2. десны

Стоматолог радует: у Долли нет проблем с зубами. Никакого кариеса, единственные две пломбы, одна на левой нижней «восьмерке», другая на правой верхней «тройке», вполне себе на месте. Только с деснами проблемы. «Вполне возможно, — говорит доктор, стягивая резиновые перчатки, — тебе стоит провериться у терапевта и сдать анализы. Здесь либо проблемы с витаминами, либо со стрессом». Дилан соглашается. Как хорошо, что мать оплатила страховку. Еще пара кабинетов. Терапевт. Анализы. Терапевт. Невролог. Почти все свободное от пар время за эту рабочую неделю уходит на посещения докторов. Невролог, как итог, назначает пару витаминов, берет Дилана себе «на карандашик», чтобы курировать по поводу судорог, выписывает свежий рецепт на антиконвульсанты и рекомендует соблюдать режим. У Дилана уже голова гудит, и он слабо выстраивает в голове связь того, как от стоматолога и кровоточащих десен пришел к неврологу и судорожным нервам. — Ну, если у тебя сильный стресс, — говорит невролог, — можешь походить к университетскому психологу или нашему психотерапевту. Мы все понимаем: новое место, новый статус студента, новая жизнь. Адаптация вызывает стресс. Ничего страшного, если тебя покурирует специалист. — У меня мать много на успокоительных лекарствах просидела, — вспоминает Долли. — Не могла уснуть без таблетки. Это он говорит в контексте, что не хотелось бы быть фармакологическим зомби, чьи циркадные ритмы зависят от приема беленьких таблеток утром и голубеньких — ночью. — Это только подтверждает, что у тебя такая наследственность и ты в зоне повышенного риска, — понимает по-своему врач. Дилан решает записаться к университетскому психологу. Небритый дядька, помятый, как бумага, и к тому же с печатью бывшей алкогольной зависимости на лице, — Долли думает, что такому побитому жизнью мужику (и специалисту по человеческой душе, естественно) он довериться может. Главное, не соглашаться выпить с ним виски, когда будет предлагать для «более душевного разговора». Чем-то психолог похож на Дерека. Только тон волос менее темный, ближе к русому. Как обесцвеченный. Кажется, ему можно верить. В общежитии стабильно. Дерек жарит яичницу с беконом и помидорами — и от сковородки воняет поразительно токсично, будто это нагреваются ядерные отходы. За кухонным столом ест неизвестный вьетнамец. Какое-то национальное блюдо с рисом, обилием подливки и кусочками мяса. Оно тоже попахивает — специями. Букет неизвестных ароматов, острых и пряных, которые щекочут слизистые носа, будто бес пальцы в ноздри засунул — уж извините за столь хлесткую и неприятную ассоциацию. Боже, возможно, именно так пахнет ад, не хватает только зловония серы. Долли внезапно догадывается, что общежитие-то — конкретно, этот коттедж — однополое. Прекрасных девочек здесь нет. Они скрываются в другом кукольном домике. За окном собираются тучи. Дилан сидит в комнате, грустный, измотанный врачебными кабинетами, и намазывает ранки на ногах цинковым кремом. Возможно, стоит еще навестить дерматолога. Но ответ очевиден с первых секунд — как и в случае с кровоточащими деснами, проблемы с иммунитетом на фоне стресса и заведомо слабого организма. Черные брюки валяются на краю кровати, смятые и полувывернутые. Одиноко. Даже когда рядом сидит Дерек и ест со сковороды свое адское блюдо — одиноко. Даже когда за стеной раздается ругань арабов или белых реднеков — одиноко. Даже когда сидишь в аудитории и отвечаешь про влияние античной литературы на западную цивилизацию — одиноко. Ненасытная бездна в груди, в которую сунешь руку — и утонешь, не нащупав не то чтобы дна — стен, не нащупав даже стен. Дилан притягивает ноги к коленям. Сейчас он в одних трусах-боксерах и распахнутой белой рубашке, которую всегда надевает, когда выходит в люди. В общежитии он все же ходит в растянутых футболках, обычно до бедра ему, наподобие короткого платьица. Даже нет какой-то страсти, влечения, желание кем-то обладать — и прилагающихся реакций мужского организма. Отсутствие похоти к образу какой-либо девушки только усугубляет внутреннюю пустоту, насыщает скуку. И как-то стирает телесность — до состояние куклы. Будто ты живешь на вечных микродозах анестетика. Пропадает аппетит. Пропадает либидо. В мозге извиваются черви, притворяющиеся твоими собственными мыслями. Осторожно ладонью Дилан проводит вдоль своих ног и как-то превратно удивляется, что у него есть тело. «Ножки, бедные мои ножки, — думает Долли. — Я был подобно маленькому-маленькому человеку, съел пирожное — то самое, которое ”съешь меня!”, — и вырос настолько большим, что теперь не ощущаю своего тела». Следуя за этими мыслями, как за белым кроликом, Дилан засыпает на кровати.

