Часть 34

На следующий день Андрей Сергеевич приехал в госпиталь раньше обычного. Утро выдалось морозным. За ночь температура снова опустилась ниже нуля, и теперь снег, выпавший накануне, скрипел под ногами. Солнце ненадолго появилось между тяжёлыми зимними облаками, но света от него было немного. Конец января всегда действовал на людей особым образом. Новогодние праздники давно закончились, весна ещё казалась далёкой, а бесконечная череда серых дней начинала утомлять даже самых спокойных пациентов. Поднимаясь на нужный этаж, Андрей Сергеевич невольно вспоминал результаты последних наблюдений. Формально состояние Майоровой продолжало улучшаться. Реабилитологи были довольны динамикой восстановления. Лечащий врач всё чаще говорил о переводе на следующий этап лечения. Несколько месяцев назад подобные новости стали бы поводом для осторожного оптимизма. Теперь же психотерапевт всё чаще ловил себя на ощущении тревоги. Дело было не в медицинских показателях. С ними как раз всё складывалось лучше ожидаемого. Беспокоило другое. Последние недели Майорова всё реже говорила о будущем. Когда-то она постоянно задавала вопросы о сроках восстановления, о возможном возвращении к службе, о том, сколько времени займёт реабилитация. Тогда её нетерпение иногда даже мешало работе врачей. Теперь подобные разговоры почти исчезли. На первый взгляд это могло показаться признаком принятия ситуации. Но Андрей Сергеевич слишком хорошо знал подобные состояния, чтобы радоваться раньше времени. Иногда человек перестаёт задавать вопросы не потому, что получил ответы. А потому, что перестаёт ждать чего-то от будущего. Эта мысль не давала ему покоя уже несколько дней. В ординаторской он застал лечащего врача Майоровой и заведующую отделением. Они обсуждали график пациентов на следующую неделю и почти сразу пригласили его присоединиться к разговору. После обмена обычными новостями Андрей Сергеевич перевёл разговор на Майорову. — Как вы оцениваете её состояние сейчас? Лечащий врач ответил без колебаний: — Если говорить о физической реабилитации, то хорошо. Даже очень хорошо. Не идеально, конечно, но лучше тех прогнозов, которые мы давали в ноябре. — И когда вы планируете выписку? — Пока рано называть точную дату. Но речь идёт уже не о месяцах. Андрей Сергеевич задумчиво кивнул. Именно этого ответа он ожидал. Заведующая внимательно посмотрела на него. — Вас что-то беспокоит? Он немного помолчал. — Да. В кабинете воцарилась тишина. Оба врача знали его достаточно давно, чтобы понимать: если Андрей Сергеевич говорит подобным тоном, речь идёт не о случайном наблюдении. — Что именно? — спросила заведующая. — Мне кажется, мы начинаем опаздывать. Лечащий врач нахмурился. — Не понимаю. Психотерапевт некоторое время подбирал слова. Он не хотел превращать разговор в набор профессиональных терминов. — Представьте человека, который долгое время находится вдали от привычной жизни. Сначала он ждёт возвращения. Потом начинает сомневаться, когда оно произойдёт. Потом перестаёт строить конкретные планы. А затем постепенно привыкает к мысли, что прежняя жизнь может существовать без него. Заведующая медленно кивнула. Она уже понимала, к чему он ведёт. — Вы считаете, что это происходит с Майоровой? — Боюсь, что да. Несколько секунд никто не говорил. За окном кабинета медленно падал снег. Лечащий врач задумчиво постучал ручкой по столу. — Но разве это не естественная реакция после всего пережитого? — Естественная. — Тогда в чём проблема? Андрей Сергеевич внимательно посмотрел на собеседника. — В том, что она начинает воспринимать эту реакцию как новую норму. Он сделал небольшую паузу. — Ещё месяц назад она страдала из-за своей изоляции. Сейчас она начинает считать её естественным состоянием. Слова прозвучали спокойно, но именно поэтому произвели впечатление. Заведующая первой нарушила молчание. — Вы по-прежнему считаете, что контакт с коллегами необходим? — Уже не просто необходим. Он покачал головой. — Я начинаю считать его срочным. Лечащий врач нахмурился ещё сильнее. — Не слишком ли рискованно? — Любой вариант сейчас рискован. Андрей Сергеевич устало улыбнулся. — Вопрос только в том, какой риск мы считаем меньшим. Он встал и подошёл к окну. Во внутреннем дворе госпиталя несколько пациентов медленно шли по расчищенной дорожке под наблюдением инструктора. Для большинства из них эти прогулки были частью лечения. Для Майоровой лечение постепенно приближалось к завершению. Именно это сейчас беспокоило его больше всего. — Если мы ничего не изменим, — негромко произнёс он, — она может выйти отсюда физически восстановившимся человеком и при этом быть абсолютно не готовой вернуться в свою прежнюю жизнь. Заведующая задумалась. — Настолько серьёзно? Андрей Сергеевич повернулся к ней. — Она всё чаще оценивает себя через призму собственной ненужности. Пока это ещё не стало устойчивым убеждением. Но именно такие убеждения обычно формируются постепенно. Лечащий врач тяжело вздохнул. Теперь он тоже начинал понимать масштаб проблемы. Несколько месяцев назад главной задачей было сохранить пациентке психологическую устойчивость после тяжёлого ранения. С этой задачей они справились. Теперь возникала другая, не менее сложная - помочь ей снова почувствовать связь с той жизнью, которая всё ещё существовала за пределами госпитальных стен. И времени на решение этой задачи оставалось всё меньше. В тот день Андрей Сергеевич пришёл к Майоровой ближе к вечеру. К этому времени большинство процедур уже закончилось. В отделении постепенно становилось тише. Кто-то смотрел телевизор в холле, кто-то разговаривал с соседями по палате, кто-то просто отдыхал после насыщенного дня. Когда психотерапевт вошёл в палату, Майорова сидела возле окна с книгой. По крайней мере, книга была открыта. Судя по тому, что за последние несколько минут она не перевернула ни одной страницы, мысли её находились далеко от текста. — Добрый вечер, Евгения Павловна. Она подняла голову. — Добрый вечер. — Не помешал? — Нет. Андрей Сергеевич присел на стул рядом с кроватью и несколько секунд внимательно наблюдал за пациенткой. За последние месяцы он хорошо научился замечать мелочи. То, как человек держится. Как отвечает на вопросы. Как реагирует на темы, которые раньше вызывали живой интерес. Именно поэтому его тревожили последние изменения. Внешне Майорова выглядела лучше, чем месяц назад. Она стала увереннее двигаться. Исчезла постоянная усталость, которая сопровождала её в начале декабря. Лицо уже не казалось таким осунувшимся. Но при этом постепенно исчезало что-то другое. Обычная для неё внутренняя энергия. — Как прошёл день? — Как обычно. Ответ прозвучал спокойно. Слишком спокойно. — Устали? — Немного. — Реабилитологи не жалуются? На этот раз в её голосе даже появились знакомые нотки иронии. — Пока нет. — Это хороший признак. — Наверное. После этих слов снова наступила тишина. Андрей Сергеевич не торопился заполнять её разговором. Он уже давно заметил, что Майорова особенно откровенна именно в такие моменты. Когда ей не задают прямых вопросов. Когда не требуют немедленных ответов. Несколько секунд она смотрела в окно. Потом неожиданно произнесла: — Знаете, раньше мне казалось, что время здесь почти не движется. Андрей Сергеевич вопросительно посмотрел на неё. — А сейчас? — Сейчас наоборот. Она ненадолго задумалась. — Декабрь прошёл незаметно. Январь тоже заканчивается. Психотерапевт внимательно слушал. — И что вас в этом беспокоит? Майорова слегка пожала плечами. — Не знаю. Она сказала это не потому, что хотела уйти от ответа. Скорее потому, что сама не могла до конца сформулировать свои мысли. — Наверное, раньше мне казалось, что после выписки всё автоматически вернётся на свои места. — А теперь? Она некоторое время молчала. — Теперь уже не кажется. Андрей Сергеевич почувствовал, как внутри вновь возникает знакомое беспокойство. Именно об этом он говорил утром с коллегами. О той неопределённости, которая постепенно начинала подменять собой будущее. — Что именно не кажется? Майорова опустила взгляд на книгу. — Всё. Ответ прозвучал почти буднично. Но именно эта будничность насторожила его сильнее всего. — Работа. Она медленно провела пальцем по краю страницы. — Отдел. Коллеги. Всё это словно осталось где-то очень далеко. В палате снова стало тихо. Андрей Сергеевич не перебивал. — Иногда мне кажется, что я уже не имею к этому отношения. Она произнесла эти слова без горечи. Без злости. Без обиды. Именно поэтому они прозвучали особенно тяжело. Психотерапевт внимательно посмотрел на неё. — А вы действительно так думаете? Майорова задумалась. — Не знаю. Она устало улыбнулась. — Наверное, если человек отсутствует достаточно долго, жизнь всё равно продолжается. — Продолжается. — Вот именно. Она снова посмотрела в окно. За стеклом медленно темнело январское небо. — Иногда мне кажется, что все уже привыкли работать без меня. Эта фраза прозвучала спокойно. Слишком спокойно. Андрей Сергеевич хорошо знал подобные интонации. Так люди говорят о вещах, которые давно перестали быть случайными мыслями и начинают превращаться в убеждения. Он некоторое время молчал. Потом осторожно спросил: — А если это не так? Майорова слегка улыбнулась. — Тогда я об этом всё равно ничего не знаю. Ответ оказался простым. И именно в этой простоте заключалась главная проблема. За последние месяцы между ней и её прежней жизнью образовалась пустота. Пустота, которую она постепенно начала заполнять собственными предположениями. И почти все эти предположения были не в её пользу. Разговор продолжался ещё около получаса. Они обсуждали восстановление, планы врачей, дальнейшую реабилитацию. Но, покидая палату, Андрей Сергеевич понимал, что главным для него стали вовсе не эти темы. Его беспокоили несколько произнесённых