Часть 6 - Баланс?

      Рабочие дни тянулись в привычном ритме: бесконечные встречи, дипломатические переговоры, потоки отчетов и совещаний. Всё шло так же, как и всегда — по крайней мере, со стороны. Но Спаратус знал, что это не так. Кое что изменилось.       Баланс. Спаратус всегда стремился к нему, выстраивал свою жизнь вокруг чётких границ между личным и профессиональным. Но теперь эти границы становились зыбкими, размытыми. Он чувствовал это всякий раз, когда задерживал взгляд на Лили дольше, чем следовало, или когда, незаметно для окружающих, её рука касалась его пальцев, будто случайно.       Он не говорил о своих чувствах. Турианцы не делали этого. Слова были слабыми, ненадёжными, а он привык доказывать всё поступками. Когда Лили опаздывала с работы, он задерживался в кабинете, находя себе несуществующие дела, чтобы убедиться, что она вернулась домой. Когда она уставала, её стол внезапно оказывался разгруженным от ненужных документов, словно кто-то заранее позаботился об этом. Когда в коридорах посольства её имя всплывало в ненужных обсуждениях, эти разговоры прекращались ещё до того, как доходили до её ушей.       Она не требовала объяснений. Просто принимала его молчаливую привязанность так же, как он принимал её. Иногда Лили делала ответные шаги — незаметные, но ощутимые. Чашка крепкого декстро-кофе на его столе перед важной встречей. Едва уловимый, но всё же ощутимый взгляд поддержки. Спокойное присутствие, которое стало для него необходимым.       Но чем глубже он погружался в это молчаливое понимание, тем сильнее терзался. Это было неправильно. Неестественно. Он делал всё, чтобы никто не узнал. Для других ничего не изменилось. Они были коллегами. Советник и референт. Холодный, расчётливый турианец и упрямая, бескомпромиссная землянка. Ни единого взгляда дольше положенного, ни единого жеста, выходящего за рамки приличий.       Но он знал правду. И она знала. И этого было достаточно.       Каждое утро начиналось с неизменного приветствия, с короткого обмена взглядами, чуть дольше, чем требовалось. В их разговорах наедине появилось нечто едва уловимое — неформальные фразы, иногда даже намёки на шутки, что прежде казались недопустимыми. Спаратус не мог бы назвать это фамильярностью, но и строгая субординация, которой он всегда придерживался, начала стираться. Это пугало его, но ещё больше пугало то, насколько естественным ему казался этот новый порядок вещей.       Они оба избегали упоминания того случая. Того поцелуя. Никто не говорил о нём вслух, но он не исчезал. Он был здесь — в том, как Лили иногда чуть дольше задерживала взгляд на нём, в том, как он ловил себя на мысли, что слушает её голос не потому, что должен, а потому, что хочет. В том, как его пальцы время от времени сжимались в кулак, когда он ловил себя на мысли, что снова хочет прикоснуться к ней. Это было недопустимо. Он не мог позволить себе повторить ту ошибку. Но разве это была ошибка?       Впервые за долгое время Спаратус чувствовал себя неуверенно. Он привык управлять своим окружением, привык к предсказуемости, но Лили… она рушила его тщательно выстроенные стены, даже не прилагая к этому усилий. Она просто была рядом, и этого было достаточно, чтобы баланс, к которому он привык, начал рушиться. Они лучше узнавали друг друга. Их диалоги, сперва скупые и исключительно деловые, стали приобретать глубину. Лили рассказывала о своем прошлом, он делился с ней историями из своей службы. Порой он ловил себя на том, что хочет узнать о ней больше, чем следовало бы, хочет слышать её голос чаще, чем это было уместно.       Но он был турианцем. А она человеком. И не имело значения, насколько легко им стало друг с другом, насколько привычным стало её присутствие в его жизни. Это было неправильно. Неестественно. И всё же… он знал, что не сможет просто взять и разорвать эту связь. Он слишком далеко зашёл.       Спаратус рухнул в кресло, позволяя тяжести дня придавить себя к спинке. Его природная броня, обычно неощутимая, сейчас словно давила на плечи, а ноющее напряжение в мандибулах напоминало о часах, проведённых в спорах с Советом. Он прикрыл глаза, позволив себе несколько мгновений тишины.       