Глава десятая. И всё-таки он был один из нас

       (2007 год, Токийский магический техникум)

      Из спортзала я вышла, отряхивая белую футболку. Она слегка прилипла к спине — не от пота, нет, скорее от влажного, густого воздуха, который обволакивал тело плёнкой, от которой не было спасения. Август в Японии редко бывает мягким, особенно в горных районах. Лето в этих местах всегда выглядело иначе, чем в городе: больше зелени, больше влажности, больше тяжёлого, подрагивающего от жары воздуха, в котором будто повисали звуки — и птичий крик, и визг тренирующихся, и скрип закрывающейся двери спортзала. Над вершинами стояла густая дымка, ни ветра, ни солнца — только тусклый, молочный свет сквозь облака и тяжёлое, уставшее небо висевшее над техникумом, над крышами и ступенями, над нами.       Я шагнула с бетонной площадки у входа в спортзал, в котором мы только что вяло заминались после тренировки. Под подошвами отчётливо чувствовалось тепло камня — он держал лето упрямо, будто боялся, что вот-вот придёт осень и всё отнимет.              — Наночка, милая, ты прости меня, пожалуйста, — в очередной раз повторила Сэцуко, моя сокурсница.              У неё были такие искренне-озорные серые глаза — и эта глупая, совершенно неумело спрятанная улыбка, — что я не удержалась и тоже незаметно усмехнулась. Пару минут назад мы с Сэцуко делали упражнения на равновесие, и она, по какой-то своей внутренней логике, решила, что сделать мне подсечку — прекрасная идея. Разумная, зрелая и очень, очень весёлая. Да, я упала. Больно? Немного. Неловко? Определённо. Я даже обиделась… на какие-то полторы минуты. Пока лежала на спине, глядя в потолок спортивного зала, и ловила взгляд Сэцуко, полный искрящейся беззлобной вины. Но правда в том, что я не видела смысла в обиде. Сэцуко не сделала этого со злом. Это была спонтанная детская игра, и, может, немного — попытка сблизиться.              Тем не менее я не раздавала прощения просто так, словно мармеладки, поэтому решила, что нужно воспользоваться моментом.              — Я тебя прощу, если купишь мне батончик, — сказала я, слегка надув губу и старательно изображая печальное выражение лица. Губа была сухая от жары, и я чуть прикусила её — получилось, кажется, особенно трогательно.              Сэцуко всплеснула руками и энергично закивала, её длинные каштановые волосы при этом слегка заплясали вокруг лица.       — Конечно! Мигом! — и уже через секунду скрылась в учебном корпусе, почти подпрыгивая на ходу.       Я улыбнулась — чуть, едва заметно, — и пошла следом, неспешно, чувствуя, как ноги становятся всё легче, а обида окончательно растворяется в зное, оставляя только тепло и лёгкий укол дружеского раздражения.       Перед входом в здание, возле тенистого крыльца стоял кто-то. Высокий. Очень высокий — ростом почти с дядю Ягу. Худощавый, плечистый, с длинными чёрными волосами, которые были растрёпаны так, будто он только что вышел из бури. Они спадали до плеч и казались спутанными, как будто он не причесывался целую неделю, а может, и дольше. Белая футболка — стандартная, из тех, что раздавали в стенах техникума, — висела на нём небрежно, вся мятая, с каким-то равнодушием к форме, внешнему виду, к миру в целом. Даже у самых ленивых студентов одежда не выглядела настолько бесформенной и нелюбимой. Штаны — широкие, тёмные тяжело спадали к потертым кроссовкам. Он смотрел вперёд, как будто в него кто-то встроил невидимый якорь, удерживающий от движения.       Я решила, что он старшекурсник.              Преподаватель? Нет. Этот вариант я сразу отмела. Во-первых, я знала почти всех преподавателей. Не лично, но в лицо — да. Такие вещи легко запоминаются. А во-вторых… в техникуме просто не было преподавателей, которые выглядели так, будто им физически тяжело даже просто причесаться. Или вообще заботиться о чём бы то ни было.       Я поймала себя на том, что не могу просто подойти и попросить его отойти от двери. Почему? Даже не потому что страшно. Хотя, возможно, и из-за этого. В его молчаливом присутствии было что-то… неприкасаемое. Отталкивающее не потому, что он хотел оттолкнуть, а потому что ты сам начинаешь чувствовать, что подходить — это почти нарушение. Как будто пространство вокруг него принадлежит ему одному, и хоть он об этом и не просил напрямую, всё равно было ясно: не лезь.       