Глава девятая. Запах ладана

      Первый снег начался рано утром — почти незаметный, словно кто-то рисовал лёгкие штрихи белым мелом на хмуром, сером фоне. Такие снежинки не ложатся на землю плотным слоем, не кружатся метельно, а растворяются в воздухе, едва коснувшись асфальта. Если не приглядываться, можно было подумать, что тебе показалось.       Я сидела в одном из небольших кресел с мягкими подлокотниками напротив массивного деревянного стола. Мебель в директорском кабинете всегда настраивала на определённый лад: тяжёлая, тёмная, с вкраплениями резьбы и потёртостей на краях — как будто всё здесь существовало дольше, чем мы. Длинные полки с толстыми папками, стопки деловых бумаг, хрустальная ваза с конфетами, в которую, кажется, никто и не заглядывал, и лёгкий, но ощутимый запах кофе — терпкий, с дымком, почти как в старинной киссатен. Это был утренний ритуал Масамичи: заваривать кофе лично, молча, будто медитируя. Я всегда уважала такие привычки — в них была структура, смысл, порядок, с которых удобно начинать день.       Я держала в руках тонкую папку с отчетами. Бумаги ещё хранили тепло копировального аппарата. Дядя передал мне эту папку практически сразу, как я зашла: я только успела переобуться, как он написал мне в мессенджер, велев подняться. Видимо, не хотел откладывать.       Я заинтересованно пробежалась глазами по строчкам: вчерашняя инспекция побывала в торговом проулке и отчиталась. Они нашли три остаточных следа проклятия — не сильных, но различимых. Осмотрели всю территорию, как следует, но кроме этих следов — ничего. Честно говоря, я не удивилась — в том проулке и правда почти не осталось зацепок. Инспекторы были правы. Остаточная энергия — словно тень от ушедшего, а с таким материалом не построишь полноценного расследования. Однако подтвердилось то, что вызывало тревогу с самого начала: в той зоне действительно присутствовало проклятие предпервого ранга. Эта информация прежде была лишь предположением, но теперь — факт.       Один абзац заставил меня особенно задержать взгляд.       «После поднятия завесы сопровождающим, Идзити Киетакой, неустановленное третье лицо установило свою завесу поверх прежней. Возникает вероятность изоляции от внешнего пространства.»       Мои брови сдвинулись. Значит, Тогэ и Юта... были в ловушке? Сама мысль об этом — холодный ком в животе. Я вжалась спиной в спинку кресла, заправила за ухо выбившуюся прядь и уже собиралась что-то сказать, когда тишину прервал спокойный голос дяди.       — Вчера я попросил Сатору побывать на месте происшествия, — сказал он, не поднимая глаз от какой-то записи, лежащий перед ним. — Сегодня мы должны встретиться к полудню.       Я кивнула, аккуратно сложила документы, чуть опустив взгляд обратно на бумаги. И все же — удивление не отпускало. Обычно дядя был куда более сдержан в таких делах. Не закрыт, нет — если я спрашивала, он отвечал. Если что-то было нужно — находил способ, давал доступ, не препятствовал. Но чтобы сам, вот так просто, без запроса, позвал и вручил мне материалы расследования... С какой целью он так подробно всё объясняет мне?       — Почему ты вдруг посвящаешь меня в подробности по этому делу? — спросила я наконец, осторожно, стараясь не прозвучать ни неблагодарной, ни подозрительной.       Масамичи отложил ручку, слегка выдохнул и поднял на меня взгляд.       — Потому что знаю, что ты была в проулке в ночь на субботу, — сказал он, не отводя глаз от листа на столе. — Подумал, что тебе интересно, и ты захочешь быть в курсе расследования.       Я вздрогнула, едва заметно. Дядя в курсе?       Интересно, кто ему рассказал? Сатору? Вряд ли. Мэй Мэй? Возможно... Или кто-то из патрульных случайно обмолвился? Я сглотнула. Сам факт того, что он узнал — не пугал. Это было допустимо, даже логично: у него действительно были основания и возможности знать, кто находился в торговом переулке. Но то, насколько много он решил рассказать мне в ответ — ставил в тупик.       