Глава шестая. Тени Куро-но-каби — мой визави в ночи

      Сначала был только звук. Приглушённый, едва различимый барабанный стук, будто кто-то играл где-то далеко-далеко, под толщей воды, за семью стенами. Но с каждой секундой он становился громче. Не просто громче — навязчивее. Он просачивался в голову, заполнял грудную клетку, заставлял внутренности сжиматься от тревоги.       Я хотела закрыть уши, спрятаться, отвернуться от этого звука. Но не могла. Он шёл ото всюду и ниоткуда одновременно, пробирался сквозь кожу, проникал в кости. Я не видела ничего. Вокруг — лишь вязкая, тягучая темнота. Безграничная, бесцветная, не имеющая формы и границ. Ничто. Но это ничто дышало. Оно смотрело. Оно приближалось.       Стало по-настоящему страшно.       Сердце бешено колотилось, но я не слышала его. Ни биения, ни пульса — только барабаны. Ритмичные, громкие, как гвозди, вбивающиеся в виски.       И тут — резкая вспышка. Свет ослепил, темнота рассеялась.       Я стояла на улице. Вокруг — непривычно огромные дома, фонари с желтоватыми стеклянными плафонами, высокие деревья, заборы, из-за которых выглядывали кусты гортензий. Чувствовался запах травы и цветущих деревьев. Небо — с нежно-розовыми облаками, будто окрашенными акварелью. Лёгкий ветер колыхал листья, асфальт под ногами был тёплый, он ещё хранил жар дневного солнца.       Но я чувствовала себя чужой в этом месте. Слишком маленькой. Слишком не той.       Почему всё такое большое?       Я не успела обдумать этот вопрос, как рядом раздался звонкий смех.       Я повернула голову — две девочки. Они стояли в паре шагов от меня, весело о чём-то болтая.Одна из них — худенькая, с коротким каре и заколкой-цветком в волосах — вдруг посмотрела на меня и улыбнулась так широко, что я на мгновение забыла, как дышать. Она протянула руку вперёд. На её запястье болтался браслет из крупных разноцветных бусин. На солнце они блестели, будто стеклянные конфеты.       — Как тебе? — спросила она, прищурившись. Я смотрела, не зная, что сказать.       — …Красивый, — наконец выдохнула я. Голос мой был слабым, неуверенным, как будто чужим.       Я стала разглядывать её лицо. Девочка лет одиннадцати. Щёки с лёгким загаром, блестящие глаза, на носу едва заметные веснушки. Волосы цвета тёмного мёда, аккуратно подстриженные до линии подбородка, чуть вьющиеся у концов. Заколка в виде фиолетового цветка крепко держалась у виска. На девочке была форменная юбка, тёмно-синяя, как у школьниц, и кеды с цветными шнурками, будто каждая пара была из разных коробок. Носки — один с полосками, другой с сердечками. Рубашка навыпуск, рукава закатаны до локтей.       — Сузу, а где ты его взяла? — обратилась к ней вторая девочка. Её голос был чуть ниже, более хриплый. Она стояла рядом — немного выше ростом, с фигурой плотнее, словно созданной для лазанья по деревьям. Волосы, густые и тёмные, собраны в два пышных хвоста, подпрыгивающих при каждом движении. Лоб прикрыт неровной чёлкой, будто подстригали её в спешке. На курточке — несколько ярких нашивок: сова, кактус и улыбающаяся капля воды. На запястье — тканевый браслет, поношенный и затёртый. Юбка короче и помятее, чем у Сузу, колени в ссадинах, на ногах тяжёлые кроссовки. Она держалась с лёгкой независимостью, будто всё уже повидала — но в глазах таилась живость, почти озорство.       — Тётя из Киото привезла, — ответила Сузу и тут же посмотрела на нас обеих. — Нам пора! Мамы будут ругаться!       Я не успела ничего сказать, как Сузу подхватила меня и вторую девочку под локти, и мы втроём зашагали по улице.       Это была знакомая улица. Жилые домики с палисадниками, кое-где пыльные велосипеды у крыльца, слышен лай собаки за дальним забором. Воздух пах геранью, сладким цветочным сиропом и чем-то тревожно знакомым.       И тут я поняла. Я знаю их. Это же Сузу и Аяно. Мы дружили в средней школе. Всегда ходили домой вместе — жили на одной улице.       