*

Дилан просыпает пары. Все четыре. Этот сладкий сон продлился часов двенадцать минимум. Ненормальное явление. Пробуждается Дилан от шума: Дерек корпит над столом, пишет конспекты и решает задачи с таким целеустремленным видом, что пот на лбу проявляется. И его локоть случайно сбивает кружку с каким-то напитком. Раздается тяжелый запах кофе. Слава Богу — это не алкоголь. Кофейная лужа растекается по полу, как рвота. Осколки белой кружки как кости. — Уберешь, — без лишних слов говорит Дилан. — Уберу, — кивает Дерек и уходит за тряпкой. Это его единственная кружка. Часы показывают: уже поздно. Все пары прошли. Ты пропустил их как отвязный прогульщик, бестолочь и бездельник. Долли кладет руку на лицо и вздыхает. Ему хотелось как минимум первый месяц отходить нормально, без прогулов. Даже в больницы он ходил, когда учебы не было. Дерек, шепчет Долли. Я прогулял пары. — Ну, и? Скажи честно: меня накажут? Надо писать объяснительные? — Всем похер, братишка. Объяснительные. — Брателло, братанчик. Бро. Броукколи. Хоуми. На каждую пропущенную пару — по объяснительной? Четыре объяснительные? — Угомонись, Долли. Что ж ты такой правильный. Да всем плевать. Один раз не… не считается. Долли надевает брюки. В груди пустота, в голове звенит. Сердце из бумаги, и оно скомкано, как неудачное стихотворение, и бьется рвано — полное уродство. Два миллиграмма лекарства от судорог — доктор прописал один миллиграмм утром и один вечером, но за пропущенный прием Дилан решает наградить себя двойной дозировкой, будто двойной шарик мороженого. — Знаешь. — Дерек разворачивает стул и садится задом-наперед, облокотившись о его спинку. — Я познакомился с одним хорошим человеком. — Мне это уже не нравится. — Толковый мужик. Вице-президент или че-то такое нашего спортивного комитета. Второй человек по важности. Плюс, кажется, из семьи небедной. Я ему понравился. И ты ему, видимо, тоже. Заочно. Я хорошие вещи про тебя ему рассказал. — И что от меня требуется? — Просто сгоняем на одно мероприятие развлекательное и все. С людьми увидимся. И с ним поболтаем заодно. Дилан отпивает воды из пластиковой бутылки и склоняет голову. Грязное золото волос (нужно пойти в душ, срочно) падает на острое плечо. — Это обязательно? — спрашивает Долли. — Я говорю, что да. Дерек впивается взглядом своих черных, как опал, глаз. Бесстыдник. Пьяный блеск на радужке. Черти пляшут в зеркале. Сам как получерт: небритый, немытый, с беспорядочным маллетом как у последнего колхозника: семь бутылок пива в животе, трое пулевых в ноге. Вроде со Среднего запада, а колорит как у обитателя южных земель. Не хватает конфедератского флага на груди (будь то футболка или майка) и показного расизма по отношению ко всему не-белому. Мелкий бес. И Долличка ведь совсем ангелочек. Только гениталии и либидо отделяют его от полностью ангельской сущности. Но не то чтобы он страдает от собственных эрекций и собственных желаний. Это по-своему прекрасно и притягательно — что они такие разные. Дилану нравится немытый бесенок Дерек. Разбавляет скучное жизнепроживание. Пусть и пованивает иногда по́том, или дешевыми духами, или сигаретами, или своей адской кулинарией и алкоголем. Они вдвоем как герои