почти между делом фраз. «Я уже не имею к этому отношения». «Все привыкли работать без меня». «После выписки ничего автоматически не вернётся». Эти слова ещё не означали, что Майорова приняла решение уйти со службы. Но они означали другое. Они означали то что мысль о таком уходе переставала казаться ей невозможной. И если несколько месяцев назад главным врагом была травма, то теперь главным противником становилось чувство собственной ненужности. А бороться с ним иногда бывает гораздо труднее, чем с последствиями самого тяжёлого ранения. На следующий день Андрей Сергеевич вновь приехал в отдел. Погода стояла типичная для конца января. Снег, выпавший несколько дней назад, потемнел вдоль дорог и тротуаров. Небо затянули плотные серые облака, из-за которых день казался значительно короче, чем был на самом деле. Рабочая неделя подходила к концу, но город ещё жил привычным ритмом. Люди спешили по своим делам, машины медленно двигались по заснеженным улицам, а прохожие старались как можно быстрее скрыться от холодного ветра. Поднимаясь по лестнице на нужный этаж, Андрей Сергеевич думал о разговоре, состоявшемся накануне. За последние месяцы он неоднократно видел признаки тревоги, подавленности, раздражения и даже отчаяния у пациентов, проходивших длительную реабилитацию. Всё это было ожидаемо. Всё это входило в число обычных профессиональных рисков. Но состояние Майоровой беспокоило его по другой причине. Она не демонстрировала признаков острого кризиса. Не срывалась. Не конфликтовала. Не отказывалась от лечения. Не замыкалась полностью в себе. Наоборот, со стороны могла показаться спокойным и дисциплинированным пациентом. Именно это настораживало. Слишком многое в её рассуждениях начало восприниматься как нечто окончательно решённое. Словно она постепенно привыкала к мысли, что прежняя жизнь уже осталась в прошлом. Возле кабинета начальника отдела Андрей Сергеевич на секунду остановился, затем постучал в дверь. — Войдите. Сомов сидел за столом с раскрытой папкой материалов. Увидев гостя, он сразу понял, что тот приехал не для формального обмена информацией. За последние месяцы они научились достаточно хорошо понимать друг друга. — Добрый день. — Добрый день, Николай Александрович. Сомов поднялся навстречу, пожал руку и предложил присесть. Первые несколько минут разговор шёл о текущих делах. Андрей Сергеевич коротко рассказал о состоянии Майоровой, о результатах последних обследований и заключениях реабилитологов. Сомов внимательно слушал. Когда речь зашла о сроках выписки, на его лице впервые появилось заметное оживление. — Значит, динамика сохраняется? — Да. — Это хорошая новость. — Была бы хорошая, если бы всё ограничивалось физическим восстановлением. Сомов сразу уловил изменение интонации. Он медленно закрыл лежавшую перед ним папку. — Что случилось? Андрей Сергеевич некоторое время молчал. Он не любил драматизировать ситуацию без необходимости. Но сейчас предпочёл говорить прямо. — Боюсь, мы начинаем терять время. Сомов нахмурился. — Объясните. Психотерапевт откинулся на спинку кресла и несколько секунд собирался с мыслями. — Помните, о чём мы говорили в декабре? — О кризисе после травмы. — Да. — И вы считали, что прямой контакт с коллегами тогда был преждевременным. — Считал. И по-прежнему считаю то решение правильным. Он сделал небольшую паузу. — Но ситуация изменилась. Сомов продолжал молча слушать. — В начале реабилитации Майорова боролась за возвращение к прежней жизни. Потом начала сомневаться в сроках. Потом появились опасения, что она не сможет работать так, как раньше. Он говорил спокойно, почти без эмоций. Тем не менее каждое слово звучало всё тяжелее. — Теперь проблема другая. — Какая? — Она постепенно привыкает к мысли, что возвращение может вообще не состояться. В кабинете воцарилась тишина. Сомов медленно выпрямился. — Она говорила об увольнении? — Нет. — Тогда почему вы делаете такой вывод? Андрей Сергеевич покачал головой. — Потому что подобные решения редко возникают внезапно. Он немного помолчал. — Сначала человек перестаёт видеть своё место в будущем. Потом начинает воспринимать собственное отсутствие как нечто естественное. И только после этого появляются мысли о том, чтобы окончательно уйти. Сомов отвёл взгляд к окну. Несколько секунд он ничего не говорил. Затем негромко произнёс: — Она считает, что мы про неё забыли? — Не совсем. — Тогда что? — Она считает, что вы прекрасно справляетесь без неё. Эти слова заставили начальника отдела помрачнеть. Пожалуй, именно такой ответ он ожидал меньше всего. Потому что в каком-то смысле он был правдой. Отдел действительно продолжал работать. Расследования продолжались. Документы оформлялись. Сотрудники выходили на дежурства. Жизнь не остановилась. Но это вовсе не означало, что отсутствие Майоровой осталось незамеченным. — Чёрт возьми... Сомов устало провёл рукой по лицу. — Она ведь даже не знает, что происходило здесь все эти месяцы. — И не должна была знать. — Знаю. Сомов тяжело вздохнул. Он понимал причины врачебных ограничений. Понимал их необходимость. Но сейчас впервые задумался о цене этой изоляции. Андрей Сергеевич внимательно наблюдал за ним. Наконец Сомов поднял голову. — Что вы предлагаете? Психотерапевт ответил сразу. Он приехал сюда именно ради этого разговора. — Я считаю, что нам необходимо готовить первый контакт. На этот раз возражений не последовало. Сомов долго смотрел на лежащие перед ним документы. Затем медленно кивнул. — С Головиным? — Пока да. — И вы уверены, что это не навредит? Андрей Сергеевич невесело усмехнулся. — Если бы я был уверен хоть в чём-нибудь, моя работа была бы значительно проще. После этих слов оба ненадолго замолчали. За окном продолжал идти мелкий снег. В кабинете было тепло, но разговор оставлял ощущение приближающегося холода. Потому что впервые за всё время речь шла уже не о лечении. Не о восстановлении. Не о медицинских прогнозах. Речь шла о человеке, который всё меньше верил в собственное возвращение. И именно это теперь становилось главной угрозой. После ухода Андрея Сергеевича Сомов ещё некоторое время сидел неподвижно. Дверь кабинета давно закрылась. В коридоре слышались шаги сотрудников, несколько раз звонил телефон, кто-то заглядывал по рабочим вопросам, но разговор с психотерапевтом продолжал звучать в памяти так отчётливо, словно закончился всего несколько секунд назад. На столе лежали материалы очередного дела. Сомов открыл папку, просмотрел первую страницу и почти сразу понял, что не воспринимает написанное. Он отложил документы в сторону и устало потёр переносицу. За последние месяцы он привык решать вполне конкретные задачи. Найти свидетеля. Проверить версию. Организовать работу группы. Исправить допущенную ошибку. Даже самые сложные проблемы в конечном итоге сводились к действиям. С ситуацией вокруг Майоровой всё было иначе. Здесь невозможно было составить план и последовательно выполнить его пункт за пунктом. Невозможно было назначить ответственного и проконтролировать исполнение. Невозможно было даже точно определить момент, когда они начали ошибаться. Сомов поднялся из-за стола и подошёл к окну. Во дворе уже начинало темнеть. Январский день заканчивался рано. Возле служебных машин работали сотрудники дежурной группы. Кто-то торопливо курил перед выездом, кто-то разговаривал по телефону. Обычная рабочая картина. Такая же, как неделю назад. Как месяц назад. Как два месяца назад. Именно эта мысль неожиданно заставила его нахмуриться. Два месяца назад. Нет, даже больше. Сомов попытался вспомнить, когда в последний раз видел Майорову. По-настоящему видел. Не в день ранения. Не в больнице сразу после операции. А до всего этого. На работе. В кабинете. На совещании. На выезде. Память почти сразу подсунула один из обычных рабочих дней. Ничем не примечательный. Майорова спорила с Турбиным из-за какого-то заключения эксперта. Воробьёв что-то искал в документах. Головин пытался закончить отчёт. Сам Сомов тогда раздражённо требовал прекратить обсуждение и заняться делом. Обычный день. Один из сотен таких дней. Тогда никому и в голову не могло прийти, что через несколько часов всё изменится. Сомов невольно усмехнулся. Странно было осознавать, что именно самые обычные воспоминания со временем начинают казаться самыми ценными. Он вернулся к столу и сел в кресло. Мысль о том, что Майорова считает себя ненужной отделу, по-прежнему казалась ему почти нелепой. Настолько нелепой, что он поначалу даже не воспринял её всерьёз. Но чем больше он думал, тем яснее понимал, откуда она могла взяться. Для самой Майоровой существовала только одна реальность. Госпиталь. Палата. Процедуры. Врачи. Одни и те же стены изо дня в день. Она не видела работу отдела. Не знала, что происходило после её ранения. Не знала, сколько раз её имя всплывало в разговорах сотрудников. Не знала, как часто коллеги спрашивали о её состоянии. Не знала даже того, сколько раз он сам собирался поехать в госпиталь и каждый раз откладывал этот визит. Сомов тяжело вздохнул. Именно эта мысль беспокоила его больше всего. Он всегда объяснял своё отсутствие рекомендациями врачей. И объяснение было правильным. Андрей Сергеевич действительно настаивал на ограничении контактов. Лечащие врачи поддерживали это решение. С медицинской точки зрения всё выглядело разумно. Но сейчас Сомов был вынужден признать неприятную вещь. Дело было не только в рекомендациях специалистов. Часть ответственности лежала на нём самом. Потому что существовала ещё одна причина. О которой он никому не говорил. Он боялся. Не за себя. За неё. Боялся увидеть человека, которого помнил совсем другим. Боялся не найти нужных слов. Боялся услышать вопрос, на который не существует правильного ответа. Почему это произошло? Почему именно она? Почему