восстановление займёт месяцы. Это казалось очевидным. Теперь такой уверенности не осталось. Она не могла сказать, когда именно это произошло. Возможно, постепенно. День за днём. Неделя за неделей. Но теперь вопрос выглядел совсем иначе. Не «когда я вернусь?» А «смогу ли я вообще вернуться?» Майорова опустила взгляд. Она понимала, что врачи говорят о положительной динамике. Понимала, что лечение продолжается успешно. Но это не отменяло другого. За пределами госпиталя прошла целая жизнь. Почти четыре месяца. Люди за это время успевают привыкнуть ко многому. В том числе к отсутствию других людей. Она сама не заметила, как следующая мысль возникла совершенно естественно. "А может быть, и не нужно возвращаться?" Майорова замерла. Несколько секунд она просто смотрела перед собой. Мысль показалась неожиданной. Не потому, что раньше никогда не приходила ей в голову. Скорее потому, что раньше она всегда вызывала внутренний протест. Теперь протеста не возникло. Лишь усталость. Она попыталась представить своё возвращение в отдел. Почему-то это оказалось трудно. Не потому, что она боялась. Просто эта картина больше не выглядела такой естественной, как раньше. Слишком многое осталось за пределами её жизни. Слишком долго она находилась здесь. В госпитале. В палатах.На процедурах. Среди врачей и пациентов.Постепенно всё это стало привычным. А прежняя жизнь — наоборот, начала отдаляться. Майорова медленно провела рукой по покрывалу. Мысль об увольнении по-прежнему казалась неприятной. Но уже не невозможной. Именно это испугало её больше всего. Не сама идея. А то спокойствие, с которым она смогла её рассмотреть. Она ещё не собиралась писать рапорт. Не принимала никаких решений. Но впервые за всё время после ранения допустила для себя возможность того, что однажды может не вернуться в отдел. И от этого неожиданно стало холодно. Майорова поднялась и снова подошла к окну. Снег всё так же падал за стеклом. Фонари освещали пустые дорожки госпиталя. Где-то далеко за пределами этих стен продолжалась жизнь, частью которой она когда-то была. Через два дня Андрей Сергеевич вновь поднялся на третий этаж реабилитационного отделения. За окном стояла всё та же январская погода. Небо оставалось затянутым плотными серыми облаками, и казалось, что день так и не смог окончательно наступить. Снег больше не шёл, но мороз усилился, отчего стекло в коридоре покрылось тонким узором. Подойдя к палате Майоровой, Андрей Сергеевич на мгновение задержался перед дверью. Он никогда не начинал разговор сразу после того, как входил. За месяцы работы с тяжелоранеными сотрудниками силовых структур он понял одну простую вещь: человеку нужно дать несколько секунд, чтобы перестроиться. Особенно если речь идёт не о медицинском осмотре, а о беседе, которая неизбежно затронет то, о чём пациент предпочёл бы молчать. Он негромко постучал и вошёл. Майорова сидела у окна. На её коленях лежала раскрытая книга, но было очевидно, что она уже давно не читает. Услышав шаги, она подняла голову и спокойно поздоровалась. — Добрый день, Евгения Павловна. — Здравствуйте, Андрей Сергеевич. Он привычно сел напротив, не доставая сразу ни блокнота, ни ручки. В начале встречи это всегда казалось ему лишним. Если пациент с первых минут видит перед собой человека, который фиксирует каждое слово, разговор становится менее естественным. Несколько минут они говорили о реабилитации. Майорова рассказывала о занятиях с инструктором, о том, что нагрузку вновь немного увеличили, о последних результатах обследований. Она отвечала спокойно, без раздражения, подробно и по существу. Со стороны всё выглядело вполне благополучно. Если бы Андрей Сергеевич увидел её впервые, он, вероятно, отметил бы хорошую дисциплину, сохранённую критичность мышления и отсутствие признаков выраженной депрессии. Но он наблюдал её уже несколько месяцев. Именно поэтому его внимание привлекало совсем другое. Исчезло нетерпение. Ещё в ноябре Майорова постоянно спрашивала, сколько времени займёт восстановление, можно ли ускорить лечение, когда ей разрешат увеличить нагрузку. Тогда каждое улучшение воспринималось как шаг к возвращению. Теперь вопросы исчезли. Она по-прежнему выполняла всё, что рекомендовали врачи, но словно перестала связывать это с будущим. Реабилитация превратилась в последовательность обязательных процедур. Не более того. Андрей Сергеевич внимательно слушал её и почти не перебивал. Наконец разговор естественным образом затих. За окном медленно проехала машина, расчищавшая дорожки от снега. Несколько пациентов в сопровождении инструктора направились к соседнему корпусу. Майорова проводила их взглядом. — Устали? — спокойно спросил Андрей Сергеевич. Она едва заметно улыбнулась. — Наверное. — Физически? Она ненадолго задумалась. — Не только. Ответ прозвучал негромко, без желания вызвать сочувствие. Скорее как признание факта, который уже невозможно отрицать. Андрей Сергеевич не стал сразу задавать следующий вопрос. Он понимал, что пауза иногда оказывается полезнее любых реплик. Через некоторое время Майорова заговорила сама. — Знаете… раньше всё было проще. — В каком смысле? — Я всё время думала только о том, чтобы скорее восстановиться. Она говорила медленно, тщательно подбирая слова. — Казалось, что главное — дождаться выписки. А дальше всё постепенно станет на свои места. Она