1. общежитие

У Долли не так уж и много вещей: все они помещаются в один чемодан на колесиках и в одну спортивную сумку. Даже такой скромный багаж несет не сам Долли — хрупкий юноша по имени Дилан, — а его небритый, грубоватый товарищ Дерек. От него отчетливо разит алкоголем и дешевыми духами à la «Роковой обольститель» — или нечто подобное: дешевое, безвкусное, но с романтическим флером. Дилан и Дерек вселяются в комнату. Им везет: двух старых друзей селят в одно помещение. Комната в общежитии полупустая, здесь необходимый минимум: две кровати, две тумбочки и два шкафа, два стола, три стула, есть санузел и душ, общие для блока. Унитаз без крышки. Душ без шторки. «Прекрасно, — думает Дилан, — мне придется мыться голышом перед собственным другом». Дерека — ввиду его почти деревенской простоты — это вряд ли как беспокоит, но чувственный юноша Долли (мальчик красивый, польщенный женским вниманием) такое не любит: дорожит наготой собственного тела. — Так, — говорит Долли, — нужно купить шторку для душа. Как минимум. — Есть такое, — кивает Дерек и бросает вещи на пол. — Вообще босяцкое жилище какое-то получается. Даже штор нет. — Их вроде могут выдать. — Ну-у, я порешаю этот вопросик. Обкашляю, братиш. Дилан придирчиво осматривает плиточные швы на наличие плесени — вроде чисто — и говорит: — Давай. Я не хочу мыться перед лицом всего общежития. Меня съедят глазами. Будто студенты — голодные тараканы, или крысы, чьи глаза ненасытны, как недра желудка кашалота. Немного самонадеянно так считать. Но мысль Дилана небезосновательна: его внешность броская, сложная, и легко может найтись дурак, которому нужно удостовериться: что же между ног у Долли? Юноша выглядит как ангел с викторианских рождественских гравюр — и такие существа не поддаются половому диморфизму обычных земных творений. — Оп, ты что, меня стесняешься? — Дерек глумливо, но беззлобно улыбается. — Я всех стесняюсь. — Боже, ты такой недотрога… Тяжело тебе будет в общаге. — Ты прав. Они рыскают по комнате. Здесь обои болезненно-желтого цвета, кафельный плиточный пол, на окнах грязные жалюзи. Кровати с пружинными матрасами. Это хорошо. — Здесь есть два рулона туалетки, — кричит Дерек из санузла. — Аттракцион невиданной щедрости! Скорее всего, потому что они принадлежат соседу. Через стенку, в трехместной комнате, живет рослый китаец в квадратных очках. На английском он говорит неплохо, но с акцентом и подбирая неестественные, неразговорные конструкции: «Я проживаю в этом помещении, через вашу стенку. Душевая комната и туалетная комната совместные для использования. Меня зовут Ван». Кажется, он нелюдимый. Долли распаковывает свои вещи. С собой у него в основном одежда, средства личной гигиены, несколько книг и лекарства от судорог. У Дерека сумки побольше, но он и приносит с собой электрический чайник, электрическую плитку, электробритву и прочие бытовые приборы, все домашние, грязные, засаленные после долгой жизни в сельском городке. То, о чем Дилан не подумал из-за своей натуры белоручки (Долли — человек-цветок: до невозможности красивый, но ужасно бесполезный), Дерек предугадал и предусмотрел дважды, а то и трижды. Как итог, их дружба выстраивается на том, что Дерек — как фигура более сильная — заботится о Долли, а тот просто существует, хлопает глазками, скрашивает досуг. Это ироничное утрирование, но общий конструкт так и выглядит, чего не отрицает даже сам Дилан. — Я видел плакат, — Дерек останавливается посреди комнаты, — в холле. Что в холле распивать спиртное нельзя. Дерек коварно улыбается: — Но про комнаты ведь не сказано, да, бро? У Дерека есть определенные проблемы с алкоголем. В целом, дуэт Дилана и Дерека очень контрастный. Дилан — ломкий юноша с молочно-бледной кожей, грустными голубыми глазами и длинными золотистыми волосами, уложенными в нечто вроде удлиненного до шеи каре. Черты лица у Дилана кукольные, совсем слегка тронутые природной асимметрией. Одевается в классические рубашки, поло, свитера и футболки, из штанов носит почти всегда — выглаженные брюки, коих у него три одинаковые пары. Дерек же человек будто выточенный из дерева: черты лица грубые, косые, с могучим носом и въедливыми глазами. Черные волосы пострижены в подобие маллета, коротко спереди, удлиненно сзади. Носит джинсу, клетчатые рубашки, засаленные