детского мультика про дружбу ангелочка и чертенка. — Я пойду только с тобой, — говорит Долли, — и уйду в любой момент, когда захочу. — Да без базара. Это нормальное поведение любого человека. Если вечеринка тухлая, то надо ливать. — Сборище незнакомых людей. Пьяных. Иногда не только от алкоголя. Отвратительно. — Я отвратительный король. Мне самое то. — Отвратительному королю маллет к лицу. Дерек открывает форточку и закуривает. Курит прямо над конспектами. Под рукой стоит пепельница — пустая консервная банка из-под томатного супа. Дилан уходит на кухню, разогревает полуфабрикатные наггетсы, приходит в комнату и ест из контейнера. «Кепчук бы взял или совус чыли», — говорит Дерек. «Лишние калории», — отвечает Дилан. Еще в соусах сахарозы много. За ее потреблением нужно следить. Глюкоза может пырнуть организм не хуже рака. — Тебе поменьше в больницах надо бывать, брат. Жизнь — не стерильная штука. — Я бы сказал, не райская, — с ироничной усмешкой соглашается Дилан. За последние пару дней он совсем перестал за собой следить, и теперь подбородок и надгубную зону усеивают щетинки. Считай — копия покойного Курта Кобейна. Бери ружье и… лучше не брать, впрочем. Дурацкие мысли. Вообще Долли противна растительность на теле везде, кроме головы и бровей: он не видит себя с ней, и щетина как-то гадко перекликается с природным несовершенством тела, его физиологическим естеством, вроде расширенных пор, прыщей, стоматита. Дилан рассуждает подобно главному герою романа «Наоборот», пресыщенному декаденту рубежа веков. Если бы Дилан мог, то стал бы гладкой, изысканной куклой, или совершенным ангелочком, оставив от былого человеческого естества — разве что способность к восприятию вкусов, потому что ванильный пломбир и панкейки с шоколадом — это то, ради чего стоит оставить гастрономическое восприятие. Анатомия Кена, где промежность становится гладью, — с одной стороны, желанное освобождение от клетки телесности; с другой стороны, потеря последних половых признаков превращает в андрогинного фантома, и общество тебя не видит, не воспринимает мужчиной. Дилан обычно падок на удовольствия плоти: не то чтобы он проявляет много инициативы, но когда какая-то женщина, говоря вульгарным языком, «берет» его, то Долли ощущает, помимо эротической стимуляции, какое-то чувство нужности, реальности, чувство того, что его признают как мальчика; однако, в отличие от сверстников, идеей секса Дилан не то чтобы одержим: сама физиология процесса и результат кажутся ему скучными. Мужской оргазм чуть приятнее того момента, когда после долгих мучений, вздыханий, сморканий, судорог, ты, наконец, чихаешь и насыщаешься этим облегчением. В комнате воняет сигаретами, кофе и чем-то неопределенным, общажным. Может, запах специй от соседа-китайца. Долли идет в душ и наступает в кофейную лужу. «Дерек, урод, приберись уже, наконец!» — не выдерживает Дилан. Испугавшись повышенного тона (обычно голос Долли не достигает такого громкого диапазона), Дерек тушит сигарету, кивает — «сейчас-сейчас!» — и тряпкой (старой футболкой) трет линолеум. В душе, стоя на коленях под струей воды, Дилан залезает пальцами под губы и касается десен. На подушечках остается кровь. Проклятье.