Я переминалась с ноги на ногу. Может, минуту. А может, меньше. Или больше. Время в такие моменты начинает идти по своим странным законам.       К счастью, дверь распахнулась, и на ступени вышла Йери.       Из старшекурсников я знала не так много людей, но всё равно по именам и лицам кое-кого различала. Например, Секо — её я знала хорошо. Она всегда была замечательной — спокойной, умной, внимательной и опасной — в хорошем смысле. Из тех, на кого хочется равняться, но не потому, что они гремят на всю школу, а потому что от них исходит ощущение надёжности. Наверное, если бы она не курила, то могла бы быть почти идеальной. Но и с этим — в её умении держать себя, в том, как она говорила, двигалась, да даже курила — было что-то цельное. Сформировавшееся. Так что если ей это нравится — пусть. В конце концов, с её уровнем контроля рак ей всё равно не светит. Обратная техника сделает с телом всё, что надо. Наверное.       Ещё был Нанами. Мы не были особенно близки, просто он из тех семпаев, что сразу вызывают уважение. Помогал сориентироваться, если надо, но без нажима. Серьёзный, собранный, без излишней болтливости. Мне с такими людьми всегда комфортно — с ними не нужно заполнять паузы, не нужно думать, нравишься ли ты им. Они тактичны. Не лезут не в своё дело. И не пытаются с тобой сблизиться, если ты сам этого не ищешь. Мне это подходило. Очень.              Секо махнула парню рукой:       — Эй, Сугуру.       Он кивнул. Медленно, как человек, которого только что разбудили. Повернул голову и — посмотрел на меня. Его глаза были тёмными и заметно усталыми. Под ними лежали тени — не косметика, не болезнь. Просто… бессонница? Или утомленность, впитавшаяся в черты. Когда он увидел меня, глаза его чуть приоткрылись, взгляд прояснился, и он спросил:              — Ты давно тут стоишь?       Я чуть улыбнулась и соврала:       — Только подошла.       Высокий парень неопределенно махнул головой. Я шагнула мимо него, поприветствовала Секо, стараясь выглядеть буднично, и скрылась за дверью. И всё это время я ощущала… нет, не тревогу. Скорее — странное предчувствие. Как если бы кто-то ударил в большой колокол, и глухой звук всё ещё эхом стоял у меня в груди.       Неужели он правда меня не заметил? Если он действительно учится в техникуме, мог… почувствовать. Ведь мы все — маги. Даже в обучении, даже на первых курсах, мы чувствуем других. Их энергию, порой их настроение. Но он, кажется, не чувствовал ничего. Или притворялся.       Коридор встретил меня прохладой. Где-то в глубине я увидела бегущую в припрыжку фигуру — Сэцуко, несущую в одной руке газировку, а в другой — батончик.       — Та-дааам! — воскликнула она, вручая мне шоколадку.       Я улыбнулась и с благодарностью её приняла. Но перед тем, как развернуть обёртку, неожиданно для самой себя спросила:       — Сэцуко, а ты не знаешь… Есть ли у нас старшекурсник, высокий, с длинными чёрными волосами? Ещё у него… серьги. Каменные, большие такие.              Сэцуко звонко хлопнула в ладоши, уверенно замотав головой.       — Ты про Гето Сугуру! Он на третьем курсе. Его невозможно не заметить. Такой весь из себя замкнутый и вечно как будто… отсутствующий.       Я кивнула. Наверное, да, это он.       Сэцуко хитро прищурилась и, наклонившись вперёд, прошептала заговорщически:       — А что? Запала?       Я закатила глаза.       — Мне кажется, что сейчас мне будет нужен ещё один батончик.       — Да ну тебя, — хмыкнула сокурсница и отступила, будто поняла, что попыталась забраться туда, где ей быть не положено.       Я видела Гето ещё пару раз. Каждый раз он выглядел всё хуже. Он как будто таял. Его лицо становилось всё мрачнее, тени под глазами темнели, движения были всё белее вялыми. В какой-то момент я почти хотела спросить Секо, что с ним, но… не стала. Это было бы нарушением границ. Да и кто я ему?       Но через два месяца весь техникум уже знал. Знал, что Гето Сугуру — преступник.       Не могу сказать, как именно информация просочилась, но это был всем известный факт. Молва, подогретая страхом и сплетнями, разносила обрывки: изгнан, нарушил закон, объявлен в розыск. Мирок техникума тогда рушился странным образом — не с громом и пеплом, а шёпотом. Тишина делала слух острым, и даже обычный стук обуви казался тревожным. Все говорили, сплетничали, гадали. Большинство не знало подробностей. Но я знала.       Я знала потому, что спросила дядю.