майки и футболки. Дереку больше идет работать автомехаником, кем он и был на родине, но отец настоял на высшем образовании, как бы пора уже выбиваться в люди. У Дерека была маленькая страсть к компьютерам и информационным технологиям, поэтому он «худо-бедно» (по его словам) поступил в провинциальный университет, туда же, где Долли собирается учиться филологическим наукам. Это сыграло не последнюю роль. Дерек «хвостиком» пошел за более разумным другом. Так легче. — Хорошо, только не пей слишком часто, — говорит Долли и склоняет голову набок, роняя золото волос на собственное плечо. — Я не люблю запах алкоголя. — Два раза в недельку будет нормально. — И вонь от всяких закусок из харчевен тоже не люблю. — Дилан прищуривается. — Дерек, мексиканская еда пахнет отвратительно, а еще после нее у тебя проблемы с желудком. — Я буду окно открывать. — Лишь бы не простудились. От Дерека начинает отчетливо разить потом. Долли советует ему принять душ. Дерек в это время роется в двух своих баулах, полных всего-всего, что было в его провинции. На пол падает одежда, новые спортивные кроссовки в целлофановом пакете, электробритва, обычные одноразовые станки в упаковке, банка бобов и прочий скарб. — Черт, — говорит Дерек. — Я столько всего взял, но, кажется, ни единого мыла или шампуня. — Ты серьезно забыл базовые средства гигиены? — Да. — Дерек, ты свинья. — Да. Дилан отдает свой шампунь и свой гель для душа — оба с молочной отдушкой, такой нежной, как ягнятина. Дерек не хочет пахнуть молоком, будто младенец, но выбора не остается. Раздевшись, идет принимать водные процедуры в душ без шторки. Долли вежливо отворачивается, раскрывает запылившиеся жалюзи и смотрит наружу, на зеленую лужайку. Раздается журчание воды, звонкие удары капель об эмалированную поверхность. Дилан достает из рюкзака книгу и листает. Когда Дерек выходит из душа в одних трусах, обтираясь полотенцем, то демонстративно захлопывает дверь в ванную и говорит: — Че у нас ума не хватило просто дверь закрыть. Шторки нет, бл. — Да, сглупили мы, — рассеянно соглашается Дилан. Они пробуют изнутри закрыть на ригель вход в санузел. Не получается. Замок сломан. — Круто, — подводит итог Дерек и закидывает полотенец на плечо. — Шторки нет, замок не работает, но дверь на петлях держится и закрывается, уже хорошо. — Мне будет дискомфортно принимать душ и ходить в туалет с незапертой дверью. — Долли, тебе кого бояться? Меня? Да я без стука вообще не зайду туда. Все нормально. — Я все же поговорю с администрацией общежития, попрошу плотников что-то сделать. Долли немного гложет его новая самостоятельная жизнь. Только присутствие Дерека скрашивает ситуацию. Они вдвоем живут в разных городах: Дерек Уэст происходит из маленького населенного пункта на Среднем Западе, места, зажатого между лесов и холмов, куда Дилан приезжал только летом, к своему отцу на ферму. Долли не любит отца. Человек грубый и жестокий, папаша представлял собой инфернального реднека, для которого собственный сын — порождение более тонких материй, многострадальное дитя медицины (спасшей его от смерти) и литературы (спасшей его от одиночества) — был не то чтобы посмешищем — позорищем. «Здесь не смеяться, а плакать нужно» — такова была отцовская позиция. Проходили летние каникулы без особого удовольствия, лишь мимолетные знакомства скрашивали тоскливое пребывание в захолустье, и одним из таких знакомств был Дерек. Сам Долли живет с мамой после развода — на северо-востоке страны, где растет хвоя и расстилаются топкие болота. В городке побольше, но такого же «одноэтажного» типа, что каждый друг друга знает. Общежитие представляет собой огороженную территорию с пропускным пунктом, внутри которой расположены двух- и трехэтажные коттеджи с комнатами блочного типа. Это большое везение, что общага оказывается не огромными многоквартирными домами-блоками, бетонными муравейниками, а комфортным маленьким студенческим городком внутри маленького обычного городка. Видимо, университет может позволить себе такое проживание для своих питомцев. Дилан не слышал, чтобы сюда поступало много абитуриентов. Новый дом оказывается заселен всего на двенадцать человек, считая их троих: Долли, Дерека, китайца Вана. Всего в таких угодьях могут разместиться где-то до сорока или пятидесяти голов. Еще могут