никто не смог предотвратить случившееся? Эти вопросы не имели решения. А Сомов всегда предпочитал иметь дело именно с решаемыми задачами. Он открыл верхний ящик стола. Некоторое время смотрел внутрь, затем достал небольшой бумажный пакет. Тот самый пакет, который появился здесь ещё перед Новым годом. Сотрудники тогда собирали для Майоровой небольшие подарки. Кто-то принёс книгу. Кто-то коробку хорошего чая. Кто-то открытку с несколькими написанными от руки словами. Сомов помнил тот день очень хорошо. Помнил, как собирался отвезти всё это в госпиталь. Помнил, как потом решил подождать ещё немного. Затем ещё немного. И ещё. Пакет так и остался лежать в ящике. Он медленно провёл рукой по плотной бумаге. В кабинете было тихо. Только часы на стене негромко отсчитывали секунды. Сомов неожиданно подумал о том, что Майорова наверняка воспринимает прошедшие месяцы совсем иначе, чем они. Для отдела эти месяцы были заполнены работой. Для неё — ожиданием. И, возможно, именно поэтому одно и то же время ощущалось настолько по-разному. Он снова посмотрел на пакет. Потом на лежавшие на столе документы. Потом на тёмное окно. Впервые за долгое время ему пришла в голову простая мысль. Возможно, Андрей Сергеевич прав. Возможно, сейчас опаснее уже не контакт а его отсутствие. Эта мысль не принесла облегчения. Наоборот, она означала, что решение, которого все так долго избегали, приближается. И отложить его ещё на месяц или два уже не получится. Рано или поздно кто-то должен будет сделать первый шаг. И чем дольше они будут ждать, тем труднее этот шаг окажется. Разговор с Сомовым состоялся только на следующий день. К тому моменту Михаил Иванович уже успел закончить несколько срочных дел и собирался заняться очередным отчётом, когда секретарь передала просьбу зайти к начальнику отдела. Подобные вызовы редко вызывали удивление. За годы службы Головин привык к ним настолько, что обычно ещё по интонации мог понять, о чём пойдёт речь. Однако на этот раз он ошибся. Когда он вошёл в кабинет, Сомов не стал сразу переходить к делу. Некоторое время разговор касался текущей работы отдела, результатов последних проверок и планов на ближайшую неделю. Лишь спустя несколько минут начальник отложил документы в сторону и внимательно посмотрел на собеседника. — Как у тебя дела? Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Головин невольно усмехнулся. — Если речь о работе, то как обычно. — Я не про работу. Головин сразу понял, о чём именно идёт речь. Вернее, о ком. После короткой паузы он ответил: — Без изменений. Сомов некоторое время молчал. — Андрей Сергеевич приезжал. Головин кивнул. Он ожидал продолжения. — По его мнению, дальше тянуть уже нельзя. Теперь стало окончательно понятно, куда движется разговор. Головин медленно выпрямился в кресле. Несколько секунд он не произносил ни слова. На протяжении последних недель мысль о возможном контакте с Майоровой возникала неоднократно. Иногда её упоминали врачи. Иногда о ней осторожно говорил сам Сомов. Но до сих пор всё это оставалось чем-то неопределённым. Теперь неопределённость постепенно превращалась в реальность. — И что он предлагает? — Начать подготовку. — Подготовку к чему именно? — К первому контакту. Головин опустил взгляд на лежащую перед ним папку. Почему-то именно в этот момент он почувствовал странную тяжесть. Не страх. Не растерянность. Скорее осознание того, что разговоры о будущем внезапно заканчиваются и наступает момент принимать решения. — Он считает, что это должен быть я? Сомов слегка кивнул. — Да. Головин ожидал именно такого ответа. И всё же услышать его оказалось сложнее, чем предполагалось. Некоторое время в кабинете сохранялась тишина. Сомов не торопил собеседника. Он прекрасно понимал, о чём тот сейчас думает. Наконец Головин поднял голову. — А если это плохая идея? — В каком смысле? — В самом прямом. Он помолчал. — Что, если я скажу что-нибудь не то? Сомов внимательно посмотрел на него. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Ответ прозвучал без тени улыбки. Именно поэтому начальник отдела не стал спорить. Головин редко говорил о своих переживаниях вслух. Если уж он решился поднять подобную тему, значит, она действительно его беспокоила. — Мы не виделись несколько месяцев, — продолжил он. — Она не знает, что происходило здесь всё это время. Не знает, что изменилось. Не знает, как живёт отдел. Он ненадолго замолчал. — А я не знаю, какой она стала за эти месяцы. Сомов ничего не ответил. Потому что возразить было нечего. Это была правда. Никто из них не знал, какой станет эта встреча. — Андрей Сергеевич считает, что проблема уже не в ране. — Я знаю. — Он считает, что она начинает воспринимать своё отсутствие как что-то нормальное. Головин невесело усмехнулся. — Если честно, именно это меня и беспокоит. Он посмотрел в окно. За стеклом медленно кружился снег. Конец января выдался особенно снежным. Белые хлопья почти непрерывно падали уже несколько дней подряд. — Знаешь, что самое неприятное? Сомов вопросительно посмотрел на него. — Я ведь понимаю, почему она может так думать. Эти слова заставили начальника отдела нахмуриться. — Потому что мы действительно исчезли из её жизни. Он поднял руку, словно заранее останавливая возможные возражения. — Да, по рекомендации врачей. Да, по объективным причинам. Да, ради её же пользы. Головин устало покачал головой. — Но для неё это всё равно выглядит одинаково. Сомов отвёл взгляд. Он уже думал об этом накануне. И пришёл примерно к тем же выводам. В кабинете снова стало тихо. Наконец начальник отдела негромко произнёс: — Именно поэтому мы и должны это изменить. Головин не ответил сразу. Он понимал правоту этих слов. Но понимание не избавляло от сомнений. В памяти неожиданно всплыли десятки рабочих эпизодов. Совещания. Споры. Выезды. Дежурства. Обычные разговоры в коридорах. Всё то, что ещё осенью казалось совершенно привычным. Теперь же эти воспоминания приобрели неожиданную ценность. Потому что он вдруг понял: если встреча всё-таки состоится, она будет не просто разговором двух коллег. Она станет столкновением двух совершенно разных реальностей. Одной, в которой жизнь продолжалась. И другой, в которой время на несколько месяцев словно остановилось. Именно поэтому подобрать правильные слова будет гораздо труднее, чем казалось со стороны. Когда разговор закончился и Головин вышел из кабинета, он ещё долго не возвращался к работе. Вместо этого он стоял возле окна в конце коридора и смотрел на заснеженный двор. Впервые за всё время после ранения Майоровой предстоящая встреча перестала быть абстрактной возможностью. Она постепенно превращалась в неизбежность. И чем отчётливее становилось это понимание, тем сильнее Головин ощущал ответственность за то, что ему, возможно, предстоит сказать. Потому что иногда один разговор способен изменить гораздо больше, чем месяцы ожидания. Последние дни января почти не отличались друг от друга. Майорова уже перестала следить за календарём так внимательно, как в начале реабилитации. Тогда каждая новая дата казалась маленькой победой, приближавшей её к выписке. Теперь время текло иначе. Недели проходили незаметно, растворяясь в привычном распорядке, который почти не менялся. После завтрака она отправилась на занятия лечебной физкультурой, затем — на очередную процедуру. Реабилитолог остался доволен результатами и, как обычно, отметил, что восстановление идёт быстрее, чем ожидалось ещё несколько месяцев назад. Раньше подобные слова неизменно поднимали ей настроение. Теперь они почти ничего не меняли. Физическое восстановление перестало быть главным вопросом. Всё чаще Майорова ловила себя на мысли, что выписка, которой она так долго ждала, больше не кажется началом новой жизни. Напротив, чем ближе она становилась, тем больше вопросов возникало о том, что будет потом. После обеда она задержалась в холле. За большими окнами медленно кружил снег, укрывая двор госпиталя свежим белым слоем. Несколько пациентов сидели у телевизора, кто-то читал газету, кто-то разговаривал с родственниками, приехавшими на разрешённое посещение. Майорова невольно наблюдала за ними. Она давно перестала испытывать зависть к тем, кого навещали близкие. За месяцы лечения подобные сцены стали привычной частью больничной жизни. Они больше не причиняли острой боли. Но в этот день её внимание привлёк совсем другой разговор. Двое мужчин, проходивших реабилитацию после производственных травм, обсуждали возвращение на работу. Один рассказывал, что начальник уже несколько раз звонил ему, интересовался самочувствием и говорил, что коллектив ждёт его обратно. Другой смеялся, уверяя, что коллеги наверняка просто не хотят выполнять его обязанности. Разговор был лёгким, почти шутливым. Майорова не собиралась прислушиваться. Однако отдельные фразы сами собой долетали до неё. «Без тебя там всё вверх дном». «Потерпят ещё немного». «Главное — поправиться, а работу никуда не денут». Она отвела взгляд к окну. Эти слова неожиданно показались ей принадлежащими какой-то другой жизни. Она попыталась представить, что подобный разговор мог бы состояться о ней. Не получилось. Перед глазами возник кабинет отдела. Рабочие столы. Шкафы с уголовными делами. Доска с графиком дежурств. Всё это она помнила очень отчётливо. Но самой себя в этой картине уже не видела. Мысль была настолько неожиданной, что Майорова даже нахмурилась. Когда это произошло? В какой момент она перестала мысленно возвращаться туда? Ещё в ноябре она почти ежедневно представляла своё первое утро после выписки. Думала, как снова войдёт в отдел, как увидит коллег, как постепенно будет возвращаться к привычной работе. Теперь подобных мыслей не возникало. Не потому, что она перестала скучать по службе. Скорее потому, что всё это начало