*

Психолог сидит в своем мягком кресле и взирает отстраненным взглядом, будто приняв немного диссоциативов-анестетиков. Долли сидит на пластиковом стуле. В кабинете пронзительно-яркое освещение, белое, как блики от свежего снега. Здесь холодно. Во всех смыслах. Когда психолог шевелится, его кресло скрипит. Однако шевелится он нечасто. — Давай, Дилан. Рассказывай. Что тебя беспокоит? Дилан ощущает себя дураком. Последним идиотом. Быть откровенным перед незнакомцем — это тяжело. Если бы не принятые противосудорожные, которые влияют на нервную систему и дают благостную седацию, — было бы вообще тяжело. Бесконечный белый шум нейронов душит хуже удавки. Мысли бесполезны. — Я чувствую себя подавлено. — Почему? Хороший вопрос. Охрененный, сказал бы Дерек. — Я… я в новом месте и… — Дилан отводит взгляд. — Скорее всего, ключевое слово — «одиноко». До отвратительного одиноко. Брошен, как ненужный котенок на сельской обочине. Выживай. Крутись. Жизнь — игра. Будь игроком. Играй. Лги. Адаптируйся. Только душа Долли, чувствительная и трепетная дрянь, не может гнуться и изменяться, как оборотень, и мимикрия травит хуже мышьяка. Как же искоренить наивное, ягнячье желание быть принятым таким, какой ты есть — нелепый хромающий агнец, бодающий человечью руку в поисках внимания и ласки? Уязвимый фаунлет в кружеве тумана. Конечно, Дилан не говорит это вслух. Лишь думает. — И как ты планируешь решать эту проблему? — спрашивает психолог. — Искать друзей. — У тебя получается? — Я вообще приехал сюда с другом… и он уже нашел людей… новых людей, с которыми я мог бы подружиться. — Долли замолкает. — Я живу в общежитии. С другом. Он бытовой инвалид, но старается заботиться обо мне. Посильно. Мне мама регулярно звонит. То есть… я же… не брошен. Но почему мне одиноко? — Почему тебе одиноко? Черт, а ты хорош, думает Дилан. — Я не знаю. — Мне кажется, ты знаешь. Просто не хочешь признать. Поразмышляй. Что тебе не хватает в твоей повседневной жизни? Долли нервозно трясет ножкой. Голова почему-то начинает зудеть, притом что проблем с перхотью у него нет. Мозг порождает плотоядную мысль: потому что я чмо. Мне одиноко, потому что я ничтожество. Уродство с высушенным сердцем, размером с ягоду малины. — Может, мне не хватает… — Долли стопорится. Даже стыдно как-то. — Любви? Нежности? — И слово «нежности» он произносит как-то смято, сбито, отчего оно звучит как «ньешности»: вроде мило, а вроде неловко. Дилан надеется, что психолог доволен собой. Будто щипцами, тот вытащил из груди мальчишки самое нежное филе, вырвал с жилами, пролив немало крови. Несмотря на свое исключительно сопливо-чувственное естество, Долли тяжело вслух признавать, что ему хочется любви. — Во-от. — Психолог криво улыбается, отчего получается пиратская ухмылка. — Будем это как-то преодолевать. Тебе кто-то нравится? — Нет. Во мне пусто, как… Нужное сравнение не подворачивается под язык. Как в контейнере? как в банке? как в… — Ничего, найдется. В университете это легко решается. — Психолог кидает взгляд на часы — маленькая коробочка на столе, спрятанная среди кип бумаг и разбросанной канцелярии. — У тебя еще двадцать минут. Что расскажешь? — У меня десны кровоточат. — Это к стоматологу. Дилану кажется, что он неизлечимо болен и этот мир держит его в себе исключительно как кисту. Милая, ангелоподобная, по текстуре похожая на суфле — киста. Оставайся до тех пор, пока не надоешь и тебя не вырежут. Двадцать минут. На микро-часах усы, как на лице психолога.