зайти в гости, послушать музыку, попить пива — штук двадцать сверху. В общем, с пространством дела обстоят хорошо. На двери висят два стикера: один — белый ягненок с голубой ленточкой на шее, другой — пятнистая собака с глупыми глазками и высунутым язычком. Иллюстрации как в детской книжке. На брюшке каждого животного расположено поле с тремя пустыми строчками. Долли берет маркер и пишет имена на зверюшках: Д О Л Л И Д Е Р Е К На своем барашке Дилан пишет (неосознанно) уменьшительно-ласкательную форму своего имени. Точнее, даже прозвище. Сложное, комплексное прозвище: здесь играет роль и кукольный внешний вид, и принимаемое ранее лекарство от боли, оканчивающееся на «-дол». И даже оказывает влияние определенного рода андрогинность натуры Дилана, когда женское имя подходит как влитое, несмотря на мужской пол и соответствующие (нескрываемые: юноша своих гениталий не стесняется) анатомические подробности. Однако, Долли называют Долли в основном друзья и в основном в неформальной обстановке. В миру и бюрократических кабинетах Дилан это Дилан. Не будут же его учителя называть по кличке? Долли — это еще ладно, имя человеческое, а если бы у него было прозвище по типу «Одноглазый Джо» или «Головорез мексиканского картеля»? Что-то такое, бандитское или кровожадное. В общем, в учебных заведениях лучше оставаться Диланом. Первым делом встает проблема организации быта. Совместного быта. Дома Дилан был бесполезной красотой, будто предмет искусства. Дерек у себя выполнил мелкие поручения, «принеси-подай», ходил за покупками, бегал гонцом по местам, иногда что-то помогал чинить или даже чинил сам, но в области стереотипных «женских» обязанностей становился беспомощен, как слепой щенок: ни адекватно постирать одежду (особенно начисто, до выведения всех потовы́х и пивных пятен на футболке), ни приготовить еду сложнее бутерброда он не мог. Зато умел открывать банки томатного супа лезвием от одноразового станка, а бутылки пива — ключами или об край стола. То есть базовые студенческие навыки уже присутствовали. В общежитии есть прачечная. Это угловая комната первого этажа. В ней находятся четверо стиральных машинок, трое сушилок, а также общие уборные принадлежности (швабры, метелки с редким волосом, моющие средства) и запасы туалетной бумаги в порванном картонной коробке. Дерек по какой-то великой глупости первое время стирает одежду без стирального порошка. После «холостого» ополаскивания холодной водой джинсы и футболки кажутся свежее и будто даже пахнут меньше, но очень быстро оказывается, что пятна такая стирка никакие не выводит. Долли учит своего друга пользоваться жидким гелем для всех видов ткани. И настоятельно просит не надевать одежду, пока она окончательно не высохнет. Кухня тоже находится на первом этаже. Средней величины помещение, отдельно не огороженное стеной от общей комнаты. Две электрической плиты с вытяжкой, холодильник со слегка вогнутой дверцей — видимо, после чьего-то удара. На столе стоят микроволновка и рисоварка. Скорее всего, в этом коттедже проживает много азиатов. Чаще всего готовит Долли. Не то чтобы он изысканный кулинар — просто умеет следовать рецептам и вчитываться в них. Когда Дилан не готовит, то они едят либо полуфабрикаты, либо в какой-нибудь фастфудной. И только в десяти процентах случаев, может, в пятнадцати — за карательную кулинарию берется Дерек. Долли старается не допускать, чтобы такое происходило слишком часто. Крайний (и, к сожалению, не последний) ужин проходит ужасно: вывернутый наизнанку мак-энд-чиз, настолько сырный, что прилипает к стенкам сковородки; причем сыр пахнет, скажем так, — ароматом не первой свежести; и вся эта прекрасная композиция в стилистике фильмов Кроненберга усеяна нарезанной кубиками поджаренной ветчиной «SPAM» (да, той самой, из-за которой появился термин «спам»). В воздухе повисает запах горелых крысиных хвостов и «переспелого» сыра. Долли говорит: — Я не буду это есть. Дерек обижается: — Это сытно и вкусно. И следом — показательно сует вилку в переплетения сырно-макаронных кишок. Пытается вытащить. Вилка застревает, как меч короля Артура в древних легендах. Не сдвигается ни на йоту. Долли говорит, что не будет есть это адское хрючево, — и уходит. На ужин он перебивается просроченным на сутки йогуртом со вкусом пломбира.