Шаги. Лёгкие, почти неслышимые. Он не шевельнулся, но его серо-зелёные глаза распахнулись, когда Лили вошла в кабинет. Она двигалась уверенно, но в её походке было что-то преднамеренно неторопливое, как у хищника, подбирающегося к добыче. В отсутствие других коллег её сдержанность смягчалась — Спаратус видел это по тому, как она позволила себе слегка улыбнуться. — Тяжёлый день, советник? — её голос прозвучал мягко, но в нём явно сквозило что-то еще. Он выдохнул, прикрыв глаза на мгновение. — Дипломатия редко даёт повод для лёгких дней. Лили приблизилась, остановившись рядом с его креслом. Спаратус, сидя, почти сравнялся с её ростом. Она казалась такой хрупкой рядом с ним, но её серые глаза искрились уверенностью. Он чувствовал её тепло, ощущал тонкий аромат её кожи. Она наклонилась чуть ближе, и он заметил, как свет скользит по её аккуратно убранным волосам, отбрасывая мягкие блики.       Она потянулась вперёд, кончиками пальцев едва коснулись плеча турианца. Сквозь твёрдую поверхность пластинчатого панциря и ткань привычного камзола он ничего не мог почувствовать, но осознавал её близость, почти осязаемо ощущая тепло её тела. Спаратус даже не вздрогнул, но его взгляд потемнел. Он знал, что Лили не делала ничего, что можно было бы счесть явной провокацией, но сама её близость выводила его из равновесия. — Я заметила, что вы совсем не отдыхаете, — продолжила она, её голос стал тише, почти интимным. — Может, стоит попробовать хоть раз довериться кому-то? Её ладонь скользнула чуть выше по его плечу, двигаясь к месту, где костяной воротник переходил в более мягкую кожу шеи. Спаратус напрягся, его мандибулы едва заметно дрогнули, но он не отстранился. Всё в нём кричало о том, что нужно взять себя в руки, вернуть дистанцию. Но он не мог. Её дыхание было слишком близко, а её прикосновение, пусть даже неощутимое через ткань камзола, заставляло его разум бороться с инстинктами. — Лили… — его голос прозвучал хрипло, предостерегающе, но она не отступила. На её губах появилась лёгкая улыбка, прежде чем она сделала последний, едва заметный шаг вперёд и склонилась ближе. Её губы коснулись его слабоподвижных, но чувствительных губных пластин. Это было нежно, осторожно, но в то же время совершенно намеренно.       Спаратус замер, впиваясь когтями в подлокотники своего кресла. На мгновение в его разуме пронеслись тысячи доводов, почему он должен остановить это. Субординация. Различие рас. Его собственные принципы. Но все они потеряли смысл в тот момент, когда его инстинкты взяли верх. Он протянул руку и привлек девушку за талию к себе ближе. Её тепло, её смелость — всё это опьяняло его сильнее, чем он мог себе признаться.       И он ответил на её поцелуй. Страстно, жадно, с той сдерживаемой силой, что копилась в нём все эти дни. Спаратус понял, что проиграл этой женщине в своей же игре.       Губы Лили были тёплыми, мягкими, и, что самое важное, непреклонными. Она не отступала. Не давала ему ни малейшего шанса вырваться из этой вихревой воронки, куда его же собственные желания тянули сильнее, чем здравый смысл. Спаратус сдался. В какой-то момент все доводы, все внутренние протесты исчезли в огне, разгоревшемся внутри него. Он углубил поцелуй, его пальцы сильнее сжали её талию, ощущая её хрупкость, её человечность, такую чуждую и такую непреодолимо манящую. Это было рискованно. В высшей степени безрассудно. Но он не мог остановиться.       Лили целовала его, не уступая ни в страсти, ни в напоре. Она не просто позволяла ему поддаться своим чувствам — она направляла его. Она знала, чего хочет, и знала, как этого добиться. И Спаратус внезапно осознал: Лили Олсон не была той, кто просто подчиняется обстоятельствам. Нет, она создавала их. Манипулировала ими. Манипулировала им. И он позволял.       Спаратус оторвался от её губ лишь на мгновение, пытаясь выровнять дыхание. Он взглянул в её серые глаза, в которых искрился едва заметный вызов, смешанный с откровенным удовольствием. Он должен был злиться. Должен был возмутиться тем, что эта женщина столь умело пробралась сквозь его барьеры, но вместо этого его охватило восхищение. Лили была… опасной. И он вдруг понял, что это не было случайностью. Возможно, всё, начиная с первого их знакомства, было частью тонкой игры, мастерски выстроенной ею.       Он провёл кончиками когтей по линии её позвоночника, ощущая, как её дыхание на мгновение сбилось, и, чуть склонив голову, произнёс голосом, упавшим до субгармоник: — Вы… крайне коварная женщина, Олсон. Её губы тронула полуулыбка — лёгкая, чуть насмешливая, но, как ему показалось, с оттенком довольства. Она не отрицала. И это, чёрт возьми, нравилось ему ещё больше.