Часть 5 - Безумие

      Советник сидел в полумраке своего кабинета, сцепив пальцы и уставившись в пустоту перед собой. Его разум вновь и вновь возвращался к последнему разговору с Лили. «Я больше не могу видеть тебя только как подчинённую.» Он сам произнёс эти слова. Позволил им вырваться наружу. И сразу же попытался их аннулировать: «Это ничего не меняет.» Но она не приняла это просто так. «Разве?» — её бровь едва заметно приподнялась, и в этом простом жесте таилось намного больше смысла, чем он был готов признать. Лили настолько редко проявляла эмоции, что этот её жест был словно гром в солнечный день.       Спаратус стиснул челюсти. Он пытался разложить всё по полочкам, как привык делать во всём — логика, долг, правила. Но чем больше он пытался вписать Лили в свою упорядоченную систему, тем сильнее чувствовал, как она разрушается. Она была человеком. Их физиология, их культура, их восприятие жизни — всё это было чуждым, несоответствующим турианским нормам. Она не могла быть частью его мира. И всё же… Всё же она уже стала таковой.       Он вспомнил, как её взгляд зацепился за него в тот момент. Не было ни осуждения, ни насмешки, только лёгкий оттенок удивления и что-то ещё, более неуловимое. Спаратус не мог понять, была ли это надежда, или он просто желал увидеть её там. Общество турианцев требовало определённости. Оно не терпело сомнений. Но он, один из самых принципиальных его представителей, сейчас сомневался во всём. Её безопасность, его долг, политика, границы — всё рушилось перед простым, неоспоримым фактом: он не мог игнорировать Лили. И не знал, что с этим делать.       Советник Лайел Спараус делал всё возможное, чтобы вытащить Лили из той политической игры, в которую её втянули. Обвинения в шпионаже витали в воздухе, становясь всё более реальными, и на многих встречах имя Лили упоминалось в неподобающем контексте. Ему пришлось приложить максимум усилий, чтобы смягчить тональность обсуждений, найти лазейки в формулировках, ослабить давление. Они с Лили часами разбирали документы, обсуждали возможные варианты выхода из ситуации, выстраивали линию защиты. Их взаимодействие оставалось профессиональным, но что-то неуловимо менялось.       Он стал замечать едва заметные перемены в ней. Лили чуть меньше напрягалась в его присутствии, чуть мягче смотрела на него, порой позволяя себе легкую полуулыбку, когда он признавал её работу идеальной. Они стали чаще обмениваться короткими неформальными замечаниями в перерывах между обсуждениями. Незаметно, но неизбежно дистанция между ними сокращалась.       И всё же, несмотря на это, его не покидала тревога. Турианцы были строги в вопросах дисциплины и общественного мнения. Политическая игра, в которую он ввязался ради неё, уже поставила под сомнение его непредвзятость. Если он продолжит в том же духе, если позволит себе ослабить контроль, то рано или поздно кто-то озвучит то, чего он сам старательно избегал даже в мыслях. Он видел её, он замечал детали, которые не должен был замечать, и это пугало.       Лили — человек. Другой вид, другая культура, другая биология. Они несовместимы. Это не просто социальное табу — это фундаментальная, неоспоримая истина. И всё же, стоило ей заговорить или просто посмотреть на него так, как она это делала в последние дни, как он ощущал, что эта истина становится зыбкой.       Когда наконец решение было найдено — достаточно убедительное, чтобы снять с Лили обвинения в шпионаже и не поставить под удар его собственную репутацию — он должен был почувствовать облегчение. Но вместо этого он ощущал пустоту. Как будто он добился желаемого, но при этом что-то важное осталось невысказанным, нереализованным. Как будто политическая угроза была не единственной проблемой, которую он пытался решить.       Спаратус сохранял внешнее хладнокровие, но внутри него бушевала буря. Он всё чаще ловил себя на том, что взгляд сам собой находит Лили в толпе. Что её присутствие стало для него чем-то само собой разумеющимся, необходимым. Стоило ей не оказаться рядом, как внутри поднималось нечто тревожное, почти первобытное. Он убеждал себя, что это просто профессиональная привычка — знать, где находятся его подчинённые. Но в глубине души понимал: всё куда сложнее. Она была не просто подчинённой. Не просто человеком. Он восхищался её стойкостью, её умением держаться, несмотря на давление, её решимостью защищать свои позиции. Он уважал её, но уважение давно переросло в нечто большее. Это пугало.       