*

Сосед Ван отсвечивает редко. Иногда из его комнаты доносится резкий запах специй и лапши — и тогда существование сожителя-китайца ощущается отчетливо, всеми обонятельными рецепторами. Слюнки текут, да, бывает. Душ сначала принимать непривычно. Шторки нет — так и не купили — и лейка зафиксирована в одном положении, как в тюрьме или в армии. Воду приходится настраивать, крутя в немыслимых направлениях два крана, причем холодный почему-то помечен красной точкой, а горячий — синей. Слив легко забивается волосами. В основном черными. С голов Вана и Дерека. Волосы Долли, несмотря на свою длину, оседают меньше: наверно, сказывается мягкая, тонкая структура. Вода жесткая, но терпимо. После своего планомерного ухода — гель для душа, шампунь, кондиционер для волос, бритье — Дилан ощущает себя более-менее человеком, и такая рутина по-своему успокаивает в контрасте с учебным стрессом и неровной, нервной адаптацией в новом коллективе и новом мире. Как моется Дерек, лучше много не рассказывать. Этот «молорик» забегает в душ, плескается как тюлень, возвращается через пару минут, обмотанный полотенцем в области паха, но даже не вытершись, и оставляет после себя маленькие лужицы. Безобразие. Спит Дилан нервно. Кровать мягкая, да, матрас дали хороший, и казенные — казенные? скорее, частные, университетские — одеяла и подушки тоже хороши, не тонкие, не колючие, но постоянный адаптационный стресс и сам факт нахождения в маленьком муравейнике нервируют. Немного помогает лекарства от судорог: у них по совместительству есть седативный эффект, но изредка он дает сбой, какой-то рикошет, и становится только нервнее, бессоннее, хуже. На территории общежития тихо, и если бывает какой-то шум, то это либо сдавленный гул студенческих тусовок в соседних домиках, либо рев машин, либо трель сверчков. Однако, тишина ощущается даже хуже шума, и Дилан спит плохо. Помятый, с кругами под глазами, порой с отечным лицом от принятых перед сном лекарств, студент идет на занятия. С группой у Дилана контакт налаживается не очень. Большинство учащихся — по традиции — женского пола, потому что филология очень привлекательна для девушек. Немногочисленные мальчики это: сноб в пальто, показательно рассуждающий об Аристотеле, Буковски и дорогом виски; забитый ботаник с миловидными чертами, но в уродливых очках, его страсть — это Диккенс, это викторианство, это пар, это стыдливые девственницы в многослойных траурных юбках; и последний, за исключением Долли, — латиноамериканец (черные глаза, острые скулы, смуглая кожа, брекеты) с быстрой речью, очень горячечно глаголющий про Максима Горького. Долли себя особо не проявляет, уронив пару комментариев про то, как ему нравилось читать Набокова в школе. Многочисленное женское племя описывать смысла нет: во время поверхностного общения на семинарах, переменах, совместных вылазках мало кто из них выделился ни в отрицательном, ни в положительном смысле, и единицы интересных представительниц женского пола отпечатываются в сознании юноши и позже, видимо, как-то повлияют на его жизнь. Взгляд Дилана по-своему циничен — потому что он израненный романтик, отчаянно ищущий свою вторую половину и сразу отсекающий тех, кто даже в самых грубых деталях не соединяется с контуром его души. Из этого следует некоторый угловатый снобизм, не особо приятный и отталкивающий, но позволяющий как-то замести собственную чувствительность и ранимость, не допустить, чтобы в его межреберье вновь проникали и дергались чужие пальцы, проверяя, как быстро мальчишка расплачется или проявит неуклюжую попытку агрессии. В школе были опыты неудачных контактов, когда излишняя искренность (на трезвую