ненадолго замолчала. — Сейчас я уже не уверена. — В чём именно? Майорова опустила взгляд на свои руки. Некоторое время в палате стояла тишина. — Не уверена, что есть куда возвращаться. Эти слова прозвучали почти буднично. Именно поэтому Андрей Сергеевич насторожился. В них не было эмоционального всплеска. Не было отчаяния. Человек, находящийся в остром кризисе, часто говорит резко, категорично, бросает обвинения или, наоборот, начинает оправдываться. Здесь было другое. Спокойное, почти бесстрастное сомнение. Самое опасное сомнение. — Почему вы так думаете? — мягко спросил он. Майорова пожала плечами. — Не знаю. Она действительно не знала. Не могла привести ни одного факта. Никто не сообщал ей, что происходит в отделе. Никто не говорил о кадровых проблемах, о замороженном расследовании или о временном отстранении сотрудников. Но длительное отсутствие само по себе начинало казаться достаточным объяснением. — Три с лишним месяца, — тихо произнесла она. — Это большой срок. Андрей Сергеевич молча слушал. — За такое время люди привыкают жить без тебя. Он отметил про себя именно слово «привыкают». Не «забывают». Не «предают». Не «оставляют». Именно «привыкают». Это была очень характерная формулировка. Она означала, что Майорова уже не обвиняет окружающих. Она начинает считать естественным собственное исчезновение из их жизни. — Иногда мне кажется, — продолжила она после долгой паузы, — что будет правильнее не возвращаться. Эти слова прозвучали так тихо, что Андрей Сергеевич сначала даже не был уверен, что расслышал их правильно. Он не стал возражать. Не сказал, что она ошибается. Не попытался убедить её в обратном. Любое поспешное утешение сейчас только разрушило бы доверие. — Почему вы считаете это правильным? Майорова долго молчала. Потом медленно покачала головой. — Не знаю… Наверное, потому что всё уже стало другим. Она подняла взгляд на окно. — А я, наверное, тоже стала другой. Андрей Сергеевич почувствовал, как внутри нарастает тревога. Несколько недель назад подобный разговор закончился бы словами о том, что она обязательно вернётся в строй, как только позволит здоровье. Теперь этих слов не было. И дело заключалось не в ухудшении физического состояния. Напротив, лечение шло успешно. Менялось не тело. Менялось отношение Майоровой к собственной жизни. Психотерапевт понял, что именно этого момента он опасался последние недели. Мысль об уходе со службы ещё не превратилась в принятое решение. Но она перестала казаться Майоровой невозможной. А значит, кризис вступал в новую, гораздо более опасную фазу. Когда спустя несколько минут Андрей Сергеевич вышел из палаты, он уже не сомневался, что откладывать разговор с Сомовым больше нельзя. Если они хотят сохранить для Майоровой возможность вернуться к прежней жизни, действовать нужно сейчас, пока сомнение ещё не превратилось в убеждение. И впервые за последние месяцы ей стало страшно не от того, что она может не восстановиться. Страшно стало от мысли, что однажды она может перестать пытаться вернуться. На следующий день Андрей Сергеевич снова приехал к линейному отделу. Зима окончательно вступила в свои права. Морозный воздух был прозрачным и неподвижным, а выпавший ночью снег ещё не успели полностью убрать с территории. Во дворе стояло несколько служебных автомобилей. Дежурный, узнав психотерапевта, молча кивнул и пропустил его внутрь. Поднимаясь по знакомой лестнице, Андрей Сергеевич невольно отметил, что в отделе по-прежнему ощущается необычная для подобных мест тишина. Она не была абсолютной. Где-то звонил телефон, хлопнула дверь одного из кабинетов, послышались приглушённые голоса. Но за этой обычной рабочей суетой чувствовалось другое — усталость, накопившаяся за последние месяцы. Сомов ждал его в своём кабинете. Увидев психотерапевта, он поднялся из-за стола, пожал ему руку и предложил присесть. — Спасибо, что нашли время приехать. — Думаю, сейчас это важнее, чем несколько месяцев назад, — спокойно ответил Андрей Сергеевич. Некоторое время они говорили о текущем состоянии Майоровой. Сомов внимательно выслушал рассказ о ходе реабилитации, несколько раз уточнил детали физических нагрузок, прогнозы врачей и предполагаемые сроки выписки. Когда разговор о медицинской стороне закончился, в кабинете ненадолго наступило молчание. Сомов первым нарушил его. — Судя по вашему голосу, вы приехали не только для того, чтобы сообщить хорошие новости. Андрей Сергеевич едва заметно улыбнулся. — Вы правы. Он достал из папки несколько листов с собственными записями, но раскрывать их не стал. — Физическое восстановление действительно идёт лучше, чем мы ожидали осенью. С этой точки зрения поводов для серьёзного беспокойства у меня нет. — А с другой? Психотерапевт немного помолчал, подбирая слова. — Меня начинает беспокоить не её состояние как таковое, а то, как меняется её отношение к собственной жизни. Сомов внимательно посмотрел на собеседника. — Объясните. — Помните, в ноябре я говорил, что самая большая опасность сейчас — не допустить преждевременного столкновения с тяжёлыми последствиями произошедшего? — Конечно. — Тогда мы оба считали, что изоляция необходима. — И я до сих пор думаю, что другого выхода тогда не было. — Я тоже. Андрей Сергеевич произнёс это без колебаний. — Осенью она находилась в совершенно другом состоянии. Если бы тогда ей сообщили обо