Часть 1

      Иво налёг плечом на створу конюшенных ворот, что появились из расчерченного призрачными пунктирами ничего, и, упираясь ногами, медленно-медленно отворил. Из светлой вертикали потянуло прохладой раннего мартовского утра, свистом синиц и добрячков и запахом весенней земли.       Иво, мальчик-сталкер святого отца Клирхэда, раскрыл воротину до конца, так что можно было вывести палефруа и, не пригибая голов, выехать самим.       — Ну ты даёшь, — минуя его, весело одобрил один из конунгов.       Иво бледно улыбнулся. Да и то только потому, что оставить похвалу движущейся мимо на аллюрном палефруа махины конунга без внимания было бы себе дороже. Не то чтобы близнецы Милднайты показали себя с плохой стороны, пока Иво вёл их по маршруту через нигде и ничто. Нет, но только слепой и глухой одновременно не знал, для чего их нанял святой отец и кого рассчитывал с их помощью получить. Было точно известно, что конунги Милднайты привозили святому отцу волшебниц даже из Яблоневого края. Причём не сразу, а одну за другой. Именно дважды сунулись в логово «дщерей сатаны», как говорил святой отец, и дважды вышли оттуда живыми. Это понятно, что тощий белобрысый сталкер святого отца Клирхэда ни на что конунгам Милднайтам не сдался, раз тот же святой отец держит его при себе и одобряет уникальное умение, объясняя его дар провидением божьим, а не от лукавого. Это понятно. Хотя всё равно на рожон лучше было не лезть, поэтому Иво улыбнулся.       Второй Милднайт выехал на свет. И прекрасно, что молча. Разве что прошёл взглядом вокруг, ориентируясь, и по Иво.       И пока оба, чуть щурясь от напоённого ягодным, алым светом встающего солнца, осматривались и прислушивались, две палефруа, склонив к земле прекрасные морды и подметая перламутровыми гривами сырую землю, собирали губами короткий, но уже яркий мятлик.       Насмотревшись и несколько раз глубоко вдохнув мягкий весенний воздух, Милднайты повернули к Иво головы.       Кто из них кто, Иво не различал: оба были здоровыми, высоченными, бородатыми и светловолосыми. У обоих были, теперь свёрнутые и уложенные, тяжёлые зимние плащи из медвежьих шкур. Каждый носил у седла боевой топор с сияющими до рези в глазах лезвиями, за спинами по тяжеленному двуручному мечу, которым кому иному не удалось бы даже взмахнуть, и по полутораручному «бастарду», вероятно, для быстрых и скорых расправ. Ни тот ни другой не прибегали к серьёзной защите, чему были обоснованные причины: от магии не спасал никакой доспех, а дурака, кто рискнул бы сунуться к Милднайтам по собственной удали (ну или дури), надо было ещё поискать.       «Скорее, что второе», — решил Иво, разглядывая кованые мелкими кольцами пиксаны по плечам и груди близнецов, единственное, на первый взгляд, что было защищено сталью. Он распознал по литой неподвижности, что серые дублеты укреплены: между подкладкой и лицевой стороной тоже пряталась сталь и наверняка у подмышек были вшиты рондели. Последними были наручи, но не полностью выкованные, а пластинчатые и нашитые на кожаное полотно. Иво удивился, не видя ни у одного из Милднайтов лука и стрел, потому что такие наручи носили лучники, чтобы не давать оборванным тетивам резать предплечья.       Иво слышал, что Милднайты родом из Белоземья, за что говорили всё те же топоры, отсутствие в любых формах и изображениях крестов на одежде и сапоги. Местная придворная знать помешалась на остроносых, иногда до абсурда длинных пуленах. И модное поветрие стало захватывать не то что светское общество и люд полусвета, но и повседневную одежду крестоносцев святого отца. А со временем в угоду моде сдались и стальные сабатоны.       Да, у конунгов были обычные (это если не брать во внимание размер) тупоносые сапоги с подошвой из воловьей кожи и подогнанные для удобства к икрам несколькими парами ремней.       Иво бы, может, и научился Милднайтов различать, носи те хоть что из украшений, отличающих одного от другого, или будь у кого отличный оттенок в странных фиолетовых глазах. Ну или представься они лично ему. Но ничего же такого не было…       — Ты приводил крестоносцев святого отца сюда же?       — Нет, — быстро ответил Иво. — Гораздо ближе: к торфяным болотам.       Милднайты переглянулись. Конечно слышали эту историю от святого отца. Тому пришлось сказать, почему его отряд не смог вернуться с добычей и почему посылать своих людей на ловлю болотных ведьм он больше не хотел.       Иво сам видел выеденные изнутри, словно страшные ковшики, полые, зеленеющие рыцарские спины. Десять выгрызенных мавками и измазанных тиной «ковшей». Ведь это он водил в торфяники первый отряд, второй, а теперь и Милднайтов. Никто другой не мог. Место было запрятано так, что о нём слышали, из него в Трэксан могли ходить местные, в него могли попадать бродяги и любой, в ловле ведьм не заинтересованный. А вот церковники попасть не могли ни в какую. Болотные ведьмы отводили глаза так, что все напрасно посылаемые отряды святого отца Клирхэда, отправляясь в верно указанном направлении, рано или поздно оказывались перед конгрегацией Милости божьей.       Только Иво смог сдвинуть блуждания с ведьминого круга, добившись отличного от предыдущих результата: первую десятку рыцарей съели, вторая десятка смогла их собрать и упокоить, а теперь он привёл аж двух ведьмоловов, у которых к враждебной магии был стойкий иммунитет. Так что успех мог наконец-то прийти к святому отцу.       Было решено действовать иначе. И Иво выбрал иное место для входа: не торфяники у «Ведьминой купели», а окраину отстоящей деревни, чтобы была возможность сориентироваться, изучить настроения местных и подобраться к ведьмам грамотно, а не с наскока.       — Как ты это делаешь? — спросил один, разворачивая палефруа мордой ко всё ещё стоящему у створы конюшенных ворот и держащемуся за дверное кольцо Иво. — Ходить туда, не знаю куда, показывать то, не знаю что?       Иво ответил честно:       — Просто могу. Святой отец говорит, что это от бога.       Конунги Милднайты снова коротко переглянулись.       — Через три дня жди тут же в это же время. Не успеем, жди день за днём после. Понял?       Иво кивнул. И видя, как оба, развернув лошадей, двинули по тракту, закрывая, потянул створу на себя.