казаться слишком далёким. Почти нереальным. Она поймала себя на том, что больше размышляет не о возвращении, а о том, сможет ли вообще найти для себя место после окончания лечения. Ответа не было. Именно отсутствие ответа тревожило сильнее всего. Вернувшись в палату, Майорова открыла тумбочку, чтобы убрать медицинские документы, которые ей выдали после очередного обследования. На верхней полке лежало служебное удостоверение. Его привезли вместе с личными вещами ещё в октябре, сразу после перевода в госпиталь. Она осторожно взяла его в руки. Потёртая тёмная обложка почти не изменилась за годы службы. На внутреннем развороте всё так же находилась фотография, сделанная несколько лет назад, когда волосы были длиннее, а взгляд — более уверенным. Майорова долго смотрела на снимок. Ей вдруг показалось, что женщина на фотографии и она нынешняя — два разных человека. Та, прежняя, точно знала, что должна делать завтра, через неделю, через месяц. У неё были планы, обязанности, дела, которые нельзя было откладывать. Она жила в постоянном движении и редко задумывалась о себе. Женщина, сидевшая сейчас на больничной кровати, тоже хорошо помнила эту жизнь. Но всё чаще воспринимала её как воспоминание. Она медленно закрыла удостоверение и положила его обратно. На несколько секунд ей пришла в голову простая мысль. Может быть, всё уже изменилось настолько, что пытаться вернуть прежнюю жизнь бессмысленно? Она не испугалась этой мысли. Не возмутилась ею. Это было самым тревожным. Ещё месяц назад подобное предположение вызвало бы внутренний протест. Теперь оно прозвучало почти спокойно. Как одна из возможных версий будущего. Майорова подошла к окну. Во дворе госпиталя продолжал идти снег. Белые хлопья медленно опускались на дорожки, скрывая следы, оставленные прохожими всего несколько минут назад. Она долго смотрела на этот снег, не замечая, как постепенно сгущаются ранние зимние сумерки. В нескольких километрах отсюда несколько человек в эти самые часы обсуждали, как вернуть её к прежней жизни. Но сама Майорова об этом не знала. И с каждым днём ей становилось всё труднее поверить, что эта жизнь вообще продолжает ждать её. Через несколько дней Андрей Сергеевич вновь пришёл к Майоровой во второй половине дня. За окном стояла типичная для начала февраля погода. Небо было затянуто плотными облаками, из которых время от времени сыпался мелкий снег. В палате постепенно темнело, хотя до вечера оставалось ещё несколько часов. Майорова сидела возле окна и просматривала какую-то книгу. Услышав знакомый голос, она подняла голову и слегка кивнула. — Добрый день, Евгения Павловна. — Добрый день. Андрей Сергеевич занял своё обычное место возле кровати. За последние месяцы подобные встречи стали привычной частью её жизни. В начале реабилитации она относилась к ним настороженно, иногда даже с раздражением. Теперь разговоры с психотерапевтом воспринимались почти как элемент ежедневного распорядка. Некоторое время они обсуждали вполне обычные вещи. Последние процедуры, рекомендации реабилитологов, результаты очередного обследования. Майорова отвечала спокойно и обстоятельно. Со стороны могло показаться, что настроение у неё даже лучше, чем несколько недель назад. Именно это беспокоило Андрея Сергеевича больше всего. Он уже давно заметил, что тревога и отчаяние постепенно уступили место чему-то другому. Не спокойствию. Не принятию. Скорее усталому смирению. В какой-то момент разговор ненадолго прервался. Майорова смотрела в окно. Психотерапевт внимательно наблюдал за ней. Потом словно между прочим спросил: — Вы часто думаете о том, что будете делать после выписки? Она не сразу ответила. — Раньше думала чаще. — А сейчас? Майорова слегка пожала плечами. — Сейчас не вижу особого смысла строить планы заранее. — Почему? Она ненадолго задумалась. — Потому что слишком многое изменилось. Ответ прозвучал спокойно. Без раздражения. Без горечи. Словно речь шла об очевидном факте. Андрей Сергеевич некоторое время молчал. Затем задал следующий вопрос. — А если представить, что выписка состоится уже скоро? — Рано или поздно она всё равно состоится. — Допустим. Он слегка улыбнулся. — Что будет первым делом? На этот раз Майорова задумалась значительно дольше. Раньше подобный вопрос не вызвал бы затруднений. Она бы сразу начала говорить о работе. О возвращении домой. О встречах с коллегами. Теперь ответа не находилось. — Не знаю. — Совсем? — Наверное, сначала придётся привыкать к обычной жизни. — А потом? Она посмотрела на него. Вопрос показался неожиданно сложным. Потому что за ним скрывалось нечто большее. Не планы на ближайшие дни. Не бытовые вопросы. Речь шла о будущем, которое ещё недавно казалось очевидным. А теперь всё чаще воспринималось как неизвестность. — Не знаю, — повторила Майорова. Андрей Сергеевич кивнул. Он не выглядел удивлённым. Словно именно такого ответа и ожидал. После короткой паузы он спросил: — А службу вы в этом будущем видите? Впервые за весь разговор Майорова отвела взгляд. Ответ появился не сразу. — Раньше видела. Психотерапевт не перебивал. — А сейчас? Она долго смотрела на снег за окном. Белые хлопья медленно кружились над двором госпиталя. Несколько пациентов возвращались после прогулки, кутаясь в тёплые куртки. Обычная зимняя картина. Настолько обычная, что на её фоне особенно трудно было говорить о вещах, которые беспокоили сильнее всего. — Сейчас уже не уверена. Андрей Сергеевич заметил, что эти слова дались ей легче, чем могли бы месяц назад. Именно это было самым тревожным. Мысль переставала быть запретной. Она постепенно становилась допустимой. — Почему? Майорова устало улыбнулась. — Потому что прошло слишком много времени. — Для чего? — Для всего. Она замолчала, подбирая слова. — Для работы. Для отдела. Для людей. Психотерапевт внимательно слушал. — Иногда мне кажется, что всё это уже существует отдельно от меня. В палате снова наступила тишина. Андрей Сергеевич не спешил задавать следующий вопрос. Он понимал, что сейчас Майорова говорит значительно откровеннее, чем ей самой кажется. Наконец он произнёс: — Представьте одну ситуацию. Она вопросительно посмотрела на него. — Допустим, вы встречаете кого-то из своих коллег. Просто случайно. Не на службе. Не в отделе. Где угодно. О чём бы вы заговорили? Неожиданно для самой себя Майорова растерялась. Этот вопрос оказался гораздо труднее предыдущих. Потому что впервые заставил её представить не абстрактное возвращение к работе, а реального человека. Сомова. Головина. Воробьёва. Турбина. Кого угодно. И тут она обнаружила странную вещь. Ответа у неё не было. — Наверное... спросила бы, как дела. — И всё? Она нахмурилась. Пытаясь найти продолжение. Но его действительно не находилось. Ещё осенью подобная ситуация показалась бы невозможной. Тогда они виделись почти ежедневно. Работали вместе. Спорили. Обсуждали дела. Шутили. Теперь между той жизнью и сегодняшним днём словно пролегла целая пропасть. — Не знаю. Она произнесла это негромко. Почти удивлённо. Словно сама только что сделала неприятное открытие. Андрей Сергеевич некоторое время молчал. Именно ради этого момента он и задал свой вопрос. Не для того, чтобы получить ответ. А для того, чтобы Майорова сама увидела проблему. В её взгляде впервые за весь разговор появилась растерянность. Не тревога. Не вина. Не обида. Растерянность человека, который вдруг осознал, насколько далеко оказался от привычной жизни. И насколько трудно теперь представить путь обратно. Разговор продолжался ещё около получаса. Они говорили о восстановлении, о планах врачей, о предстоящих обследованиях. Но, покидая палату, Андрей Сергеевич понимал: главное уже произошло. Впервые за долгое время Майорова задумалась не о том, нужна ли она прежней жизни. А о том, насколько сама чувствует себя её частью. И ответ на этот вопрос оказался значительно тревожнее, чем ему хотелось бы. Консилиум был назначен на следующий день после очередной беседы Андрея Сергеевича с Майоровой. Небольшой конференц-зал реабилитационного отделения выглядел почти так же, как и десятки других больничных кабинетов. Длинный стол, несколько рядов стульев вдоль стен, экран для демонстрации медицинских материалов и большое окно, за которым медленно падал снег. К началу обсуждения собрались заведующая отделением, лечащий врач Майоровой, заведующий реабилитационной службой, Андрей Сергеевич и ещё несколько специалистов, участвовавших в её лечении. Разговор начался с привычного обзора состояния пациентки. Лечащий врач кратко доложил результаты последних обследований. Физическое восстановление продолжалось успешно. Основные показатели оставались стабильными. Реабилитационные мероприятия давали ожидаемый эффект. Оснований для беспокойства с этой стороны не наблюдалось. Когда медицинская часть закончилась, заведующая перевела взгляд на Андрея Сергеевича. — Насколько я понимаю, вы хотели обсудить дальнейшую тактику? Психотерапевт кивнул. — Да. Он открыл лежавшую перед ним папку с записями и некоторое время просматривал последние заметки. — Если говорить о физическом состоянии пациентки, серьёзных вопросов действительно нет. Однако меня начинает беспокоить её психологическая динамика. Несколько человек за столом насторожились. За последние месяцы они привыкли внимательно относиться к его замечаниям. — Что именно вас тревожит? — спросила заведующая. — Чувство утраты принадлежности. На несколько секунд в кабинете воцарилась тишина. Термин был понятен всем присутствующим. Андрей Сергеевич продолжил: — В течение последних недель Майорова всё реже говорит о возвращении к прежней жизни. Причём речь идёт не о страхе перед службой и не о сомнениях в своих физических возможностях. Проблема глубже. Он сделал небольшую паузу. — У неё постепенно формируется представление, что