Но не успела я осознать весь смысл происходящего, как Масамичи заговорил снова. На этот раз — без обходных путей — ловушка захлопнулась.       — Я видел, как вы с Йери вместе уезжали с работы в пятницу, — тихо сказал он.       Сердце сбилось с ритма. Раз. Пауза. Два.       Я не сказала ни слова — только сжала пальцы на коленях, чтобы скрыть, как они дрожат. Он все понял. Собрал картину. Подумал. И сейчас он действует по плану, заранее составленному и чётко организованному. Прямая линия, ведущая к цели — и я в самом центре, под его вниманием, без возможности увернуться.       Дядя встал, обошёл стол и сел в кресло рядом со мной. Не на своё место, а сюда — ближе. Это было куда личнее, чем если бы он оставался за столом. Он посмотрел мне в глаза. Спокойно, но с тем оттенком тревоги, который я знала по себе — так я смотрела на студентов, когда чувствовала, что им нужна помощь, но не знала, как они примут её.       — Я переживаю за тебя, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты взрослая. Знаю, ты сама умеешь принимать решения. Но... мне тоже хочется позаботиться о тебе. Хотя бы чуть-чуть, если позволишь.       Я хотела ответить — хоть что-нибудь. Оправдаться, объяснить, просто прервать поток его слов, — но не смогла. Он не дал мне времени.       — Я навёл справки, — продолжил он мягко. — Доктор Сугимото вернулась в Японию. — Он достал из нагрудного кармана аккуратно сложенный листочек, квадратный, как записка из детства, и вложил мне в ладонь. — Это её новый номер.       Я опустила глаза на бумажку. Строчки потекли перед глазами. Не от слез, нет. Просто в груди стало очень тесно. Дядя не заставлял. Не давил. Он просто — знал. И сделал всё по-своему: основательно, заботливо. Как всегда.       — Конечно, ты сама решишь, как быть, — продолжил он, мягко. — Но я прошу тебя позаботиться о себе. Обещай мне это. Я рядом, всегда. И люблю тебя. Безусловно.       Слова встали комом в горле. Щеки горели. В носу щипало предательски — как бывает, когда человек вдруг говорит нечто слишком тёплое, и ты не знаешь, как удержать эту хрупкую доброту в себе. Я с трудом сглотнула и сжала пальцы вокруг маленького листка. Мне не было стыдно, нет. Но было больно. От того, что заставила его волноваться. От того, что он видел больше, чем я хотела показать.       — Я... обязательно позабочусь о себе, — выдохнула я, голос предательски сорвался, стал хрипловатым. Я даже не узнала себя. — Со мной всё будет в порядке. Правда. Тебе не стоит так волноваться.       Он не ответил — просто кивнул. Я не знала, верит ли он мне. Может, делал вид. Может, просто хотел не давить, не настаивать. Иногда это куда труднее — отпустить, чем продолжать убеждать. Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы я ощутила: он рядом. Что бы ни случилось — он не отстраняется. Не судит. Просто остаётся. Именно в этой невыразимости, в этом взрослом, глубоко уважительном жесте, было столько родственного — что-то, чего я не умела по-настоящему принять, но умела ценить. Возможно, именно поэтому я чуть отодвинулась назад. Почти незаметно, на полшага — ровно настолько, чтобы не пересечь ту тонкую черту, за которой начинается слабость. Не потому, что не хотела принимать заботу, а потому, что слишком хорошо понимала её вес. И ту хрупкость, с которой моя собственная прочность сейчас держалась на ногах.       Я, ведь, и сама себе не всегда верила.       Сколько раз я убеждала себя, что справлюсь? Что всё — под контролем? Что если держать спину прямо и улыбаться, то тревога исчезнет, растворится, как тот утренний снег? Но тревога не исчезала. Она просто училась сидеть тише.       