голову) с людьми разных полов и возрастов приводила лишь к тому, что об эту искренность вытирали ноги, как об старый коврик с надписью «добро пожаловать». В общежитии Долли жалуется Дереку на одногруппников. Тот отвечает: — У нас, наоборот, девочек немного поменьше, но все же процентов на тридцать они группу составляют. Программировать будем учиться. Адекватно программировать, я имею в виду. — Тебе не нужен компьютер для занятий? У нас его в общежитии как бы нет. — Брат, у нас библиотека есть доступная. И аудитории. Если что, технику напрограммировать нового «Марио» я найду. — Ну, хорошо. Сегодня Долли особенно скверно. Он лежит на кровати в одежде, понапрасну мнет свежую белую рубашку, и золотые волосы, чистые, пахнущие молоком и невинностью, разливаются по лицу и забивают рот, как вода. — Дерек, — произносит Дилан, — приготовишь поесть? Что-нибудь простенькое. Это, конечно, рискованный шаг, но уже четыре вечера, а в желудке Долли не было ничего, начиная с девяти вечера прошлого дня. Нужно что-нибудь поесть. Но у них как всегда голяк. Живут, как бабочки, — даже не одним днем, а ближайшими двенадцатью часами. — Брат, тебя плющит? — Что-то настроение плохое очень. Извини. — У тя судорог не будет? Дилан шепчет: «Не должно». Дерек чешет затылок, проводит ладонью по щетинистой щеке, колючей, наверно, — он так редко бреется — и говорит: «Да без вопросов. Вернусь к своему адскому ремеслу». Это та еще лотерея. Но если у самого нет сил, то приходится надеяться на такого разгильдяя. Пока друг занят на кухне, Дилан находит в себе силы встать с постели и переодеться в домашнее — растянутую застиранную белую футболку и черные сатиновые шорты. Сидит перед зеркалом с растерянными глазами. Иногда левый глаз пробивает тик. Новая особенность организма. Удивительным образом Дилан, который с легкостью высиживал все уроки в школе (и с такой же легкостью мог позволить себе их прогулять), теперь не может спокойно отсидеть три-четыре пары в универе и выдыхается, будто марафонец. Здесь очень тоскливо. Если бы не Дерек, было бы только хуже. Сидя перед зеркалом, Долли берет футболку за края и тянет так, что ткань облегает впадину живота и выпирающие ребра. Кажется, красиво. Или пугающе — мальчик мало ест, жертва аноректической худобы. Хрупкий. Дверь распахивается — и на пороге стоит Дерек. На изгибания своего друга перед зеркалом он реагирует буквально никак. — Я тему придумал, — сказал Дерек. — Пожарил яйца с остатками тех рыбных палочек. Запороть такое не получится. — Только если оно не подгорит, пока мы общаемся, — ленивым голосом замечает Долли, стоя на коленках перед зеркалом. — Бл-блин. Дерек стремительно уходит. Ненадолго. Через пару минут возвращается со сковородкой еды: по запаху (вроде) не подгорелой. Впоследствии окажется, что рыбные палочки неравномерно прожарились и остались наполовину холодными. Но Долли уже безразлично. Еда готова — и уже хорошо. Едят двое друзей сразу со сковородки, поставив ее на подставку поверх тумбочки. — Спасибо, — сдавленным голосом говорит Долли. — У меня совсем нет сил готовить. — Да ладно. Ты постоянно нас кормишь. Хорош. Правда: готовит в основном Долли. Однако они условились на том, что Дерек как бездельник покупает базовые продукты. То есть обмен справедливый: один платит за еду, другой ее готовит на двоих. Но казусы случаются. И вот теперь настала очередь Дерека готовить купленные им яйца и рыбные палочки — на двоих. Есть в этом маленьком жесте… некая забота. Долли любит, когда о нем заботятся. Долли не стесняется заставлять людей о нем заботиться, но знает меру и знает, что не всех людей можно заставить. Впрочем, если быть полностью