Он не мог позволить себе таких чувств. Не мог дать себе слабину. Каждый раз, когда Лили отвечала ему чуть мягче, чем обычно, когда в её взгляде мелькала тёплая искра, Спаратус заставлял себя игнорировать это. Он не давал себе думать, что это могло значить. Не позволял даже на секунду поддаться соблазну представить "а что если". Но всё равно это случалось. Раз за разом. В её присутствии он чувствовал себя иначе. Как будто какая-то невидимая нить связывала их. Как будто её голос, её движения, даже мимолётные взгляды — всё это становилось важным. Не просто примечательным, а жизненно необходимым.       И это злило его. Больше всего он ненавидел, что не мог контролировать это чувство. Что оно было иррациональным, неподвластным логике. Что с каждым днём оно становилось всё сильнее. Разные биологические виды, разные культуры, разные пути. Всё, что он знал, всё, чему его учили, говорило, что это невозможно. И всё же — он никак не мог избавиться от этой мысли. Он не знал, где эта грань, после которой всё станет очевидным, но чувствовал, что она уже близко. Опасно близко.       Кабинет был наполнен напряжённой тишиной. Лили сидела за своим рабочим местом, просматривая очередной доклад, а Спаратус стоял у окна, скрестив руки на груди, и бросал на неё быстрые, изучающие взгляды своих серо-зелёных глаз. Его мысли были далеки от работы. В памяти всплывал момент с дипломатического приёма, когда Лили улыбалась одному из представителей Альянса, склонив голову ближе, чем это было необходимо. И Спаратус знал того представителя, он был одним из самых раздражающих людей в посольстве: слишком дерзкий, слишком импульсивный. Теперь Спаратус ненавидел его еще больше. Это было неправильно. Лили была его подчинённой. Человеком. Никем более. Но почему тогда он ощущал этот едкий укол раздражения всякий раз, когда вспоминал эту сцену?       Спаратус стиснул челюсти, заставляя себя вернуть контроль. Это не имело значения. Не должно было иметь. Он не мог позволить себе слабость, не мог позволить эмоциям диктовать его поведение. И всё же, прежде чем он осознал это, слова слетели с его губ: — На прошлом приёме ты была слишком увлечена своим собеседником, референт Олсон, — его голос прозвучал ровно, почти холодно, но внутри всё кипело. Это было ошибкой. Лили подняла взгляд от документов, слегка приподняв бровь. В её глазах мелькнуло любопытство — и ещё что-то, что заставило его сильнее сжать челюсти. — Простите? — её голос был ровным, но в нём чувствовалась осторожность. Спаратус медленно подошёл ближе, нависая над её столом. Это было неправильно, но он не мог остановиться. Он должен был взять себя в руки, но вместо этого позволил себе податься ещё ближе, настолько, что мог разглядеть малейшие изменения в её выражении лица. — Тебе стоит лучше выбирать, с кем проводить время, — в его голосе не было явной угрозы, но намёк был очевиден. Лили не отвела взгляда, не показала ни страха, ни замешательства. Она просто смотрела на него, внимательно, изучающе, и вдруг на её губах мелькнула лёгкая полуулыбка. — Если вас это так беспокоит, советник, может, стоит сказать почему? — её голос был мягким, но в нём звучал вызов. Спаратус напрягся, его мандибулы прижались к подбородку. Он привык к её острому уму, но сейчас это было чем-то большим. Она не просто ставила его в неловкое положение — она разгадывала его. Видела его. Это было опасно. — Не стоит делать поспешных выводов, Олсон, — он попытался вернуть себе контроль, но она только чуть склонила голову набок, будто изучая хищника, решающего, стоит ли атаковать. Контроль ускользал. Как песок сквозь пальцы. Спаратус ощущал это всем своим существом, но не мог остановить нарастающее внутри напряжение. Всё в нём вопило, что он не должен, не может поддаваться этому. Не может позволить себе слабость. — Я не против, если это вас волнует больше, чем вы показываете, — её голос звучал чуть тише, чем прежде, но каждая нота резонировала в его сознании. Это был вызов. Но и приглашение.       Спаратус чувствовал, как рушатся его внутренние барьеры, как давняя привычка к самоконтролю разлетается в щепки. Он должен был отстраниться. Должен был сказать что-то резкое, поставить её на место. Но вместо этого он сделал шаг вперёд. Его губные пластины накрыли её губы в резком, почти отчаянном поцелуе. Ошибка. Глупость. Безумие.       Она не отстранилась. И это было самым страшным.