На повороте девочки остановились.       — Пока, — сказала Аяно. — До завтра!       Они помахали мне, свернули к своим домам. Я пошла дальше одна.       Что-то внутри ёкнуло. Словно холодный коготь прошёлся по позвоночнику.       Я что-то упускаю.       Что-то важное. Очень важное.       Калитка моего дома привычно скрипнула, когда я толкнула её. На дорожке взвилась лёгкая пыль. Я не удивилась. Всё казалось таким обыденным. Цветы у соседского забора благоухали, вечерний свет окрашивал окна родного дома в золотисто-оранжевые тона.       Я открыла дверь.       Темнота.       Холод.       Колкий, пронизывающий.       Я замерла на пороге. Мои пальцы сжались на дверной ручке. В доме было слишком тихо. Неестественно. Пугающе.       Я шагнула внутрь. Половица под ногой скрипнула до неправильного громко, гулкий звук разнесся по неосвещенному коридору. Сердце застучало сильнее. Я ожидала услышать голос мамы, запах свежесваренного ужина. Отец обычно возвращался поздно, но мама всегда ждала меня после школы. Всегда. Но не ни запаха еды, ни родного голоса – ничего.       Я не разувалась, просто прошла вглубь дома. Темнота показалась живой, как будто тени скользили по стенам. Воздух был неподвижен, вязок. В горле пересохло. Я сделала ещё шаг — и тут же почувствовала, как наступила во что-то липкое.       …Кровь.       Много.       Слишком много.       Стены, пол, капли, брызги, лужи. Всё. Всё. Всё в крови.       Запах металла заполнил лёгкие. Явственно, резко.       Я не успела вскрикнуть. В горле поднялась тошнота.       И тут я вспомнила.       Я уже была здесь.       Я это уже видела.       Захотелось сбежать. Развернуться. Уйти. Но тело не слушалось. Я стала зрителем. Пленником.       «Остановись… остановись…» — повторяла я про себя, захлёбываясь ужасом. Но шаги продолжались.       Я вошла в гостиную — и замерла.       Тело не двигалось. Ни на сантиметр. В груди будто что-то сломалось, оборвалось, оставив за собой пустоту, такую вязкую и холодную, что от неё тут же сжались лёгкие. Мир вокруг внезапно перестал быть настоящим. Я смотрела перед собой, но не могла понять, что именно вижу. Мозг сопротивлялся, отрицал, кричал — неправда, неправда, не может быть...       Но всё было слишком реальным.       Пол был залит кровью. Она заполнила почти всё пространство, потемневшая, уже частично загустевшая у стен, но всё ещё влажная, липкая ближе к центру. Она тянулась неровными дорожками, пересекалась, как будто рисуя уродливую, чудовищную сеть. Я сделала полушаг — и едва удержалась от падения, потому что подошва с противным чавкающим звуком соскользнула по крови.       А потом я увидела их.       Папа. Он лежал на боку, у стены. Его тело было скрюченным, как будто он пытался в последний момент прикрыться руками. Его лицо… Господи, лица почти не было. Лишь месиво плоти, багровой, с лоскутами кожи и запёкшейся коркой по краям, будто кто-то бил, бил, бил — до тех пор, пока не осталось ничего, кроме слипшегося, искажённого ужаса.       Мама.       Мама была ближе. Её тело раскинулось прямо посреди комнаты, руки выброшены в стороны. На одной из них была повязка — та, которую я сама дала ей пару дней назад, когда она порезалась на кухне. Пустяк. Я тогда смеялась. Сейчас эта повязка была пропитана кровью, как и всё вокруг. Но не это заставило меня осесть на колени. Не это пронзило меня ледяным колом.       Её глаза.       Широко раскрытые, стеклянные. Они смотрели в потолок, и в них застыл момент смерти — изумление, боль и ужас, с которым невозможно было смириться. Я не могла отвести взгляд. Я не могла. Хотела зажмуриться, закричать, закрыть руками лицо — но будто каменные руки держали мою голову, заставляя смотреть. Смотреть и понимать.       