прежняя жизнь уже существует отдельно от неё. Лечащий врач задумчиво нахмурился. — Это может быть временной реакцией. — Может. — Тогда почему вы считаете ситуацию настолько серьёзной? Андрей Сергеевич спокойно посмотрел на собеседника. — Потому что эта реакция сохраняется слишком долго и становится всё более устойчивой. Он ненадолго замолчал. — Если раньше она говорила: «Я не знаю, смогу ли вернуться», то теперь всё чаще говорит: «Я не уверена, что вообще принадлежу той жизни, к которой собираюсь возвращаться». Сидевший напротив заведующий реабилитационной службой задумчиво сцепил пальцы. — И что вы предлагаете? — Начать подготовку к контакту с коллегами. После этих слов часть присутствующих заметно напряглась. Лечащий врач первым покачал головой. — Я по-прежнему считаю это преждевременным. — Почему? — Потому что мы до сих пор имеем дело с человеком, который испытывает выраженное чувство вины. Он говорил спокойно и уверенно. Было очевидно, что эта позиция сформировалась у него давно. — Она склонна брать на себя чрезмерную ответственность за произошедшее. Любая информация о трудностях отдела может быть воспринята как подтверждение её собственных опасений. Заведующая кивнула. — Это справедливое замечание. — Более того, — продолжил врач, — мы не можем предсказать реакцию самой пациентки. Если разговор пройдёт неудачно, последствия могут оказаться значительно серьёзнее, чем нам кажется. Несколько специалистов поддержали его. В их словах не было желания навредить Майоровой. Наоборот. Каждый из них исходил из стремления избежать лишнего риска. Заведующий реабилитационной службой задумчиво произнёс: — Мы несколько месяцев добивались стабилизации её состояния. Не хотелось бы разрушить этот результат одной ошибкой. Андрей Сергеевич внимательно слушал. Он ожидал подобных возражений. — Позвольте задать вопрос. Все посмотрели на него. — Мы говорим о рисках контакта. Но почему-то почти не говорим о рисках его отсутствия. В кабинете снова стало тихо. Психотерапевт продолжил: — Последние месяцы мы защищали её от потенциально травмирующей информации. Это было оправданно. Но сейчас возникает другая проблема. Он перевёл взгляд с одного специалиста на другого. — Майорова начинает самостоятельно заполнять информационный вакуум. — В каком смысле? — спросила заведующая. — В самом прямом. Андрей Сергеевич открыл блокнот. — Она не знает, что происходит в отделе. Не знает, как к ней относятся коллеги. Не знает, ждут ли её возвращения. Не знает практически ничего. Он сделал короткую паузу. — И постепенно приходит к собственным выводам. — Каким именно? — Что её отсутствие никого не затрагивает. Несколько человек переглянулись. — Это всего лишь предположение пациентки, — заметил один из врачей. — Да. — И оно может измениться. — Может. Андрей Сергеевич кивнул. — Но для этого должны появиться факты. Пока же её предположение ничем не опровергается. Лечащий врач некоторое время молчал. Потом осторожно произнёс: — А если возвращение на прежнюю службу вообще не является для неё оптимальным вариантом? Этот вопрос заставил часть присутствующих задуматься. — Что вы имеете в виду? — спросила заведующая. — Только то, что успешная реабилитация не всегда означает возвращение к прежней профессии. Он говорил спокойно, без давления. — Иногда человеку полезнее начать новый этап жизни, чем любой ценой пытаться восстановить старый. На несколько секунд Андрей Сергеевич отвёл взгляд к окну. Потом снова посмотрел на коллегу. — Возможно. Его голос оставался спокойным. — Но такое решение должно приниматься человеком осознанно. Он немного подался вперёд. — А не потому, что он несколько месяцев находился в изоляции и начал считать себя ненужным. Эти слова прозвучали значительно жёстче, чем всё сказанное ранее. В кабинете наступило молчание. Даже те, кто не соглашался с психотерапевтом, были вынуждены признать, что в его словах есть логика. Заведующая первой нарушила тишину. — Допустим, вы правы. Что именно вы предлагаете? Андрей Сергеевич ответил не сразу. Он понимал, что сейчас речь идёт не просто о медицинском решении. Фактически обсуждался вопрос, который откладывали несколько месяцев. — Не прямой визит. Пока нет. — Тогда что? — Контролируемый первый контакт. Подготовленный заранее. С чёткими ограничениями. С возможностью немедленно прекратить его при необходимости. Заведующая задумалась. Остальные специалисты тоже не спешили высказываться. Спор продолжался ещё почти час. Обсуждались риски, возможные сценарии, кандидатуры разных сотрудников отдела и условия проведения встречи. К единому мнению удалось прийти далеко не сразу. Однако к концу обсуждения стало ясно главное. Вопрос больше не звучал как «следует ли разрешить контакт». После нескольких месяцев категорических запретов формулировка постепенно изменилась. Теперь специалисты обсуждали другое - когда именно этот контакт должен состояться. И как сделать его максимально безопасным. Для Андрея Сергеевича это была небольшая, но очень важная победа. Потому что впервые за долгое время разговор шёл уже не о продолжении изоляции. А о пути выхода из неё. Через два дня после консилиума Андрей Сергеевич вновь приехал в отдел. На этот раз разговор был назначен заранее. Сомов ждал его в своём кабинете. На столе лежали несколько раскрытых папок, но было заметно, что к работе он почти не притрагивался. После консилиума прошло уже двое суток, однако мысли вновь и вновь возвращались к одному и тому же вопросу. Когда Андрей Сергеевич вошёл, Сомов поднялся ему навстречу и молча пожал руку. — Добрый день. — Добрый день, Григорий Александрович. Они сели друг напротив друга. Несколько секунд оба молчали. Каждый понимал, что сегодняшний разговор касается не текущей работы отдела и не формального обмена информацией. Первым заговорил психотерапевт. — Консилиум принял решение. Сомов коротко кивнул. — Мне уже сообщили. — Тогда вы знаете, что мы готовы начать подготовку первого контакта. Начальник отдела не ответил сразу. Он медленно провёл ладонью по лежавшей перед ним папке, словно собираясь с мыслями. — Знаете, Андрей Сергеевич... — наконец произнёс он. — А я не уверен. Психотерапевт внимательно посмотрел на него. — В чём именно? — В том, что сейчас действительно подходящий момент. Андрей Сергеевич не перебивал. Сомов редко говорил о своих сомнениях вслух. — Все эти месяцы мы исходили из одного принципа, — продолжил он. — Не навредить. Он ненадолго замолчал. — И теперь получается, что именно я должен стать человеком, который этот принцип нарушит. — Почему нарушит? — Потому что любой разговор с нами неизбежно вернёт её к тому, от чего вы так долго пытались её защитить. Андрей Сергеевич спокойно покачал головой. — Не совсем. — Разве? — Да. Он немного подался вперёд. — Григорий Александрович, скажите честно, чего вы боитесь? Вопрос прозвучал спокойно. Без давления. Но уйти от него было невозможно. Сомов некоторое время молчал. Потом негромко сказал: — Боюсь увидеть, что мы ошиблись. — В чём? — Во всём. Он поднял взгляд на собеседника. — Что, если она действительно поверила, что стала никому не нужна? — Она уже поверила. Эти слова прозвучали тихо. Но именно поэтому оказались особенно тяжёлыми. Сомов ничего не ответил. Андрей Сергеевич продолжил: — Я разговаривал с ней несколько дней назад. Она уже не спрашивает о работе. Почти не говорит о возвращении. И это происходит не потому, что ей безразлична служба. Он сделал небольшую паузу. — А потому, что она всё меньше считает себя её частью. В кабинете стало тихо. За окном медленно падал снег. Сомов поднялся и подошёл к окну. Некоторое время он молча смотрел на заснеженный двор. — Допустим, вы правы. Он произнёс это, не оборачиваясь. — Но если после встречи ей станет хуже? Андрей Сергеевич не стал отвечать сразу. Он словно ожидал именно этого вопроса. — Такой риск существует. Сомов медленно повернулся. — Вот именно. — Но существует и другой риск. Психотерапевт выдержал короткую паузу. — Если встречи не будет вовсе. Сомов устало опустился обратно в кресло. — Объясните. — Последние месяцы мы защищали её от возможной психологической травмы. Это было оправдано. Однако сейчас изоляция перестаёт выполнять защитную функцию. Он говорил спокойно, почти безэмоционально, но каждое слово было тщательно взвешено. — Представьте человека, который оказался в полной темноте. Сначала темнота действительно спасает его от слишком яркого света. Но если оставить его в ней надолго, он начинает самостоятельно достраивать окружающий мир. — И что он достраивает? — То, чего боится больше всего. Андрей Сергеевич ненадолго замолчал. — Майорова не знает, что происходит в отделе. Не знает, как о ней говорят. Не знает, вспоминают ли её вообще. Он внимательно посмотрел на Сомова. — Поэтому она уже нашла собственное объяснение. — Какое? — Что отдел научился жить без неё. Сомов прикрыл глаза. Он уже слышал эти слова раньше. Но сейчас они прозвучали иначе. Потому что больше не казались лишь профессиональной оценкой психотерапевта. Они постепенно превращались в реальность. — А если во время разговора она спросит о расследовании Лыткина? — На этот вопрос отвечать не придётся. — Почему? — Потому что правила контакта будут определены заранее. Андрей Сергеевич достал из папки несколько листов. — Никакого обсуждения уголовных дел. Никаких подробностей её ранения. Никаких разговоров о том, кто виноват. Никаких обещаний относительно возвращения на службу. Сомов внимательно просмотрел записи. — Получается, разговор должен быть... обычным? — Настолько обычным, насколько это вообще возможно. Психотерапевт немного помолчал. — Главная задача первой встречи — не решить все проблемы. Главная задача — разрушить её убеждение, что связь с отделом уже оборвалась. Сомов ещё раз посмотрел