всём, что произошло после ранения, последствия могли быть значительно тяжелее. Сомов медленно кивнул. Значимость этого вопроса он никогда не ставил под сомнение. — Но сейчас ситуация изменилась, — продолжил психотерапевт. — Изоляция перестала быть исключительно защитой. Она постепенно становится самостоятельным фактором риска. Сомов нахмурился. — Что именно происходит? Андрей Сергеевич некоторое время молчал. Ему не хотелось использовать медицинские термины. Они были точны, но редко помогали человеку, который пытался понять состояние близкого сотрудника. — Вы когда-нибудь замечали, что человек может настолько долго отсутствовать, что сам начинает считать своё отсутствие естественным? Сомов задумался. — Пожалуй. — Именно это сейчас происходит с Евгенией Павловной. Он сделал небольшую паузу. — Несколько месяцев назад она говорила только о том, когда сможет вернуться в отдел. Потом стала сомневаться, позволит ли здоровье продолжить службу. Это было ожидаемо. Психотерапевт на мгновение отвёл взгляд к окну. — Но в последние дни я услышал вещи, которых раньше не было. Сомов насторожился. — Какие? — Она впервые всерьёз допустила мысль, что может вообще не вернуться на службу. В кабинете стало тихо. Сомов медленно выпрямился в кресле. — Она сказала это прямо? — Нет. — Тогда почему вы так уверены? — Потому что подобные решения редко рождаются за один разговор. Андрей Сергеевич говорил спокойно, словно разбирал сложный профессиональный случай. — Человек сначала перестаёт строить планы. Затем перестаёт говорить о будущем. Потом начинает воспринимать своё отсутствие как норму. И лишь после этого появляется мысль: «Наверное, будет лучше уйти». Он немного помолчал. — Именно на этой стадии она сейчас находится. Сомов долго не отвечал. Потом тихо произнёс: — Она считает, что никому не нужна? — Да. — И винит себя? — Постоянно. Хотя старается этого не показывать. Начальник отдела тяжело вздохнул. Несколько секунд он молча смотрел на лежавшие перед ним документы. — Самое страшное, — сказал он наконец, — что всё это началось не из-за неё. Андрей Сергеевич вопросительно посмотрел на него. Сомов покачал головой. — Она не знает, что происходит здесь. И, наверное, так пока действительно лучше. Если она узнает о кризисе в отделе сейчас, её чувство вины только усилится. — Я понимаю. — Но и молчать дальше нельзя. Это прозвучало скорее как мысль вслух, чем как вопрос. Психотерапевт согласился не сразу. — Именно поэтому я и приехал. Если мы продолжим сохранять полную изоляцию, она постепенно убедит себя, что её прежняя жизнь закончилась. Не потому, что ей кто-то об этом сказал. А потому, что слишком долго ничего не происходило. Сомов поднялся и медленно подошёл к окну. Во дворе сотрудники очищали дорожку от свежего снега. Несколько оперативников спешили к служебной машине, обсуждая что-то на ходу. Обычная рабочая жизнь. Он поймал себя на мысли, что Майорова не видела всего этого уже больше трёх месяцев. — Андрей Сергеевич... — наконец произнёс он. — Скажите честно. Психотерапевт внимательно посмотрел на него. — Если мы сейчас ничего не изменим... она действительно может уйти? Ответ последовал не сразу. — Может. Это короткое слово прозвучало удивительно спокойно. Без драматизма. Без попытки напугать. Именно поэтому оно оказалось таким тяжёлым. — Но не потому, что разочаруется в службе, — продолжил Андрей Сергеевич. — И не потому, что перестанет любить свою работу. Она может уйти, если окончательно поверит, что без неё всем будет легче. Сомов медленно опустился обратно в кресло. Теперь он начинал понимать то, чего не замечал раньше. Он всё это время думал о том, как защитить Майорову от лишнего потрясения. Но не заметил, что затянувшаяся защита сама начала превращаться в угрозу. Некоторое время оба молчали. Потом Сомов тихо спросил: — Что вы предлагаете? Андрей Сергеевич ответил не сразу. — Начать возвращать её в прежнюю жизнь. Очень осторожно. Без разговоров о кризисе в отделе. Без попыток убедить её, что всё хорошо. Просто дать ей почувствовать, что она по-прежнему остаётся частью этого коллектива. Сомов медленно кивнул. Впервые за последние месяцы он понял, что главная задача заключается уже не в том, чтобы дождаться окончания лечения. Главная задача — сделать так, чтобы к моменту выписки у Майоровой осталось желание вернуться. После того как разговор о состоянии Майоровой закончился, в кабинете ненадолго воцарилась тишина. Сомов поднялся из-за стола и медленно подошёл к окну. Во дворе отдела сотрудники заканчивали очищать дорожки от снега. Несколько оперативников спешили к служебному автомобилю, кто-то, придерживая воротник шинели от ветра, быстро пересекал двор. Жизнь отдела продолжалась, несмотря на все трудности последних месяцев. Андрей Сергеевич не торопил собеседника. Он понимал, что теперь речь идёт уже не о медицинских вопросах. Сейчас Сомову предстояло принять решение как руководителю. — Допустим, — наконец произнёс начальник отдела, не оборачиваясь, — мы согласны, что бесконечно держать её в изоляции нельзя. Тогда возникает другой вопрос. Он повернулся к психотерапевту. — Кто? Андрей Сергеевич сразу понял, что именно имеет в виду Сомов. — Вы уже думали об этом? — Постоянно. Сомов вернулся к столу, сел в кресло и на несколько секунд задумался. — Но чем больше думаю, тем меньше понимаю, кто