Грудь мамы была распорота — неровно, рвано, словно кто-то выдрал из неё сердце голыми руками. Рёбра торчали наружу, в ране был беспорядок, как будто кто-то возился в ней, копался. В области живота — ещё одна глубокая рана, и от неё тянулась широкая алая полоса до самой стены. Мамины пальцы были скрючены, ногти поломаны — она сопротивлялась. Она боролась до последнего. И проиграла.       На её губах была кровь — тонкая, чуть подсохшая дорожка от уголка рта до подбородка. Казалось, что она пыталась что-то сказать, в самый последний миг. Что-то важное. Мне. Мне?       Я почувствовала, как желудок скрутило в тугой узел. Воздух внезапно стал разреженным, в груди защемило, будто меня тянули за рёбра изнутри. Я хотела дышать — но не могла. Казалось, в лёгкие попала эта кровь — густая, с железным привкусом, липкая. Я закашлялась, захрипела, зажмурилась, но перед глазами всё равно оставались эти образы: мама, папа, их кровь, боль, смерть.       Нет. Этого не может быть. Этого не должно быть. Это кошмар. Сон. Я должна проснуться. Пожалуйста… пожалуйста…       Я попыталась сделать шаг назад — и не смогла. Что-то крепко держало меня на месте. Не физически. Это было… внутри. Как будто я была внутри чужого тела, ставшего теперь моим, но неподконтрольным. Я пыталась закричать — и не смогла. Мои губы шевелились, но ни одного звука. Ни единого. Только беззвучное «нет», «нет», «пожалуйста, остановись», «не смотри», «не смотри».       Но я смотрела.       Я стояла и видела, как кровь вокруг вдруг начинает… оживать.       Поток стал шире. Он вытекал из тел с пугающей скоростью, словно кто-то открыл кран внутри, и теперь алое месиво заливало пол, подступая к моим ногам. Я отшатнулась — и снова поскользнулась. Упала на колени. Руки погрузились в кровь по локоть. Я закричала — наконец, смогла — но мой голос прозвучал глухо, утонул в этой жидкой, жуткой тишине.       Мир был немым. Даже собственный крик, казалось, мне не принадлежал.       Кровь уже доходила до бедер. Потолок будто опускался. Воздуха становилось меньше. Всё вокруг начало размываться, как будто я погружалась в вязкий красный океан. Я дергалась, пыталась подняться, вырваться, но тело не слушалось, ноги скользили, пальцы скребли по полу, не находя опоры. Я подавилась — кровь попала в рот. Тёплая, солоноватая, с металлическим привкусом.       Я тонула.       Собственный дом становился могилой. Я захлёбывалась в страхе, в вине, в боли, в ненависти к себе. Кричала изнутри, выла, молила о пощаде. Звала маму… но она уже не могла ответить. Уже не слышала. Не дышала.       А потом — всё оборвалось. Я резко открыла глаза и проснулась с резким вдохом, захлебнувшись воздухом.       Мутный взгляд нащупал белый потолок квартиры.       Я ощущала жар: капли пота медленно скатывались со лба, стекали по шее и сливались в тёплую влажную дорожку между лопатками. Всё тело дрожало, сердце колотилось слишком быстро, и в груди — глухая, разливающаяся тревога, не отпускающая даже теперь, когда я открыла глаза. Горло саднило от крика, которого я не помнила, дыхание было сбитое, тяжёлое. Я не сразу поняла, где нахожусь.       Ломота в мышцах, как после болезни, не давала пошевелиться сразу. Я моргнула, раз за разом, заставляя фокус вернуться. Потом, с усилием, поднялась на локтях. Спина отозвалась ноющей болью, и я сжала зубы, дожидаясь, пока тупая волна покинет тело. Осторожно повернула голову, скользнув взглядом по комнате.       Вокруг — тишина. Все было на своих местах. Чисто. Спокойно. Ни следа крови. Ни намёка на то, что только что происходило в голове. Узкая полоска света упрямо пробивалась сквозь щель в шторах, оставляя длинную золотистую царапину на полу. Значит, солнце уже встало.       Я пробежалась глазами по комнате ещё раз, словно хотела убедиться в реальности происходящего. И только потом с громким, почти раздражённым выдохом я опустилась обратно на подушку. Дрожь понемногу стихла. Но остаться в постели — значит рискнуть снова провалиться туда. В этот липкий, перекошенный мир. Я перевалилась в сидячее положение и опустила босые ноги на прохладный пол. От внезапного ощущения холода по коже пробежали мурашки — всё тело отозвалось на это простое действие.       