на документы. Потом медленно положил их на стол. — Всё равно страшно. Андрей Сергеевич неожиданно улыбнулся. Улыбка была усталой, почти незаметной. — Если бы вам не было страшно, Григорий Александрович, я бы, наверное, начал сомневаться, стоит ли вообще начинать этот контакт. Сомов вопросительно посмотрел на него. — Почему? — Потому что человек, который не боится причинить боль другому, обычно и причиняет её. В кабинете вновь стало тихо. Через несколько секунд Сомов негромко сказал: — Хорошо. Он произнёс это не как окончательное согласие. Скорее как признание того, что откладывать решение дальше уже невозможно. — Допустим, мы начинаем подготовку. Андрей Сергеевич кивнул. Он понимал, что этот разговор был нужен Сомову не меньше, чем Майоровой. Потому что иногда самым трудным оказывается не сделать первый шаг. А признать, что без него последствия могут оказаться ещё тяжелее. В тот же вечер Сомов попросил Головина зайти к нему после окончания рабочего дня. К этому времени большинство сотрудников уже разошлось. В коридорах стало заметно тише. Лишь дежурная группа продолжала готовиться к ночному выезду, да из соседних кабинетов ещё доносился приглушённый шум принтеров и телефонных разговоров. Когда Головин вошёл в кабинет, Сомов сидел за столом, просматривая какие-то документы. Услышав шаги, он поднял голову и жестом предложил присесть. Некоторое время оба молчали. Эта пауза была не случайной. Сомов понимал, что предстоящий разговор будет непростым. — Сегодня ко мне приезжал Андрей Сергеевич, — наконец произнёс он. Головин кивнул. — Догадываюсь, о чём вы говорили. — Тогда, наверное, понимаешь и то, зачем я тебя позвал. Головин ничего не ответил. Он и без того знал, к чему всё идёт. Сомов некоторое время смотрел на лежавшую перед ним папку, словно всё ещё сомневаясь, стоит ли произносить следующие слова. — Консилиум согласился начать подготовку первого контакта. Он сделал небольшую паузу. — Андрей Сергеевич считает, что первым должен поехать кто-то один. Без лишнего давления. Без разговоров о работе. Просто дать ей почувствовать, что связь с отделом не оборвалась. Сомов поднял взгляд. — Мы оба понимаем, почему он назвал именно тебя. В кабинете стало тихо. Головин медленно опустил глаза. Он ожидал услышать это. И всё же внутри что-то болезненно сжалось. Несколько секунд он молчал. Потом негромко произнёс: — Николай Александрович... не думаю, что это хорошая идея. Сомов внимательно посмотрел на него. — Почему? Головин не ответил сразу. Он долго подбирал слова. — Потому что я не уверен, что смогу сделать лучше. — Лучше кого? — Кого угодно. Он невесело усмехнулся. — Если честно, мне кажется, что именно я меньше всего подхожу для такого разговора. Сомов нахмурился. — Объясни. Головин тяжело вздохнул. — Мы всё время говорим о том, что можно сказать Майоровой. Но почти не говорим о том, чего говорить нельзя. Он поднял взгляд. — А вдруг я ошибусь? Вопрос прозвучал неожиданно просто. Без пафоса. Без попытки уйти от ответственности. Сомов молчал. Головин продолжил: — Представьте... она спросит, как дела в отделе. Что я отвечу? Сказать, что всё хорошо? Она решит, что прекрасно обходитесь без неё. Сказать, что трудно? Она обвинит себя ещё сильнее. Сказать, что ждём её? А если она воспримет это как давление? Он развёл руками. — Любой ответ может оказаться неправильным. Сомов слушал, не перебивая. Потому что сам задавал себе те же вопросы. — Есть ещё кое-что, — тихо добавил Головин. — Что именно? Он некоторое время молчал. — Я до сих пор вспоминаю тот день. В кабинете снова стало тихо. Оба понимали, о каком дне идёт речь. — Иногда мне кажется... — медленно произнёс Головин, — что если бы тогда мы приняли другое решение... или поехали другим маршрутом... или ещё что-нибудь... Он не закончил фразу. Да это было и не нужно. Сомов прекрасно понимал её смысл. — Ты считаешь себя виноватым? Головин покачал головой не сразу. — Головой — нет. Но иногда... Он устало потёр лоб. — Иногда кажется, что можно было сделать больше. Сомов глубоко вздохнул. За последние месяцы он слышал подобные слова уже не впервые. Каждый из сотрудников по-своему пытался найти объяснение произошедшему. И почти каждый хотя бы однажды спрашивал себя, нельзя ли было предотвратить трагедию. — Андрей Сергеевич сказал мне одну вещь, — наконец произнёс Сомов. Головин поднял голову. — Он сказал, что сейчас опаснее уже не контакт. Опаснее его отсутствие. Головин невесело улыбнулся. — Возможно. Но это не делает разговор легче. Сомов медленно кивнул. — Не делает. Он поднялся из-за стола и подошёл к окну. Несколько секунд молча смотрел на заснеженный двор. Потом тихо сказал: — Знаешь... когда Андрей Сергеевич впервые предложил этот контакт, я тоже хотел отказаться. Головин удивлённо посмотрел на начальника. — Серьёзно? — Абсолютно. Сомов обернулся. — Мне казалось, что любое наше появление причинит ей только новую боль. Он немного помолчал. — Потом я понял одну вещь. Мы всё это время рассуждаем так, словно бездействие безопасно. Но это уже не так. Он вернулся к столу. — Пока мы сомневаемся, Майорова день за днём убеждает себя, что отдел о ней забыл. И никто не говорит ей обратного. Головин опустил взгляд. Эти слова прозвучали особенно тяжело именно потому, что он понимал их справедливость. — Я не прошу тебя ехать завтра, — спокойно продолжил Сомов. — И не приказываю. Он сделал небольшую паузу. — Я прошу тебя подумать. Не о том, что будет легче для нас. А о том, что сейчас нужнее ей. Головин долго сидел молча. Ответа у него не было. Потому что оба варианта казались одинаково страшными. Либо рискнуть разговором. Либо продолжать молчание, которое уже несколько месяцев постепенно превращалось в ещё одну рану. Когда он вышел из кабинета, коридоры отдела почти опустели. Медленно идя к своему кабинету, Головин неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за долгое время боится не предстоящего разговора. Он боялся другого. Что, откладывая его ещё хоть немного, они действительно могут опоздать.

Сомнение

Домой Головин вернулся значительно позже обычного. Уже стемнело. Во дворе почти не осталось машин, а редкие прохожие торопились скрыться от колючего февральского ветра. Поднимаясь по лестнице, он поймал себя на мысли, что за весь путь от отдела до дома почти не запомнил дороги. Всё это время он мысленно возвращался к разговору с Сомовым. Открыв дверь квартиры, он машинально включил свет, снял пальто и поставил на полку папку с документами, которую, как и в последние месяцы, принёс домой скорее по привычке, чем по необходимости. Обычно вечером он ещё некоторое время просматривал материалы текущих дел. Работа помогала отвлечься и не думать о том, что оставалось за пределами служебных задач. Сегодня это не получилось. Он открыл папку, пробежал глазами первую страницу и почти сразу закрыл её. Слова расплывались, не складываясь в осмысленный текст. Головин подошёл к окну. Во дворе медленно падал снег. Свет фонарей отражался от белого настила, отчего всё вокруг казалось необычно тихим. Он долго смотрел вниз, хотя почти ничего не видел. Перед глазами вновь и вновь вставал кабинет Сомова. «Пока мы сомневаемся, Майорова день за днём убеждает себя, что отдел о ней забыл». Эта фраза не выходила из головы. Он попытался убедить себя, что Сомов, возможно, преувеличивает. Что Андрей Сергеевич мог ошибаться. Что ещё несколько недель ничего принципиально не изменят. Но эти мысли звучали всё менее убедительно. Головин хорошо помнил Евгению Павловну. Не ту, которую видел в госпитале сразу после операции, когда она ещё почти не приходила в себя. И не ту, о которой последние месяцы рассказывали врачи. Он вспоминал Майорову такой, какой она была на службе - спокойной. собранной. Иногда слишком требовательной — прежде всего к самой себе. Она никогда не относилась к работе равнодушно. Если что-то происходило не по плану, первой начинала искать собственные ошибки. Даже тогда, когда никто другой не видел для этого оснований. Именно поэтому слова Андрея Сергеевича пугали особенно сильно. Если Майорова действительно решила, что стала обузой для отдела, никакие формальные уверения не смогут легко изменить её мнение. Он прошёл на кухню, поставил чайник и машинально достал кружку. Вода закипела быстро, но чай так и остался нетронутым. Напиток постепенно остывал, а Головин всё сидел за столом, задумчиво глядя в одну точку. Он пытался представить их первую встречу. С чего начать разговор? Поздороваться так, словно они виделись вчера? Спросить о самочувствии? Пошутить? Или, наоборот, говорить только о самых обычных вещах? Каждый вариант казался неудачным. Любая фраза могла прозвучать не так, как он хотел. Ему вспомнились собственные слова, сказанные Сомову несколькими часами раньше. «Любой ответ может оказаться неправильным». Тогда он был уверен в своей правоте. Сейчас же неожиданно понял, что этим рассуждением можно оправдывать бесконечное бездействие. Если ждать момента, когда исчезнет риск ошибиться, этот момент не наступит никогда. От этой мысли стало не легче. Напротив. Теперь ответственность ощущалась ещё острее. Головин поднялся из-за стола и подошёл к книжному шкафу. Между папками с документами стояла небольшая общая фотография отдела, сделанная несколько лет назад после завершения одного из сложных расследований. Он редко обращал на неё внимание. Сегодня взгляд задержался. На снимке все улыбались. Кто-то смотрел в объектив, кто-то — в сторону, будто фотограф отвлёк их от разговора. Майорова стояла во втором ряду, чуть позади остальных. Обычная служебная фотография, каких за годы работы накопилось немало. Головин долго рассматривал её лицо. Потом неожиданно поймал себя на простой мысли. Если бы ещё полгода назад кто-нибудь сказал ему, что однажды он