подойдёт. Психотерапевт молча ждал продолжения. — Сам я исключаюсь сразу. — Почему? — Потому что я начальник. Сомов произнёс это спокойно, без сожаления. — Любой мой разговор она будет воспринимать иначе, чем разговор с коллегой. Даже если я приеду исключительно как человек, который переживает за неё, она всё равно будет слышать начальника отдела. Он немного помолчал. — Начнёт искать скрытый смысл. Решит, что я приехал оценить её состояние или понять, сможет ли она вернуться на службу. Андрей Сергеевич кивнул. Такой риск действительно существовал. — Кроме того, — продолжил Сомов, — сейчас она находится в таком состоянии, что любое неосторожное слово может быть понято совершенно иначе, чем задумано. Он невольно вспомнил их последний разговор ещё до ранения. Тогда Майорова спорила, убеждала, не соглашалась с ним, отстаивала свою точку зрения. Сейчас трудно было представить, что она вообще станет спорить. И именно это беспокоило его сильнее всего. — Хорошо, — сказал Андрей Сергеевич. — Тогда давайте разберём остальных. Сомов задумался. — Турбин. Он почти сразу покачал головой. — Нет. — Из-за чувства вины? — Именно. Несколько секунд в кабинете было тихо. — Он до сих пор считает себя виноватым в том, что произошло. Хотя объективно это не так. Если отправить к ней Турбина, разговор очень быстро перестанет быть разговором о ней. Он начнёт просить прощения. Начнёт оправдываться. А ей сейчас меньше всего нужно брать на себя ещё и его переживания. Андрей Сергеевич мысленно согласился с этим выводом. Подобная встреча действительно могла закончиться тем, что Майорова начнёт успокаивать самого Турбина. — Корзун? Сомов устало усмехнулся. — Исключено. — Почему? — Он хороший оперативник. Надёжный человек. Но совершенно не умеет разговаривать о подобных вещах. Начальник отдела на мгновение задумался, подбирая слова. — Если Корзун волнуется, он начинает говорить слишком много. Если нервничает — начинает шутить. Иногда удачно. Иногда нет. Сейчас любая неудачная шутка может причинить больше вреда, чем молчание. Андрей Сергеевич сделал короткую пометку в блокноте. — Воробьёв? Сомов долго не отвечал. — Он искренне переживает за неё. Но между ними никогда не было особенно близких отношений. Они всегда хорошо работали вместе, уважали друг друга, однако этого недостаточно. Первый человек должен вызывать чувство безопасности, а не просто доверие. Психотерапевт закрыл блокнот. Оставалось последнее имя. Он произнёс его не сразу. — Головин? На этот раз Сомов не ответил сразу. Он посмотрел в окно, словно проверяя собственные мысли. — Знаете... пожалуй, только он. — Почему? — Потому что он не станет играть никакую роль. Андрей Сергеевич внимательно слушал. — Он не будет изображать весёлого оптимиста. Не станет убеждать её, что всё прекрасно. Не начнёт рассказывать, как её все ждут. И не будет делать вид, будто ничего не произошло. Сомов ненадолго замолчал. — Головин умеет разговаривать спокойно. Без лишних слов. Без желания что-то доказать. Именно это сейчас, наверное, важнее всего. Психотерапевт задумчиво кивнул. Такое объяснение показалось ему убедительным. Он уже успел познакомиться с каждым из сотрудников отдела и понимал, насколько по-разному они переживают случившееся. Действительно, из всех оперативников именно Головин производил впечатление человека, который способен выдержать тяжёлый разговор, не пытаясь немедленно заполнить паузу словами. Однако оставалась ещё одна проблема. — Даже если мы остановимся на Головине, это не означает, что можно просто отправить его в госпиталь. — Конечно. — К такой встрече придётся готовить обоих. Сомов внимательно посмотрел на собеседника. — Обоих? — Разумеется. Андрей Сергеевич говорил спокойно, но очень уверенно. — Майорова сейчас находится в состоянии, когда любое проявление жалости она может принять за подтверждение собственной беспомощности. Но и Головин тоже находится под сильным эмоциональным давлением. Если он придёт неподготовленным, разговор может быстро выйти из-под контроля. Сомов медленно кивнул. Он впервые задумался о том, что помощь потребуется не только Майоровой. После нескольких секунд молчания он тихо сказал: — Значит, сначала вы поговорите с ним? — Да. Я хочу понять, готов ли он к этой встрече и понимает ли, что именно сейчас от него требуется. Сомов снова перевёл взгляд на заснеженный двор. Решение постепенно складывалось. Впервые за последние месяцы он почувствовал, что ситуация начинает сдвигаться с мёртвой точки. Это движение было почти незаметным. Никто ещё не поехал в госпиталь. Никто не встретился с Майоровой. Никто не произнёс тех слов, которых она так долго не слышала. Но самый трудный шаг уже был сделан. Вместо вопроса «нужно ли возвращать её к прежней жизни?» появился другой, гораздо более конкретный: «Как сделать это так, чтобы не разрушить то хрупкое равновесие, которого удалось добиться за последние месяцы?» Ответа на него пока не было. Но впервые и Сомов, и Андрей Сергеевич почувствовали, что искать его нужно уже не в будущем. А сейчас. На следующий день после разговора с Сомовым Андрей Сергеевич снова приехал в отдел. Рабочий день был в самом разгаре. В коридорах по-прежнему ощущалась привычная для подобных подразделений суета. Сотрудники заходили в кабинеты и выходили из них с папками в руках, несколько раз звонил телефон дежурной части, из соседнего