Я аккуратно убрала сложенный листок с номером психотерапевта во внутренний карман пиджака, чувствуя тёплую благодарность. Но не ту, поверхностную, которую легко выразить словами и вежливой улыбкой, а ту, что идёт из самого нутра, медленно поднимается вверх, сжимает горло и подталкивает к чему-то — к признанию, к сближению, может, даже к слезам. Я не плакала, нет. Но я знала, если бы осталась ещё немного, если бы дядя вдруг стал добрее обычного, мягче — этого было бы достаточно. И тогда...       Я молча положила папку с отчётами на край директорского стола.       Встав, я на мгновение задержалась взглядом на лице дяди — строгом, но всё же наполненном заботой. В этом было что-то глубоко человеческое, тёплое. Наверное, так же он смотрел на меня в те дни, когда я была подростком, с растрёпанными мыслями и тревожным сном.       — Спасибо, дядя. Правда. Это... важно. — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я буду рада узнать, если появятся ещё подробности о расследовании.       Я говорила осторожно, как будто балансируя на грани. Мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я бегу. Хотя, конечно же, я именно бежала. Слова звучали уместно, спокойно — но внутри у меня уже зудело что-то похожее на тревогу. Почти комичная, почти неловкая — как у Юты, когда он приходил ко мне по вечерам в первый месяц. Он тоже тогда пытался держаться, быть взрослым и спокойным, но каждый его шаг, каждая нерешительность в голосе выдавали: он не знал, как справиться с заботой, которая направлена на него. И теперь я, вполне взрослая женщина, маг, привыкшая вести дела десятка студентов, стояла в той же неловкости. Я тоже хотела поскорее уйти. Потому что чувствовала — ещё чуть-чуть, и я… тресну. Потому что меня трогает, когда обо мне помнят, когда кто-то рядом думает обо мне.       Дядя ничего не ответил, только кивнул — понимающе. Он, конечно, понял всё. Я чувствовала это спиной, когда уже шла к двери. Он знал меня достаточно давно, чтобы не обмануться сдержанными жестами. Он знал, что я ускользаю. Знал, что хочу укрыться. И, может быть, даже — понимал, почему. И я знала это. Знала — и всё равно продолжала играть в спокойствие.       Я вышла из кабинета с той же собранностью, с какой обычно прохожу по коридорам — прямой спиной, размеренным шагом. Ни спешки, ни дрожи, ни детской неловкости. Если бы кто-то смотрел со стороны — сказал бы, что я просто вышла с совещания. Только, в пустом, затихшем коридоре своего этажа, я позволила себе ускорить шаг, а потом свернуть в сторону уборной — это было ближе всего.       Внутри было пусто. И слава Богу.       Я почти с облегчением выдохнула — громко, не сдерживаясь, как будто выпустила наружу воздух, который держала в лёгких с самого момента, как дядя достал ту записку. Всё здесь казалось правильным: прохладная плитка под подошвами, ровный свет, зеркало, в котором отражалась я — такая же, как всегда, и совсем не та же.       Я включила воду и подставила под неё руки. Горячие капли падали с запястий, стекали между пальцев, и я смотрела, как они исчезают в сливе. Это простое привычное действие работало на меня почти гипнотически. Было в нём что-то безопасное. Только когда дыхание снова стало ровным, я выключила кран, встряхнула руки и направилась в кабинет.       Однако мне не удалось просидеть за ноутбуком и пары часов. Экран стал вдруг слишком ярким, буквы — назойливыми, курсор — будто замер на месте. Я напряглась, сама не сразу поняв почему. Воздух вдруг будто вздулся, потяжелел, наполнился чем-то липким и плотным, как густой сироп. Это ощущение невозможно было спутать ни с чем — кто-то проник на территорию техникума. Кто-то посторонний. И при этом — дерзкий до невозможности. Так не входят. Так заявляются.       Я резко закрыла ноутбук, так что крышка хлопнула, выдав моё беспокойство. Встала из-за стола, чуть сдвинув кресло ногой, и уже почти шагнула к двери, чтобы выглянуть в коридор, как она, будто в кино, громко и без предупреждения распахнулась.       — Намида-сан! — передо мной возник Киетака, тяжело дышащий, с растрёпанным видом, как будто его только что вытряхнули из стиральной машины на отжиме. Костюм на нём был смят, пиджак перекошен, галстук болтался как оторванный язык — всё в нём говорило о том, что он бежал. Бежал откуда-то издалека и без остановки.       