Кошмары.       Они мучили меня с детства. С тех пор, как я увидела родителей — их тела — в гостиной они приходят. Не всегда, не каждый день. Но приходят.       Прошло уже шестнадцать лет. Шестнадцать. Цифра, которую можно осознать только с чужих слов. Казалось бы, времени прошло достаточно, чтобы научиться жить с этим, чтобы страшный сон стал просто сном, но иногда всё это возвращается с такой силой, будто случилось вчера. Поначалу кошмары снились мне каждую ночь. Потом — реже. Казалось, я научилась с ними справляться. Жизнь продолжалась, и в какой-то момент я даже начала спать по четыре-пять часов без пробуждений. Но они не ушли. Они просто притихли. Ждут. И стоит чему-то надломиться — перегруз на работе, тревожная новость, чей-то взгляд, неудачная миссия — и вот они снова рядом, что-то темное протискивается в голову, хватает за горло и трясёт, пока сердце не сползает в пятки.       Что хуже всего — они никогда не одинаковые. Иногда я снова в той гостиной и события повторяются с пугающей точностью, иногда — в совершенно чужом месте, где появляются неведомые голоса, лица и пространство вокруг заполняется неестественным, перекрученным страхом. Иногда всё настолько искажено и гипертрофировано, что в реальности такое просто невозможно, но я всё равно верю. Потому что там, внутри сна, всё кажется убедительным. Чрезмерным, пугающим, иногда даже абсурдным, но каким-то больно настоящим.       И даже проснувшись, в липком поту, с тянущейся в груди паникой, с ощущением, что в следующую секунду случится что-то страшное, и я не смогу этому помешать, я ещё долго не могу прийти в себя, постепенно осознавая: это был сон. Глупый, мучительный, иссушающий.       Я провела ладонями по лицу, словно могла стереть остатки образов, которые до сих пор мерцали на границе зрения, и медленно поднялась с кровати. Голова немного кружилась, но я удержалась на ногах.              На кухне мой взгляд сразу зацепился за стеклянный графин на кухонном острове. Как только я его увидела, всё внутри болезненно зазвенело от жажды. Мне казалось, что если бы кто-то сейчас вдруг заговорил со мной, я не смогла бы даже ответить — язык прилип к нёбу. Я налила почти полный стакан, обхватила его обеими руками, сосредоточенно, крепко. Сделала пару больших глотков — и впервые за несколько часов стало легче.       Но теперь тело требовало душ. Липкая, влажная кожа и жар, оставшийся после кошмара, заставляли ощущать себя взаперти в собственной оболочке. Я щёлкнула выключателем в ванной, и, проходя мимо зеркала, невольно задержала взгляд на отражении.       Я подошла ближе, машинально опёрлась руками о раковину. Поверхность зеркала не предложила ничего неожиданного. Ни ужаса, ни тайны. Усталость, конечно, но я её ожидала. Я знала, как выгляжу после бессонных ночей, и вряд ли сейчас могла бы выглядеть иначе. Удивляться не стоило.       На меня смотрела женщина лет тридцати с лишним, с тёмными, спутанными после сна волосами, опущенными ниже плеч. Лоб влажный, тень под глазами чуть синеватая — следы нехватки сна выдавались сразу. Бледная кожа казалась выцветшей, почти прозрачной. Карие глаза, внимательные, но усталые. Веки слегка припухли, как бывает после ночных пробуждений в панике. Когда футболка сползла немного вперёд, я заметила узкий, светлый шрам на ключице — старый, почти стершийся, но по-прежнему заметный, если знать, куда смотреть.       Прохладный душ оказался спасением. Вода струилась по коже, будто смывая тревогу, напоминая о том, что это утро. Что я проснулась. Что всё под контролем — насколько это вообще возможно. Обмотавшись пушистым кремовым полотенцем, я вышла из ванной. На ходу завернула в спальню, подхватила с тумбочки телефон. Экран зажегся мягким светом, и большие белые цифры сообщили: без десяти шесть утра. Раньше обычного. Опять.       