кабинета доносился негромкий разговор. На первый взгляд всё выглядело так же, как и во время предыдущих визитов психотерапевта. Но стоило задержаться здесь хотя бы на несколько минут, чтобы почувствовать перемены. Отдел работал. Однако работал иначе. Кризис, начавшийся ещё осенью после ранения Майоровой, никуда не исчез. Расследование убийства Лыткина было приостановлено, Турбин и Корзун временно отстранены, а большая часть текущей нагрузки легла на тех, кто остался. Сотрудники старались не обсуждать это вслух, но напряжение чувствовалось почти в каждом разговоре. Сомов встретил Андрея Сергеевича в коридоре. — Головин у себя. Я предупредил его, что вы хотели поговорить. — Он знает, о чём именно? — Нет. Только то, что разговор касается Майоровой. Психотерапевт коротко кивнул. — Так даже лучше. Кабинет, в котором временно работал Головин, оказался небольшим. На столе лежало несколько раскрытых папок, рядом стоял уже остывший стакан с чаем. На подоконнике возвышалась аккуратная стопка материалов, ожидавших своей очереди. Когда Андрей Сергеевич вошёл, Головин поднялся навстречу. Они были знакомы лишь поверхностно. Несколько раз виделись в отделе, однажды коротко разговаривали после одного из совещаний, но полноценной беседы между ними ещё не было. — Добрый день. — Добрый день. Они обменялись рукопожатием. Головин предложил присесть и, прежде чем сесть самому, убрал со второго стула несколько папок. Несколько секунд оба молчали. Не потому, что не знали, с чего начать. Скорее потому, что каждый понимал: разговор будет непростым. Первым заговорил Андрей Сергеевич. — Сергей Викторович, начальник отдела рассказал вам, что мы обсуждаем возможность постепенно вернуть Евгению Павловну к контактам с коллегами? Головин медленно кивнул. — Да. Только без подробностей. — И правильно. Психотерапевт внимательно посмотрел на собеседника. — Я хотел сначала поговорить с вами. Головин ничего не ответил. Он ждал продолжения. — По мнению Сомова, именно вы могли бы стать первым человеком из отдела, с которым она встретится после столь долгой изоляции. На лице Головина не появилось ни удивления, ни удовлетворения. Наоборот, он заметно помрачнел. Он опустил взгляд на лежавшие перед ним документы и некоторое время молчал. — Честно говоря, — наконец произнёс он, — не уверен, что это хорошая идея. — Почему? Головин задумался. Ответ пришёл не сразу. — Потому что я не знаю, что ей сказать. В этих словах не было ни ложной скромности, ни попытки отказаться. Он действительно не знал. — Представьте, что завтра мне разрешат приехать в госпиталь. Я зайду в палату... И что дальше? Он ненадолго замолчал. — Спросить, как дела? Головин невесело усмехнулся. — Это прозвучит глупо. — Рассказать, что происходит в отделе? Он сразу покачал головой. — Нельзя. — Сделать вид, будто ничего не произошло? — Ещё хуже. Андрей Сергеевич внимательно слушал. Именно такого ответа он ожидал. Не готовых решений. А понимания сложности ситуации. — Вы переживаете, что можете навредить? — Конечно. Головин поднял взгляд. — После того, что произошло... одно неосторожное слово может запомниться ей сильнее любого правильного. Эта фраза заставила психотерапевта едва заметно улыбнуться. — Именно поэтому я и хотел поговорить сначала с вами. Головин вопросительно посмотрел на него. — Большинство людей, оказавшись на вашем месте, начали бы уверять меня, что справятся. Что найдут нужные слова. Что сумеют её поддержать. Он сделал небольшую паузу. — А вы первым делом сказали, что боитесь ошибиться. Головин пожал плечами. — Потому что это правда. Несколько секунд оба молчали. Потом Андрей Сергеевич спросил: — Скажите честно. Вы часто думаете о ней? Головин не отвёл взгляд. — Почти каждый день. Ответ прозвучал спокойно. Без пафоса. Без желания произвести впечатление. — Особенно когда вечером остаюсь один в кабинете. Он медленно провёл рукой по лежавшей на столе папке. — Иногда ловлю себя на мысли, что автоматически хочу зайти к ней обсудить какое-нибудь дело. Он грустно усмехнулся. — И только потом вспоминаю, что её здесь нет. В кабинете повисла тишина. Андрей Сергеевич не торопился задавать следующий вопрос. Он понимал, что сейчас собеседник говорит не потому, что обязан отвечать. А потому, что впервые за долгое время позволяет себе произнести эти мысли вслух. — Как вы думаете, — наконец спросил психотерапевт, — что она сейчас чувствует? Головин долго молчал. Потом медленно ответил: — Думаю... ей кажется, что мы про неё забыли. Андрей Сергеевич внимательно посмотрел на него. — Почему вы так решили? — Потому что прошло слишком много времени. Он произнёс это тихо. — Если бы я оказался на её месте, я бы тоже так подумал. Психотерапевт отметил про себя, что Головин не сказал: «Она ошибается». Он сказал: «Я бы тоже так подумал». Это означало, что он способен смотреть на ситуацию её глазами, не обесценивая её переживаний. Именно такого человека Андрей Сергеевич надеялся найти. Он ещё не был готов окончательно рекомендовать Головина для первой встречи. Но, выходя из кабинета, впервые за долгое время почувствовал осторожную уверенность. Возможно, Сомов действительно не ошибся. Иногда лучшим собеседником оказывается не тот, кто знает правильные слова. А тот, кто понимает цену неосторожных. Разговор с Головиным продолжился значительно дольше, чем Андрей Сергеевич