Он не дал мне задать ни одного вопроса.       — Директор требует всех магов выше предпервого ранга у входа! — выпалил он и тут же скрылся, так же резко, как появился, уносясь по коридору дальше, будто он был не человеком, а посланной стрелой.       Я не стала тянуть. Вскинула пальцы, на ходу активировала защитные печати кабинета и выскользнула в противоположную сторону, прикрыв за собой дверь на автомате. Ступеньки не сопротивлялись — я бежала быстро, почти не касаясь пола, перескакивая пролёты и развороты. Миновала один этаж, другой, выскочила на крыльцо администрации. Воздух резал щёки, в ушах шумело от скопившейся энергии.       За моей спиной дверь снова хлопнула — обернувшись, я краем глаза успела различить фигуры Нанами, Идзити и ещё одного мага — имя вылетело из головы, но лицо я запомнила. Они двигались быстро, слаженно, без лишних слов, и в этом молчании была не растерянность, а собранность. В напряжённых плечах, в рваном дыхании, в том, как Нанами пробежал взглядом по периметру — сканируя, оценивая, — читалась ясность.       Мы не обменялись ни словом. Не нужно было говорить, чтобы почувствовать — вторженец здесь, в самом сердце территории, и нацелен на учебные корпуса. Я рассчитала расстояние на автомате — если понадобится, я уже знала, какие защитные структуры могу активировать почти мгновенно на этой дистанции и как развернуть их по фронту. На самом деле я могла задействовать любой из них — вопрос не в расстоянии, а в сложности самого построения, в долях секунды на формулировку, в погрешности. Не было ясно, придётся ли действовать, но быть готовой — значит, контролировать хотя бы часть хаоса.       С другой стороны к точке приближались: Мэй Мэй, Такума, сам директор и вокруг них — ещё несколько магов в строгих чёрных костюмах: массивные плечи, зажатые в черную ткань, холодные лица. Некоторые что-то обсуждали, другие двигались молча.              Все мы были притянуты к одной точке.       К одному человеку.              Сатору.       Он стоял впереди всех, неподвижный. Но воздух вокруг него пульсировал, будто его энергия пыталась выбраться наружу, опередить его. Перед ним — первокурсники. В полном составе. Каждый из них стоял в боевой стойке. Кто-то сжимал кулаки, кто-то медленно выдыхал. Они не знали, с кем столкнулись. Но инстинкт уже прошептал им правду. Сердце всегда знает раньше головы.       Над головами студентов возвышалась белая птица — громоздкая, почти сказочная. Пеликан с четырьмя сложенными вдоль тела крыльями. Его жёлтые, мощные когти скрежетали по плитке. Он переминался с ноги на ногу и следил.       Но не он был причиной того, почему воздух дрожал.       Его присутствие было рядом, осязаемо, как холодный металл к виску. Мерцание мощи, сопровождаемое такой расслабленной, леденящей уверенностью, что от неё пробирало по спине. Он стоял с широкой, наглой, почти безумной улыбкой. И приобнимал за плечо Юту, словно старого друга, с которым пошли выпить чаю.       Высокий, стройный мужчина с длинными чёрными волосами. Он уже обернулся на Сатору — как будто его только и ждали. Его одежда говорила больше слов — чёрная юката и поверх неё — золотистая каша́я, как у монаха, ушедшего в тень. Как у человека, отвергшего всё, кроме собственной правды. Он излучал странное спокойствие, почти... умиротворение. Будто его появление здесь — закономерность.       Я почувствовала, как перехватило дыхание. Не потому что я не знала, кто это — а потому что прекрасно знала.              Он не должен был быть здесь.       Никогда больше.       Но он стоял прямо перед нами. И, будто отвечая на все невысказанные вопросы, все расчёты, все предчувствия и дрожащие пальцы учеников, в голове прозвучало одно имя, как последний аккорд перед бурей:       Гето Сугуру.