будет бояться обычного разговора с этим человеком, он бы только рассмеялся. Он выключил свет в комнате и лёг, понимая, что уснуть быстро не получится. Так и вышло. Сон долго не приходил. Стоило закрыть глаза, как он снова мысленно возвращался к предстоящей встрече, перебирая десятки возможных вариантов разговора. Лишь под утро, когда за окном начало светлеть, в голове впервые появилась мысль, удивившая его самого. Он вдруг понял, что всё это время думал только о том, как избежать ошибки. Но ни разу не спросил себя о другом. Что будет с Майоровой, если он так и не приедет? Ответ оказался слишком простым. Ничего не изменится. Она по-прежнему останется одна со своими мыслями. По-прежнему будет искать объяснения в молчании отдела. По-прежнему день за днём убеждать себя, что её отсутствие никого не волнует. Головин открыл глаза и посмотрел в окно. Над городом медленно занимался зимний рассвет. Он ещё не знал, как построит этот разговор. Не знал, удастся ли подобрать правильные слова. Но впервые за долгое время понял другое: ждать дальше он уже не имеет права. Утро выдалось пасмурным. Головин пришёл в отдел раньше обычного. В коридорах ещё было почти пусто. Дежурная смена только заканчивала сдавать рапорты, а сотрудники постепенно собирались на работу. Он прошёл в свой кабинет, снял пальто и, не включая компьютер, некоторое время сидел за столом. Ночь почти не принесла отдыха. Он несколько раз просыпался, вновь и вновь возвращаясь мыслями к предстоящему разговору. Казалось, что решение уже принято, но вместе с ним пришло новое чувство — тревога перед первым шагом. На столе лежал листок с номером телефона реабилитационного отделения. Головин долго смотрел на него, словно надеясь, что за эти несколько минут появится какая-нибудь причина снова отложить разговор. Причины не находилось. Он медленно снял трубку служебного телефона и набрал номер. После нескольких длинных гудков ответил спокойный женский голос. — Реабилитационное отделение. Старшая медицинская сестра слушает. — Доброе утро. Вас беспокоит капитан Головин, Следственный комитет. Я хотел бы поговорить с Евгенией Павловной Майоровой, если это возможно. На другом конце линии ненадолго воцарилось молчание. Было слышно, как медсестра листает какие-то записи. — Одну минуту, пожалуйста. Головин терпеливо ждал. Из трубки доносились приглушённые голоса, звук открывающейся двери, чьи-то шаги. Наконец медсестра вернулась. — К сожалению, сейчас это невозможно. Он невольно напрягся. — Что-то случилось? — Нет, ничего серьёзного. В голосе женщины не было ни тревоги, ни спешки. — Евгения Павловна сейчас на процедурах. После лечебной физкультуры её сразу повели на очередное обследование. В палате её нет. Головин облегчённо выдохнул, сам не заметив этого. — Понятно. — Обычно она возвращается ближе к обеду. Если хотите, можете позвонить позже. Он поблагодарил и медленно положил трубку. В кабинете снова стало тихо. Несколько секунд Головин неподвижно сидел за столом, глядя на телефон. Позвонить позже. Это было самым простым решением. Никаких сложностей. Никакой необходимости принимать решение прямо сейчас. Он мог дождаться обеда. Потом — окончания рабочего дня. А если разговор снова не состоится, перенести его на завтра. Эта мысль показалась удивительно знакомой. Именно так всё происходило последние месяцы. Каждый раз находилась уважительная причина немного подождать. Сначала запрещали врачи. Потом ждали улучшения состояния. Потом нового консилиума. Потом окончательного решения специалистов. Теперь появилась ещё одна причина. «Она сейчас на процедурах». Головин медленно поднялся из-за стола и подошёл к окну. Во дворе отдела сотрудники торопливо шли к служебному входу, стряхивая с плеч снег. Начинался обычный рабочий день. Он вдруг отчётливо понял, что ещё через час или два обязательно найдётся следующая причина ничего не менять. Работа. Совещание. Срочный выезд. Новый повод отложить разговор до более удобного момента. Андрей Сергеевич оказался прав. Не существует дня, в который этот разговор станет лёгким. Не существует часа, когда исчезнет страх ошибиться. Если ждать этого момента, можно ждать бесконечно. Головин ещё раз посмотрел на телефон. Потом решительно снял со спинки стула пиджак, надел пальто и взял ключи от машины. Уже у двери он на секунду остановился. В голове мелькнула последняя попытка убедить самого себя: «Можно ведь действительно позвонить позже». Он невольно усмехнулся. Нет. Именно это он собирался сделать ещё полчаса назад. Именно так всё время и происходило. Медленно выдохнув, Головин выключил свет в кабинете, закрыл дверь и быстрым шагом направился к лестнице. Через несколько минут его машина уже выезжала со двора отдела в сторону ведомственного госпиталя. Впервые за долгое время он не пытался подобрать слова заранее. Он лишь знал одно. Сегодня он всё-таки приедет. Дорога до госпиталя заняла чуть меньше часа. Всё это время Головин почти не замечал ни машин, медленно двигавшихся по заснеженным улицам, ни светофоров, ни редких прохожих, спешивших по своим делам. Мысли были заняты совсем другим. Он снова и снова пытался представить предстоящую встречу, но всякий раз понимал, что ни один мысленный сценарий не выдерживает столкновения с реальностью. Когда впереди показалось знакомое здание госпиталя, он невольно сбросил скорость. За последние месяцы ему уже приходилось бывать здесь. Тогда он приезжал вместе с Сомовым, разговаривал с врачами, получал краткие сведения о состоянии Майоровой и почти сразу уезжал обратно. Сегодня всё было иначе. Сегодня ему предстояло встретиться с ней лично. Головин припарковал машину у главного входа и ещё несколько секунд сидел за рулём, не выключая двигатель. В руках по-прежнему были ключи. Он крепко сжимал их, сам этого не замечая. «Может быть, всё-таки сначала поговорить с Андреем Сергеевичем?» Мысль возникла неожиданно. И почти сразу исчезла. Нет. Не потому, что разговор с психотерапевтом был бы бесполезен. Просто он понимал: это станет ещё одной попыткой отсрочить неизбежное. Он заглушил двигатель, вышел из машины и медленно направился к входу. Тяжёлые стеклянные двери привычно разъехались в стороны. Внутри было тепло. В просторном вестибюле пахло лекарствами, свежевымытым полом и чем-то едва уловимо напоминавшим больничную столовую. Несколько посетителей ожидали оформления пропусков, санитар вёз по коридору кресло-каталку, а возле окна пожилой мужчина негромко разговаривал с женщиной в белом халате. Жизнь госпиталя шла своим обычным чередом. Никто не обращал внимания на ещё одного посетителя. Головин подошёл к стойке регистрации. Дежурная сотрудница подняла голову. — Добрый день. К кому вы? — Добрый день. Я хотел бы пройти в реабилитационное отделение. К Евгении Павловне Майоровой. Женщина привычно попросила документы, быстро записала данные и позвонила в отделение. Разговор занял меньше минуты. Положив трубку, она снова посмотрела на Головина. — Вас ожидают? Он на мгновение замялся. — Нет. — Одну минуту. Она вновь набрала внутренний номер. На этот раз разговор оказался немного длиннее. Головин невольно прислушивался, хотя слышал лишь отдельные слова. — Да... посетитель... из Следственного комитета... понимаю... хорошо... Через несколько секунд трубка легла на место. — Лечащий врач сейчас занят, но отделение подтвердило, что посещение возможно. Поднимайтесь на третий этаж. Она протянула ему временный пропуск. — Спасибо. Головин машинально убрал его в карман и направился к лестнице. Лифтом он пользоваться не стал. Поднимаясь по ступеням, он вдруг заметил, что сердце бьётся значительно быстрее обычного. Странное чувство. За годы службы ему приходилось участвовать в задержаниях, проводить сложные допросы, сообщать родственникам тяжёлые новости. Ничего из этого не вызывало такого внутреннего напряжения, как несколько пролётов больничной лестницы. На третьем этаже было непривычно тихо. Из-за закрытых дверей палат доносились приглушённые голоса, где-то работал телевизор, а в конце длинного коридора медленно проходила медсестра, проверяя назначения. Головин остановился возле сестринского поста. Молодая медсестра приветливо посмотрела на него. — Здравствуйте. Чем могу помочь? — Добрый день. Я приехал к Евгении Павловне Майоровой. Медсестра сразу поняла, о ком идёт речь. — Подождите, пожалуйста. Она заглянула в журнал, затем подняла глаза. — Евгения Павловна уже вернулась с процедур. Сейчас она у себя. Эти слова неожиданно заставили Головина замереть. Пока он ехал сюда, встреча оставалась чем-то отдалённым. Теперь между ним и Майоровой оставалось лишь несколько десятков метров коридора. Медсестра внимательно посмотрела на него. — Вы хорошо себя чувствуете? Головин словно очнулся. — Да... Конечно. Она доброжелательно улыбнулась. — Палата двести тринадцать. По коридору направо, потом до конца. — Спасибо. Он сделал несколько шагов. Потом ещё несколько. Коридор оказался неожиданно длинным. Светлые стены, одинаковые двери палат, тихие голоса, доносившиеся из-за них, размеренный ритм больничной жизни — всё это казалось удивительно спокойным. Только внутри самого Головина никакого спокойствия не было. С каждым шагом всё отчётливее становилось ощущение, что назад дороги уже нет. Он остановился возле двери с небольшой табличкой «213». Несколько секунд просто смотрел на неё. За этой дверью находился человек, с которым он не виделся больше трёх месяцев. Человек, ради встречи с которым врачи спорили на консилиумах, Сомов не спал ночами, а он сам столько дней искал в себе смелость сделать первый шаг. Головин медленно поднял руку. Казалось, что расстояние от пальцев до двери составляет всего несколько сантиметров. Но именно эти несколько сантиметров почему-то оказались самыми трудными за всё утро.