предполагал вначале. Когда первая неловкость прошла, стало ясно, что Сергей Викторович не пытается отказаться от предстоящей встречи. Его беспокоило совсем другое. Он боялся не самого разговора, а того, что одним неверным словом перечеркнёт несколько месяцев работы врачей. Андрей Сергеевич некоторое время молча наблюдал за собеседником. Потом спокойно сказал: — Знаете, что меня убедило в том, что Сомов не ошибся, предложив вашу кандидатуру? Головин вопросительно посмотрел на него. — Вы ни разу не спросили, почему выбрали именно вас. Тот слегка пожал плечами. — Разве это сейчас важно? — Для многих было бы важно. Некоторые начали бы воспринимать это как проявление особого доверия. Другие — как дополнительную ответственность. Вы же с самого начала говорите только о Майоровой. Головин ненадолго задумался. — Наверное, потому что ответственность действительно не на мне одном. Если врачи считают, что она ещё не готова... — Мы считаем, что она как раз подходит к тому моменту, когда отсутствие контакта начинает вредить больше, чем сам контакт. Головин внимательно слушал. — Но это не означает, что можно просто прийти, поговорить полчаса и считать задачу выполненной. Первый разговор всегда самый сложный. Он немного помолчал, подбирая слова. — Евгения Павловна сейчас находится в очень своеобразном состоянии. С одной стороны, она постепенно восстанавливается физически. С другой — её представление о собственной жизни меняется быстрее, чем она сама это замечает. — Она думает об увольнении? Андрей Сергеевич ответил не сразу. — Пока нет в том смысле, в каком мы обычно понимаем это решение. Она не пишет рапорт, не строит конкретных планов. Но мысль о том, что она может не вернуться в отдел, перестала казаться ей невозможной. Головин нахмурился. — Из-за того, что долго находится здесь? — Именно. Психотерапевт поднялся и медленно подошёл к окну. Несколько секунд он молча смотрел на двор отдела, где сотрудники спешили по своим делам. — Представьте человека, который несколько месяцев живёт отдельно от привычного мира. День за днём он просыпается в одной и той же палате, проходит процедуры, разговаривает с врачами, ложится спать. За стенами госпиталя продолжается жизнь, но он её не видит. Андрей Сергеевич обернулся. — Через какое-то время возникает ощущение, что эта жизнь прекрасно обходится без него. Головин молча кивнул. — И именно это сейчас происходит с Майоровой? — Да. Он снова сел напротив. — Причём самое опасное заключается в том, что она не обвиняет никого вокруг. — А разве это плохо? — В данном случае — да. Головин удивлённо посмотрел на него. Андрей Сергеевич пояснил: — Если человек злится, спорит, предъявляет претензии, значит, связь с окружающими ещё сохраняется. Он по-прежнему чувствует себя частью происходящего. А вот когда он начинает считать своё исчезновение естественным, ситуация становится значительно сложнее. В кабинете ненадолго воцарилось молчание. Головин медленно провёл ладонью по краю стола. — Тогда что мне говорить? Психотерапевт покачал головой. — Это неправильный вопрос. — Почему? — Потому что вы пытаетесь найти правильные слова. А их не существует. Он улыбнулся, заметив удивление собеседника. — Есть вещи, которых говорить не следует. Вот это действительно важно. Головин приготовился слушать. — Во-первых, не нужно убеждать её, что всё хорошо. — Но ведь хочется поддержать человека. — Понимаю. Однако если вы начнёте уверять её, что ничего страшного не произошло, она сразу почувствует фальшь. Она слишком умна для этого. Головин кивнул. — Во-вторых, не стоит говорить, что весь отдел только и делает, что ждёт её возвращения. — Потому что она не поверит? — Именно. Более того, она может решить, что вы говорите так исключительно из жалости. Психотерапевт сделал небольшую паузу. — И, наконец, самое важное. Он посмотрел Головину прямо в глаза. — Не просите её поскорее вернуться. — Даже если я действительно этого хочу? — Особенно если действительно хотите. Головин некоторое время молчал. — Объясните. — Сейчас Майорова воспринимает службу совсем иначе, чем раньше. Если она услышит, что отделу тяжело без неё, она почти наверняка свяжет это со своей виной. Вместо поддержки вы невольно усилите её чувство ответственности за всё, что произошло после ранения. Эти слова заставили Головина задуматься. Он вспомнил, сколько раз за последние месяцы мысленно представлял их первую встречу. Почти во всех этих воображаемых разговорах он действительно собирался сказать, что коллектив ждёт её возвращения. Теперь он понял, насколько опасной могла оказаться подобная фраза. Андрей Сергеевич, заметив выражение его лица, продолжил уже мягче: — Сергей Викторович, вам не нужно решать её проблемы за один разговор. — Тогда зачем вообще эта встреча? Психотерапевт ненадолго задумался. — Чтобы произошло очень простое событие. Головин ждал продолжения. — Она должна снова увидеть человека из своей прежней жизни. Не начальника. Не врача. Не человека, который пришёл её жалеть. Просто коллегу, для которого она по-прежнему остаётся Евгенией Павловной Майоровой, а не пациенткой из палаты реабилитационного отделения. Эти слова прозвучали совсем негромко. Но именно после них Головин, кажется, впервые по-настоящему понял смысл предстоящей встречи. Речь действительно шла не о поддержке в привычном понимании. Не о попытке поднять