***

      На кухне пахло чаем с жасмином и чем-то ещё — может, древесной пылью или оставленным с утра под полотенцем рисом. Я сидела за столом, поджав одну ногу и закутавшись в тёплую кофту. Лампа, висящая над столом, давала мягкий свет, немного жёлтый, как будто старалась смягчить всё, что звучало в коридорах техникума.       Я хотела знать. И не хотела.       Дядя, как обычно, сидел у плиты, допивал зелёный чай и, казалось, уже понимал, что я спрошу. Он вообще редко спрашивал первым, позволяя миру докипеть до нужного градуса.       — Дядя, — сказала я, и голос чуть дрогнул. Не от волнения, а от того, что слова складывались внутри слишком долго, и теперь не знали, как выйти. — Что случилось с Гето Сугуро?       Масамичи слегка наклонил голову и поставил чашку на столешницу. Не резко — как будто давал себе пару секунд подумать. Глаза у него были спокойные, но в них что-то замерло. Как в старом зеркале, которое давно никто не протирал: отражает, но тускло.       — Почему ты спрашиваешь? — произнёс он. Не подозрительно. Не отталкивающе. Он просто хотел понять мой мотив. Убедиться, что я правда хочу знать, а не просто… не просто хочу услышать.       — Потому что никто толком ничего не говорит. Или наоборот — говорят слишком много. И всё как-то… перекручено.              Я откинулась на спинку стула, сцепила пальцы.       — Я его видела пару раз, он выглядел как… как человек, который медленно падает. Только никто не кричал ему «осторожно». Может никто даже не замечал этого. Или не хотел замечать.       Я не знала, как звучат мои слова со стороны. Может быть, глупо. Может быть, наивно. Но во мне было это странное, чуть тягучее чувство — будто я не заметила чего-то важного, и теперь оно как заноза в сердце.       Дядя выдохнул. И я поняла, что он всё-таки скажет.       — Он убил всех жителей деревни, куда его отправили на задание, — тихо произнёс он.       Без пафоса. Без осуждения. Просто сказал — как факт, который сам едва может принять.       Я почувствовала, как по коже побежали мурашки, но не от страха. От странного, вывернутого наизнанку потрясения. От невозможности увязать одно с другим. Маг. Студент нашего техникума. И — убийство деревни. Это было как шов, соединяющий два совершенно несовместимых куска ткани.       — Но… — прошептала я. — Зачем?       Масамичи покачал головой.       — Я не знаю. И, боюсь, он сам уже тоже. Его больше не было в том отчёте. Там был другой человек.       Наступила тишина. Чай в чашке остыл, но я к нему не притронулась. Я думала, как тонка грань — между усталостью и разочарованием. Между равнодушием и болью. Между тем, кто ты есть, и тем, кем можешь стать. Он ведь был один из нас. Он носил ту же форму, ел в той же столовой, проходил по тем же коридорам. И всё же оказался за гранью. И мне вдруг стало жутко не от того, что он преступник. А от того, что это могло случиться с любым.       — А раньше… — медленно начала я. — Раньше в нём уже было это? То, что потом стало… этим?       Дядя посмотрел внимательно. Не сразу ответил.       — Иногда то, что становится чудовищем, сначала просто хочет спасти мир. Только… у каждого — своё понимание спасения. И свои пределы. А ещё — своя боль. Если её вовремя не заметить…       Он не договорил, но мне и не нужно было. Я поняла.       В голове медленно, как стекает вода по стеклу, прокручивались обрывки: та первая встреча у входа, глаза — усталые, тёмные, словно в них копился какой-то другой мир. Он стоял, как будто уже не здесь. Может, и правда, Гето уже тогда был где-то в другом месте. Не физически — просто… не с нами. Я не знаю, где была эта точка невозврата. Может быть, тогда, на задании. А может, позже — в тех самых коридорах, когда никто не спрашивал, устал ли он, потому что, скорее всего, все были уверены, что боль, сомнение, усталость — это временно. Что с каждым бывает. И пройдёт. Когда все принимали молчание за равнодушие, а затуманенные глаза — за холод.       Я помнила, как стояла тогда перед дверью, не решаясь подойти ближе. И теперь мне казалось, что он и тогда смотрел сквозь — не потому что не видел, а потому что видел не то, что мы.       Я сделала глоток чая, уже холодного. Он был терпким. Почти горьким.       И вдруг подумала: иногда достаточно просто — заметить. Не понять. Не исправить. Просто — быть рядом.