Первый визит в палату

Несколько секунд Головин стоял перед дверью, так и не решаясь постучать. Все слова, которые он мысленно повторял всю дорогу, вдруг показались чужими и ненужными. Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул и всё-таки тихо постучал. Из палаты почти сразу донёсся спокойный голос: — Войдите. Он осторожно открыл дверь. Майорова сидела у окна. Она не сразу подняла голову. Перед ней на небольшом столике лежала раскрытая книга, хотя по выражению её лица было трудно понять, действительно ли она читала или просто машинально перелистывала страницы. Лишь услышав шаги, она посмотрела в сторону двери. На мгновение её взгляд застыл. Головин тоже остановился. Все эти месяцы он представлял себе эту встречу десятки раз. Но действительность всё равно оказалась иной. Первое, что бросалось в глаза, — необычная бледность. Не болезненная, как сразу после операции, а та, которая появляется после долгих недель, проведённых в больничных стенах. Зимний свет, проникавший через окно, делал лицо ещё светлее, подчёркивая резче обозначившиеся скулы и лёгкие тени под глазами. Она заметно похудела. Фигура, всегда казавшаяся подтянутой и уверенной, теперь выглядела непривычно хрупкой. Свободная светло-голубая больничная пижама только усиливала это впечатление. Рука всё ещё двигалась осторожно. Даже сидела Майорова так, будто подсознательно продолжала беречь повреждённое плечо. Но сильнее всего Головина поразила её причёска. Когда-то аккуратное каре, которое она всегда носила без малейшей небрежности, изменилось. Волосы были короче у лица. Передние боковые пряди заметно отличались по длине от остальных — очевидное последствие первых дней после ранения, когда врачам пришлось состричь часть волос. За прошедшие месяцы они уже начали отрастать, но ещё не успели сравняться с остальной длиной. Из-за этого вся причёска приобрела слегка неровный, рваный силуэт. Наверное, посторонний человек не обратил бы на это внимания. Но Головин слишком хорошо помнил её прежний облик. Эта небольшая перемена неожиданно показалась ему символом всего, что произошло за последние месяцы. Перед ним сидела всё та же Евгения Павловна. И одновременно — уже совсем другой человек. Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга. В её взгляде не было ни радости, ни раздражения. Скорее растерянность. Словно она никак не могла понять, действительно ли видит перед собой Головина или это лишь очередная игра воображения. Первой заговорила она. — Андрей Викторович?.. Её голос прозвучал тихо и немного хрипловато, будто от долгого молчания. — Здравствуйте, Евгения Павловна. Он сделал несколько шагов в палату и остановился, не решаясь подходить ближе без её молчаливого согласия. — Здравствуйте... Она продолжала смотреть на него так, словно всё ещё не могла поверить, что он действительно приехал. Потом медленно закрыла книгу и положила её на тумбочку. — Не ожидала... Эти два слова прозвучали совсем без упрёка. В них слышалось только искреннее удивление. Головин почувствовал, как вновь возвращается та самая тревога, которая сопровождала его всю дорогу до госпиталя. Он понимал, что сейчас каждое сказанное слово может оказаться важнее, чем ему самому кажется. Несколько секунд после приветствия в палате стояла неловкая тишина. Головин всё ещё не решался подойти ближе, словно опасался нарушить хрупкое равновесие, которое установилось между ними. Майорова первой нарушила молчание. — Присаживайтесь. Она едва заметно кивнула в сторону свободного стула возле окна. — Спасибо. Головин сел, стараясь не делать резких движений. Теперь их разделяло всего несколько шагов. Когда-то они почти ежедневно работали вместе, обсуждали материалы дел, спорили над версиями, ездили на осмотры мест происшествий. Тогда молчание между ними никогда не казалось тяжёлым. Теперь же подобрать первые слова оказалось неожиданно трудно. — Как вы себя чувствуете? — наконец спросил он. Майорова слегка улыбнулась. Улыбка получилась усталой. — Это, наверное, самый популярный вопрос за последние три месяца. — И какой обычно ответ? Она ненадолго задумалась. — Зависит от того, кто спрашивает. — А мне? Она посмотрела ему прямо в глаза. — Уже лучше. Пауза. — По крайней мере, так говорят врачи. Головин невольно улыбнулся. — Значит, им можно верить? — Иногда. В её голосе впервые появились знакомые интонации. Совсем ненадолго. Но этого оказалось достаточно, чтобы напряжение немного ослабло. Они ещё некоторое время говорили о самых обычных вещах. О том, как проходят занятия лечебной физкультурой. О том, что палата уже кажется почти родной. О длинных зимних вечерах, которые здесь тянутся особенно медленно. Ни один из них сознательно не произносил слов «ранение», «следствие», «дело» или «работа». Будто существовало негласное соглашение обходить их стороной. И всё же разговор постепенно подошёл к тому, чего избежать было невозможно. Головин посмотрел на её руку. — Врачи говорят, восстановление идёт хорошо. — Да. — Андрей Сергеевич тоже так считает. Она коротко кивнула. — Он часто ко мне приходит. — Значит, есть все шансы полностью восстановиться. Майорова не ответила. Она лишь перевела взгляд за окно, где медленно кружился снег. Головин решил, что молчание означает согласие. И именно тогда произнёс фразу, которая казалась ему совершенно естественной. — Только не торопитесь возвращаться на службу. Он говорил спокойно. Искренне. Без всякого скрытого смысла. — Сейчас главное — восстановиться. Остальное подождёт. Майорова продолжала смотреть в окно. Несколько секунд она ничего не говорила. Потом очень тихо спросила: — Правда? Головин удивлённо посмотрел на неё. — Конечно. Она медленно повернулась. На её лице не было ни обиды, ни раздражения. Лишь какая-то странная усталость. — Знаете... Она опустила глаза. — Я ведь тоже об этом думала. — О чём? Ответ последовал не сразу. — О том, что, наверное, не стоит возвращаться. Головин почувствовал, как внутри всё сжалось. — Почему вы так решили? Майорова долго молчала. Казалось, она сама ещё не до конца готова произнести эти слова вслух. — За эти месяцы у меня было много времени подумать. Она говорила спокойно. Настолько спокойно, что это спокойствие пугало сильнее любых слёз. — Сначала я всё время представляла, как вернусь. Потом всё реже. А потом поймала себя на мысли, что, возможно, правильнее будет не возвращаться совсем. Головин внимательно слушал, не перебивая. — Евгения Павловна... Она подняла руку, словно прося дать ей договорить. — Вы не подумайте. Я не жалею себя. Дело не в этом. Она ненадолго замолчала. — Просто... наверное, отделу нужен человек, который сможет работать в полную силу. Не тот, кого придётся постоянно беречь. Головин хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Майорова этого даже не заметила. Она продолжала говорить всё тем же ровным голосом. — Всё время вспоминаю тот день. Думаю... А если бы на моём месте был кто-нибудь другой? Может быть, всё закончилось бы иначе. Она впервые посмотрела ему прямо в глаза. — Иногда мне кажется, что именно я оказалась тем самым слабым звеном. В палате стало очень тихо. Даже шум за окном словно отступил куда-то далеко. — Ты так не думаешь, Жень? — осторожно спросил Головин. Она грустно улыбнулась. — Не знаю. Но если из-за одного сотрудника рушится работа всего отдела... Разве это не повод задуматься? Она снова отвела взгляд. — За три месяца никто из наших не приезжал. Я понимаю, врачи запрещали. Правда, понимаю. Но знаете... Иногда мне казалось, что этот запрет оказался слишком удобным. Она произнесла последнюю фразу почти шёпотом. — Наверное, всем было легче привыкнуть работать без меня. Головин почувствовал, как холодеют руки. Только сейчас он окончательно понял, о чём предупреждал Андрей Сергеевич. Все эти месяцы Майорова действительно жила не в неизвестности. Она постепенно заполняла пустоту собственными объяснениями. И каждое следующее объяснение оказывалось тяжелее предыдущего. Он смотрел на неё и вдруг с мучительной ясностью осознал, что его фраза — «не спешите на службу» — прозвучала совсем не так, как он хотел. Он хотел дать ей время. А она услышала подтверждение своим самым страшным мыслям. И именно в этот момент Головин понял, что настоящий разговор между ними только начинается. После её последних слов в палате снова воцарилась тишина. Она не была неловкой. Скорее тяжёлой. Каждый из них понимал, что разговор зашёл туда, откуда уже невозможно просто вернуться к обычным вопросам о самочувствии или больничном распорядке. Головин сидел неподвижно, опустив взгляд на собственные руки. Он приехал сюда, опасаясь сказать что-нибудь не то. В результате именно это и произошло. Фраза, которую он произнёс, желая поддержать Майорову, лишь подтвердила её самые тяжёлые опасения. Он медленно поднял голову. — Евгения Павловна... Она спокойно посмотрела на него. В её взгляде не было ни раздражения, ни обиды. Только усталость. — Простите меня. Она едва заметно нахмурилась. — За что? — Мне кажется... я сказал совсем не то, что должен был. Несколько секунд Майорова молчала. Потом тихо покачала головой. — Нет. Она произнесла это почти шёпотом. — Вы сказали именно то, что думаете. Эти слова прозвучали настолько спокойно, что возразить оказалось невозможно. Головин понял: сейчас любые попытки переубедить её будут выглядеть лишь оправданием. Он мог бы начать объяснять, что имел в виду совсем другое. Мог бы убеждать её, что она ошибается. Но почему-то был уверен: она не услышит ни одного такого объяснения. Не потому, что не захочет. Потому что за прошедшие месяцы она слишком долго жила с собственными выводами. Несколькими фразами разрушить их было невозможно. Он медленно поднялся. — Мне, наверное, пора. Майорова тоже встала, осторожно придерживаясь за спинку стула. Резкие движения всё ещё давались ей нелегко. Она проводила его до двери. Несколько секунд они снова молчали. Наконец Головин негромко сказал: — Спасибо, что согласились поговорить со мной. На лице Майоровой впервые появилась едва заметная улыбка. Совсем короткая. Почти незаметная. — Спасибо, что всё-таки приехали. Она не сказала «навестили». Не сказала «вспомнили». Именно «приехали». Словно до последнего не была уверена, что это когда-нибудь произойдёт. Головин кивнул. Он уже взялся за дверную ручку, но вдруг остановился. Не оборачиваясь, тихо произнёс: — Если вы позволите... я ещё приеду. Ответ последовал не сразу. — Не знаю, есть ли в этом смысл. Он медленно повернулся. Майорова стояла у окна. Зимний свет падал ей на лицо, делая его ещё бледнее. Она смотрела не на него. Куда-то за стекло. — Но если захотите... приезжайте. В её голосе не было надежды. Не было ожидания. Скорее спокойное согласие человека, который уже ничего не просит и ничего не ждёт. И именно это прозвучало для Головина страшнее любых обвинений. Он тихо вышел из палаты и осторожно прикрыл за собой дверь. Коридор встретил его привычной больничной тишиной. Где-то негромко разговаривали медсёстры, за соседней дверью звенела посуда, по коридору медленно проехала каталка. Жизнь госпиталя продолжалась так же размеренно, как и час назад. Только самому Головину казалось, что за время этого разговора изменилось слишком многое. Он медленно дошёл до окна в конце коридора и остановился. За стеклом падал мелкий снег. Он почти не замечал его. Перед глазами вновь стояло лицо Майоровой. Не её бледность. Не больничная одежда. Не изменившаяся причёска. А её спокойный голос. «Наверное, мне лучше уйти со службы». Эти слова не выходили из головы. Теперь он окончательно понял, почему Андрей Сергеевич так настойчиво добивался этой встречи. И одновременно понял другое. Одного разговора оказалось недостаточно. За три месяца одиночества Майорова успела построить внутри себя целый мир, в котором её отсутствие давно стало для всех привычным, а её возвращение — ненужным. Разрушить этот мир за один визит было невозможно. Головин медленно выдохнул. Впервые за всё утро он не пытался искать правильные слова. Он думал только об одном. Как не позволить ей остаться наедине с этими мыслями ещё на три месяца.