настроение. И не о разговоре, который должен изменить её жизнь за один час. Первый контакт был нужен для другого. Чтобы между двумя мирами, которые за три с лишним месяца почти перестали соприкасаться, появилась хотя бы одна тонкая, но ещё не оборванная нить. Головин медленно поднялся из-за стола и подошёл к окну. Во дворе отдела всё так же продолжалась обычная рабочая жизнь. Кто-то торопился на выезд, кто-то заносил в здание папки с материалами, дежурный разговаривал с посетителем. Впервые за долгое время Сергей Викторович поймал себя на мысли, что предстоящая встреча нужна не только Майоровой. Она нужна и всему отделу. Потому что если связь с ней окончательно оборвётся сейчас, вернуть её потом будет гораздо труднее — независимо от того, насколько успешно завершится её физическая реабилитация. Когда Андрей Сергеевич ушёл, Головин ещё долго не возвращался к работе. Дверь кабинета закрылась, в коридоре вновь послышались обычные шаги, чей-то негромкий разговор, телефонный звонок из соседнего кабинета. Всё постепенно вернулось к привычному рабочему ритму. Только сам Сергей Викторович продолжал сидеть за столом, не открывая лежавшую перед ним папку. Он смотрел на аккуратно подшитые материалы дела, но не видел ни строчек, ни фотографий. Мысли вновь и вновь возвращались к словам психотерапевта. «Первый контакт». До этой минуты Головин почти не задумывался, что однажды это действительно произойдёт. Майорова существовала где-то за пределами привычной жизни отдела — в госпитале, под наблюдением врачей. Конечно, он знал, что лечение не может продолжаться вечно. Знал, что рано или поздно она вернётся. Но это «рано или поздно» всегда оставалось неопределённым будущим. Теперь оно неожиданно приблизилось. Он медленно откинулся на спинку кресла. Если Андрей Сергеевич прав, значит, врачи действительно начинают готовить её к возвращению. Эта мысль должна была бы обрадовать. Однако вместо радости Головин почувствовал тревогу. Он попытался представить себе эту встречу. Дверь палаты. Несколько месяцев, в течение которых они не виделись. Первое «Здравствуйте». А дальше? Он невольно усмехнулся. Именно после этого вопроса воображение каждый раз останавливалось. Что можно сказать человеку, который почти четыре месяца живёт между операционными, палатами и бесконечными процедурами? Спросить о самочувствии? Это прозвучит слишком формально. Начать рассказывать новости отдела? Какие именно? Обычные рабочие мелочи покажутся неуместными. А говорить о настоящих проблемах нельзя. Сказать, что все переживают за неё? Эти слова тоже показались ему неправильными. Не потому, что были неправдой. Наоборот. Именно потому, что они были правдой. Головин слишком хорошо понимал: иногда искренние слова оказываются самыми тяжёлыми. Он поднялся из-за стола и подошёл к окну. Во дворе отдела несколько сотрудников очищали служебную машину от снега. Молодой оперуполномоченный торопливо перебегал через двор, придерживая папку под курткой. Возле входа курили двое участковых, о чём-то оживлённо споря. Жизнь продолжалась. Как продолжалась все эти месяцы. И вдруг Головин поймал себя на неприятной мысли. А если Андрей Сергеевич ошибается? Что, если их появление только ухудшит её состояние? Он нахмурился. Нет, дело было даже не в этом. Настоящий вопрос звучал иначе. А если ошибётся он сам? В памяти неожиданно всплыл один из последних рабочих дней перед тем выездом. Они с Майоровой спорили из-за какого-то, теперь уже совершенно незначительного, эпизода расследования. Она, как всегда, упрямо отстаивала свою точку зрения, а он доказывал свою. В конце концов выяснилось, что правы оказались оба — просто смотрели на ситуацию с разных сторон. Тогда этот спор закончился привычной улыбкой и короткой фразой: — Ладно, потом договорим. Они действительно собирались договорить. Но разговора больше не случилось. С тех пор прошло больше трёх месяцев. Головин медленно закрыл глаза. Он вдруг понял, что совершенно не представляет, какой увидит Майорову. Не физически. С этим всё было более или менее понятно. Он не представлял её внутренне. Останется ли она той же? Будет ли по-прежнему спорить? Станет ли задавать вопросы? Или перед ним окажется совсем другой человек? От этой мысли стало особенно тревожно. Он вернулся к столу и машинально открыл лежавшую перед ним папку. Несколько минут пытался читать протокол допроса, но уже после первой страницы понял, что не запомнил ни одного предложения. Мысли снова возвращались к госпиталю. К палате. К тому самому первому разговору, который ещё даже не был назначен. Головин тихо вздохнул. Наверное, впервые за всё время после ранения Майоровой он отчётливо осознал одну простую вещь. Он боялся этой встречи. Не потому, что не хотел её. Наоборот. Он боялся именно потому, что хотел, чтобы она когда-нибудь снова вошла в этот кабинет, положила на стол очередную папку и, как прежде, начала спорить с ним из-за какой-нибудь рабочей мелочи. И вдруг понял, что не знает, станет ли это когда-нибудь возможным. За окном медленно кружился снег. Рабочий день продолжался. На столе лежали материалы, требовавшие внимания. Но впервые за долгие месяцы Головин поймал себя на мысли, что сейчас ему труднее всего не расследовать преступления. Труднее всего оказалось найти слова, которые ещё не были произнесены. Утро в реабилитационном отделении