честным, до самого костного мозга, будь возможность — отбросить ложную скромность, броситься навстречу своему эгоцентризму, — то юноша жадно бы пил чужую заботу, как пересахаренную газировку: насытить не может, утолить жажду тоже, зато удовлетворяет гедонистический голод, когда просто сладенько. Приятно, когда сладенько. От действий других людей. Но в таком стыдно даже самому себе признаться: Дилан до сих пор верит, что он человек умеренный, скромный. — Мне понравилось, — немного с жеманной интонацией признается Долли. — У тебя получилось в этот раз. Вкусно. Спасибо за заботу. — Ты временами проговариваешь вещи очень детально. — Я просто стараюсь держать открытым свою карту эмоций для близких мне людей. — Эм-м. — Ну. «Карта эмоций» — это образное выражение. И не очень удачное. Я типа имею в виду, что держу своих близких в курсе того, как у меня состояние меняется. Из хорошего в злое, из злого в нежное и всякое такое. Дерек говорит, что темка странная, но имеет право на жизнь: лучше сказать, что ты зол, чем дать по морде и наглядно доказать это. Дилан с наигранной улыбкой говорит, что порою Дерек до замечательного наблюдательный и сам не осознает это. Дерек жалуется, что у него в зубах застрял кусок рыбной палочки. У Дерека провинциальные кривоватые зубки. Прохладными осенними вечерами Дилану зябко от одиночества. Тело Долли — он уверен — создано, чтобы его обнимать, касаться, нежить, целовать, — но судьба распоряжается иначе. Ночью Дерек говорит, допивая пиво из банки: — Долличк', нам нужно на тусовки ходить. И добавляет, отставляя пустую банку за кровать (в закроватье их уже штук семь): — Пон'майшь… Раздается перезвон упавших банок. Дерек не останавливается: — Мы студенты или как? Только учиться — тоска зеленая. — Не спорю, — отвечает бессонный Долли сиплым голосом. — Что-то будет — зови. Но я никуда без тебя не пойду. Я социофоб. Кажется. Побаиваюсь малознакомого общества. Дерек подпирает голову кулаком, установив локоть на колено, и кидает многозначительный взгляд в окно. Ему определенно стоит сбрить щетину, пока она не стала полноценной бородкой, как у бездомного бродяги. — А ты знаешь, — пьяно выражается Дерек, — я согласен. Идиотов в обществе много. И этого общества стоит бояться. — Ты как всегда прав, Дерек. — Естественно, бро. Что я не скажу — я всегда прав. Технический склад ума. Даже лучше — технико-сельскохозяйственный. — Дерек ненадолго зависает и бормочет: — Помнишь… а ведь изначально папа меня хотел фармацевтом сделать… — Повезло, что ты смог протолкнуть свою точку зрения и поступить на программирование, — механическим тоном отвечает Дилан. Его разум сейчас не совсем находится в диалоге, но и при этом ничем дельным тоже не занят: зависает в пустоте. Звонкой, как тиннитус. — Да, брат. Я… — Дерек зависает. — Я проявил волю. И сделал, что хотел. Не без помощи родни, конечно, но доказывал-то им свое… свое дерьмо я сам. Как мужик. — Красава. Можешь теперь ложиться спать. От тебя воняет пивом. — Не всем пахнуть молоком и печеньем, Долли. Дерек уходит в туалет, а вернувшись, сразу падает на кровать в одежде и мгновенно засыпает. Стоит позавидовать такому режиму сна. Дилан еще полчаса извивается в постели и, наконец, впадает в беспокойный сон. За ночь он трижды просыпается, но положенные восемь часов чистого сна, кажется, получается набрать. С утра Дилан чистит зубы и сплевывает в раковину. Слюна оказывается бело-красного цвета, неравномерно распределенного. Дилан пугается и сплевывает последние остатки слюны. Уже розовой. Ощущая собственное нервное сердцебиение, Долли со страхом приоткрывает собственный рот и разглядывает зубы. У него кровоточат десны.