Впрочем, уже не удивительно.       Я одевалась почти на автомате — как будто руками двигала не я, а кто-то за моей спиной. Выбрала один из строгих костюмов: тёмно-синий, чуть зауженный к талии, с узкими лацканами. Под него — светлая рубашка с острым воротником, наглаженная ещё в воскресенье. Застёгивая пуговицы, не смотрела в зеркало. Не хотелось видеть себя. Лишний раз думать — тоже.       Перед выходом трижды проверила дверь. Дважды повертела ручку, потом ещё раз — просто чтобы быть уверенной, что закрыла плотно. Пальцы сами знали, как нужно, чтобы было «надежно». В такие моменты я чувствовала себя чуть живее. Словно контроль, пусть и над дверью, возвращал границы. Я жила внутри этих границ.       Машина вывезла меня из района по привычному маршруту. Узкие улочки пригорода ещё были полупусты — редкие прохожие, в основном пожилые, спешили к утренним делам. Деревья вдоль тротуаров уже вовсю роняли жёлтые и рыжеватые листья, и они липли к влажному асфальту. По обеим сторонам дороги тянулись аккуратные заборчики, за которыми виднелись ухоженные кусты, глицинии и карликовые сосны, за которыми прятались серые крыши одноэтажных домов. Дальше — как будто сцена из другого мира: дорога начинала подниматься, а за поворотом открывались холмы. В эту пору они выглядели особенно строго — будто ещё не проснулись окончательно. Редкие облака тянулись по небу, которое с каждым километром становилось выразительнее. Горы за городом стояли в лёгком тумане, дальние склоны казались вырезанными из бумаги — тонкие, спокойные, не тронутые ничьим присутствием.       До техникума я добралась меньше чем за час. Без пробок. Запарковалась на том же месте, где всегда, и заученно вышла из машины. Телефон остался в кармане, музыка давно выключена — я не заметила, когда именно.       Пара невысоких каменных ступеней — в их углублениях скапливались опавшие листья. Я поднялась по ним, чувствуя, как каблуки чуть глухо стучат по камню. Над головой — козырёк крыльца с облупившейся краской. Неразговорчивый охранник на пропускном пункте кивнул, я кивнула в ответ — машинально.       Почти дойдя до нужного этажа, я как будто очнулась. Воздух стал ощутимее, и я вдруг поняла: я здесь. На этаже, который знал меня лучше, чем некоторые коллеги. Широкие окна с чуть запылившимися рамами впускали сероватый свет. Коридор ещё был пуст, пахло воском для полов и старой бумагой. Несколько дверей вдоль стены — все закрыты. Где-то капала вода — может, в санузле. И никого. Эта пустота до начала дня всегда действовала на меня как ледяная вода. Помогала прийти в себя.       Подходя к своей двери, я сжала в ладони ключ. Слишком сильно. Он впивался в кожу. Однако мне как будто бы было нужно это ощущение.              Соберись.       Соберись, слышишь?       Щелчок. Ещё один. Замок послушно повернулся, и я нажала на ручку.       Сделала шаг — и каблук вместо привычного глухого удара по полу опустился на что-то мягкое. Я резко остановилась, на секунду даже не поняв, что именно пошло не так. Взгляд — вниз. Под ногой лежала тонкая картонная папка. Я сразу поняла — не моя. Я бы её не оставила, это точно. Я ведь помню, как вчера складывала документы в ящики, протирала стол и, уже в полутьме, проверяла, не забыла ли выключить кондиционер. Если бы она упала со стола — я бы заметила. Может, кто-то из тех, кто работает ночами, просто закинул её под дверь.       Я нагнулась, взяла её в руки. Обложка — светло-серая, гладкая, с узким синим шнурком, завязанным плотно и точно, как на старых архивных папках. Она оказалась легче, чем выглядела — словно почти пустая, но не совсем. Внутри что-то было, не больше пары тонких листов, чуть шуршащих при движении.