начиналось, как и десятки предыдущих. Ещё до подъёма в коридоре послышались шаги дежурной медсестры, затем негромко хлопнула дверь процедурного кабинета. Через несколько минут заработал лифт, доставивший на этаж каталку с чистым бельём. Госпиталь постепенно просыпался, возвращаясь к привычному распорядку. Майорова открыла глаза почти одновременно со звонком будильника. За последние месяцы организм настолько привык к строгому режиму, что теперь она редко спала дольше положенного. Она некоторое время лежала неподвижно, прислушиваясь к знакомым звукам за дверью палаты. Когда-то они раздражали её. Потом перестали замечаться. Теперь стали частью повседневности. Она поднялась, медленно заправила кровать и, накинув тёплую кофту, подошла к окну. За ночь снова выпал снег. Двор госпиталя выглядел почти нетронутым. Лишь возле центрального входа уже работал дворник, расчищая широкую дорожку. Через несколько минут начались обычные утренние процедуры, затем завтрак, занятия с инструктором по лечебной физкультуре и работа с реабилитологом. Всё происходило по давно знакомому расписанию. За эти месяцы Майорова научилась выполнять упражнения почти автоматически. Раньше она воспринимала каждое новое движение как маленькую победу. Теперь всё чаще ловила себя на том, что считает выполненные упражнения не шагом вперёд, а очередным пунктом длинного списка, который необходимо закончить. Во время короткого отдыха между занятиями она сидела в холле рядом с окном. Несколько пациентов оживлённо обсуждали предстоящую выписку. Молодой мужчина, восстанавливавшийся после тяжёлой травмы ноги, рассказывал, что дома уже начали готовить для него комнату. Женщина средних лет говорила, что больше всего мечтает просто провести вечер с семьёй. Разговор был самым обычным. Именно поэтому он так задел Майорову. Она вдруг поняла, что не может ответить себе на тот же вопрос. Что ждёт её после выписки? Дом? Да. Но что потом? Ответа не находилось. Раньше этот ответ казался очевидным. Работа. Отдел. Возвращение к расследованиям. Теперь между выпиской и прежней жизнью словно возникла пустота. Она не знала, чем её заполнить. Это ощущение сопровождало её весь день. Даже вечером, возвращаясь после очередной процедуры, Майорова поймала себя на мысли, что всё реже представляет своё будущее дальше ближайшей недели. Она думала о следующем обследовании. О завтрашних упражнениях. О результатах анализов. Но почти перестала думать о том, что будет после того, как за ней однажды закроются двери госпиталя. И именно это пугало сильнее всего. Не боль. Не длительная реабилитация. Не неопределённость с дальнейшей службой. А то, что её собственное будущее постепенно переставало иметь чёткие очертания. Она ещё не знала, что в это самое время, в нескольких километрах от госпиталя, Сомов, Андрей Сергеевич и Головин продолжают искать способ вернуть её к той жизни, которая самой Майоровой уже начинала казаться почти недосягаемой. После ужина в отделении стало непривычно оживлённо. К одной из женщин, лежавших в соседней палате, приехала дочь с маленьким внуком. Детский голос разносился по коридору гораздо громче, чем следовало, но никто не делал замечаний. Даже дежурная медсестра лишь улыбнулась, проходя мимо. Майорова сидела в холле с книгой. Читать не получалось. Она машинально переворачивала страницы, почти не вникая в содержание. В какой-то момент мимо неё пробежал мальчик лет пяти-шести. Следом торопливо прошла его мать, извиняясь перед персоналом за шум. Через несколько минут ребёнок уже сидел рядом со своей бабушкой и что-то увлечённо рассказывал ей, размахивая руками. Майорова невольно наблюдала за этой сценой. Ничего особенного в ней не было. Обычный семейный визит. Такие происходили здесь постоянно. Но почему-то именно сегодня ей стало особенно неуютно. Она отвела взгляд и снова попыталась сосредоточиться на книге. Не получилось. Мысли начали двигаться по привычному кругу. Сначала она просто подумала о том, как долго сама не видела никого из своей прежней жизни. Потом напомнила себе, что причины для этого были. Потом попыталась убедить себя, что так действительно лучше. А затем возникла мысль, которую она уже не смогла остановить. А если никто и не собирался приезжать? Майорова сразу же поморщилась. Мысль показалась несправедливой. Она прекрасно понимала, что врачи могли ограничивать посещения. Понимала, что у всех есть работа. Понимала, что жизнь не останавливается из-за одного человека. Но чем дольше она пыталась рассуждать логически, тем настойчивее возвращалось другое чувство. Три месяца. Почти четыре. Очень большой срок. За такое время можно привыкнуть ко многому. Даже к отсутствию человека. Она закрыла книгу и посмотрела в окно. За стеклом медленно падал снег. В отражении виднелась её собственная фигура — заметно похудевшая за время лечения, с коротко остриженными волосами, которые ещё не успели отрасти так, как раньше. Неожиданно Майорова поймала себя на мысли, что сама себе кажется человеком из другой жизни. И если ей трудно узнать прежнюю себя, то почему другим должно быть легче? Эта мысль пришла и осталась. Не как вспышка отчаяния. Не как приступ боли. Хуже. Как нечто спокойное и почти убедительное. Именно такие мысли Андрей Сергеевич считал самыми опасными. Потому что человек начинает не бороться с ними, а постепенно принимать их как правду.