Первое слово

      В пустом коридоре слышались только загнанное дыхание и глухой топот подошв по каменному полу, гулко отражающийся от высоких стен. Тишина за окнами была невыносимо идеальной, а лунный свет тускло рассеивался по кронам деревьев, остывшей земле и белым стенам Башни мутным серебром. Эта ночь была звенящей от напряжения, от нарастающей тревоги и от тайны, что тщетно пытались скрыть.       Сегодня в четвёртой Башне магов произошла измена.       Киэльнод не обращал внимания на кровь, запёкшуюся на краю его белого плаща. Он бежал вниз, в подвал, оступаясь на ступеньках, хватаясь за стены, пока не достиг запертой двери. Сердце билось где-то в горле, звоном отдаваясь в ушах, и ему, казалось, не хватало воздуха.       За дверью что-то было. Нет… кто-то.       Кто-то, кого он сам толкнул в бездну.       Неуверенными, непослушными руками он отпирает дверь, раскрывая её во всю ширь, и застывает в неверии. Там, в рассеянном и мутном лунном свете из узкого окна у самого потолка, сидел мальчик, выглядящий так, словно только что проснулся. В одно мгновение их взгляды встретились. Мальчик смотрит на него большими синими глазами, а затем, словно узнав, расплывается в глуповатой улыбке и нежным голосом зовёт:       — Мама.       Голос стихает до шёпота, и Киэльнод видит, как маленькие пальцы тянутся в его сторону и судорожно сжимают воздух, будто ребёнок пытается удержаться за что-то неосязаемое. Синие глаза закатываются, и в следующее мгновение он валится набок, будто кукла, у которой обрезали нити.       Беззвучно. Безвольно. Без сознания.       Киэльнод двигается так быстро, как может, подхватывая его на руки до того, как тот ударился о пол. Ребёнок в его руках лёгкий и тощий, но что важнее — он был тёплым. Он был живым. Остальное… не имело значения. Киэльнод быстро скрывается, магией заметая свои следы, и полностью исчезает из четвёртой Башни магов.

***

      — Мама, а что ты делаешь? — Руд моргает своими большими синими глазами, а Киэльнод непроизвольно застывает, прекращая разбирать бумаги, всё ещё непривыкший к тому, как его называли.       Прошло полгода, как они ушли из Башни, и, как выяснилось, Руд мало что помнил. Он, кажется, вообще ничего не помнил, если говорить откровенно, и это волновало Киэльнода в последнюю очередь. Его беспокоило слишком много вещей, и многое тогда он просто упустил из виду. Сейчас же он медленно восстанавливает в памяти все возможные насущные проблемы, и одна из них нависла над ним невидимой тенью.       Когда он сбегал из Башни, Руд назвал его мамой. Тогда он это проигнорировал, не посчитал важным, допустил возможность галлюцинаций, а после, уложив Руда на постель дешёвой гостиницы, подумал, что тот, ребёнок, наверняка тосковал по матери.       …что ж, Киэльнод слишком много думал. Всё оказалось гораздо проще, и поэтому он сам уже полгода как «мама».       — Руд, я не мама. Я твой брат, хорошо? — он уже несколько раз объяснял это семилетнему ребёнку, но всё, что он получал в ответ, это:       — Хорошо, мама.       И всё.       Он не был уверен, с чем это связано, поэтому мог только вздыхать и терпеливо учить Руда заново читать, писать и даже говорить. Сначала это было сложно, до сих пор сложно, но со временем грызущая вина уложилась, позволив Киэльноду чуть легче дышать. Он воспользовался этим, чтобы объяснить потерявшему память младшему брату, что они являлись опекуном и подопечным. После, конечно, Руд всё ещё звал его мамой, ведь так ему было удобнее, и Киэльнод правда не знал, что с этим делать. Он никогда не воспитывал детей, да что уж говорить о детях, он и с людьми толком не разговаривал… поэтому над ним нависла тень. Киэльнод, очевидно, худший брат и опекун, но у Руда просто больше никого не было, и оставалось только смириться.       После [двери] Руд стал другим. Он изменился, но всё же оставался собой, и последствия этого всё ещё слишком неосязаемы и размыты. Сам мужчина игнорировал зачастившую мигрень, подумав, что это была слишком уж маленькая цена за жизнь. В конце концов, только Руд оказался иным, а он остался всё тем же.       Он оправдывал Руда тем, что тот ещё ребёнок, а детям обычно свойственно путать родителей. Даже если Руд был настолько упрям, что просто игнорировал все его слова, продолжая звать Киэльнода так, как ему самому хотелось.       Наверное, это всё же больше расстраивало, чем умиляло.       Киэльнод не знал материнской любви, и мать свою не любил. Она была слабой женщиной, одержимой мужчиной, и на сына никогда не обращала внимания. Ей важнее было угодить графу, что игнорировал любовниц, чем заботиться о благополучии собственного ребёнка.       Но Руд другой. Руд маму, наверное, любил. Может быть, она была плохой матерью. Может быть, Руд просто был добродушным ребёнком, который любил обоих своих родителей, несмотря на то, что отца он видел лишь единожды, а мать была в нём не заинтересована.       А может быть, это Киэльнод был неблагодарным сыном.       В любом случае, сейчас это не имело значения, ведь теперь Руд был под его опекой. Нет, Руд всегда был под его опекой, просто Киэльнод этого не осознавал и облажался. Он не стремился брать ответственность, хотя и не хотел, чтобы кровный брат повторил его участь быть презираемым бастардом. Даже то, что у него не было возможности забрать Руда в место получше не могло стать ему оправданием, и именно это его долгое время терзало. И даже если он криво и косо, но исправил свои ошибки, разумом он понимал, что опоздал. Всё это оставалось рваными шрамами на сердце, но это не имело значения. Киэльнод знал, что это было не так важно, как благополучие Руда сейчас.       — Мама? — переведя взгляд на ребёнка, Киэльнод заставляет себя улыбнуться.       — Я не мама, Руд, — терпеливо повторяет он, а затем протягивает руки, чтобы поднять брата к себе на колени. — Сейчас я считаю. Видишь эти цифры? Знаешь, как выглядит единица? Вот, посмотри…       …поэтому он постарается дать Руду всё, что только сможет, а остальное… не имело значения.