***

      — А воротца-то пропали, — обернувшись любопытства ради, заметил Никки.       Элек повёл плечом и едва-едва улыбнулся.       С тракта было слышно птиц: заливались громко и беспечно, словно не они пережили зиму, которую местные считали одной из суровейших. Не Милднайты. Они привыкли к зимам, что тянулись по полгода, коротким вёснам, за которые нужно было успеть народиться всякому зверью, к сдержанным сине-зелёным летам, которым нужно было взрастить столько, чтобы хватило на те самые полугодичные зимы, и к полыхающим осеням, в которые трудились из последних сил, иначе зимы обещались быть не только долгими, но и беспощадными.       Чудоземье для Элека и Никки было чудным уже потому, что для них здесь зимы и не было. Так, снежная поздняя осень.       По обочинам шёл лес. Деревья только-только отворяли почки, а у корней густыми полотнами белели поляны анемонов. Мягкий белоснежный оттенок перекрывали полыньи фиолетовых северных орхидей. Вдоль обочин утоптанного и укатанного тракта, а в канавах и совсем густо, вовсю цвели жёлтенькие ранневесенние астры. На холмах, прогретых и просушенных солнцем, словно пролитые из ведра, голубыми, лиловыми, полосатыми и оранжевыми лужами росли крокусы. И все эти цветы гудели тяжёлым и мелодичным шмелиным гулом.       Небо было незамутнённым и голубым, и солнце светлым. Запахи цветов, оттаявших ветвей, наполненной снеговыми водами земли, кроличьих и волчьих выводков, новых и обживаемых заново старых птичьих гнёзд брали в оборот так, что не то чтобы голова кружилась, но мысли уж точно становились лёгкими.       — Ты чувствуешь?       Элек кивнул. Да, он чувствовал. И Никки спрашивал уже не о запахах и тепле мартовского солнца. Он говорил о магии. А её вокруг было дочерта. Причём такой, которую на дух не переносил святой отец Клирхэд, потому что именно такая была ему особо ненавистна. И ненавидел он её как раз потому, что был тем, кто пришёл со своей верой в умершего бога и пытался навесить её на веру в богов здесь живущих. Подмять под свою, приспособить, порядком придушить (ведь из памяти людей такую до конца не вытравить) и использовать.       Никки и Элеку, по большому счёту, было плевать на притязания святого отца. Сами они верили в северных богов, а их здесь как раз никто не трогал. Никки и Элек зарабатывали деньги. Северные боги наградили их всем кроме этих самых денег: знатным именем, родичами, общественным положением, физическими статью, мощью и молодецкой удалью. Но вот только родились Элек и Никки уже от третьей жены конунга Фрэйя Милднайта. И ладно бы первыми мальчиками. Нет, шестым и седьмым. А это напрочь лишило их всех чаяний достичь положения и богатства отца. Наследство не светило ни одному из близнецов.       Впрочем, Элек и Никки были благодарны северным богам в любом случае. Ни один из девяти их братьев и ни одна из четырёх сестёр и близко не были одарены тем, что перепало близнецам, рождённым от третьей жены конунга Фрэйя Милднайта Нетты. Слуги шептались по углам, что Нетта, будучи на сносях, каждый день творила требы Одноокому богу и наполовину мёртвой богине, потому и мальчишки её родились такими; но узнать, так ли всё было на самом деле, Элек и Никки не могли: Нетта умерла, едва успев разрешиться Никки.       В Трэксане магия тоже была, но в воздухе не витала. Значило это одно: здесь жили те, кто не просто помнил прежних богов, но и с ними работал.       — Как он сказал… — цокнул Никки. — «Ничего из ряда вон, просто две улизнувшие от гнева божьего поганки?»       — Именно, — Элек отстранил ладонью сбившегося с пути шмеля.       — Но шарашит-то здесь будь здоров.       — Не то слово. Не ровён час, покроемся мерцающей пылью, что мелочь, живущая в холмах.       — Тогда это не «поганки», — насторожился Никки.       Через четверть часа проехали свороток на виднеющийся за осинником хутор, от которого шла гружёная глиняной посудой подвода. Мужик, держащий вожжи, смотрел на Милднайтов не отрываясь, а сидящая рядом женщина из-под сложенной козырьком ладони.       Пришлось чуть придержать лошадей, чтобы шли медленнее, а телега успела догнать. Когда это случилось, Никки и Элек получили, что ожидали: на них пялились, но вблизи не так открыто. Лица у крестьян были хмурыми и насторожёнными: не нравились топоры и мечи.       Когда телега проехала вперёд, Элек спросил:       — Думаешь, сойдём за головорезов с дороги?       — Если для местных это самое страшное.       Хуторские и усадебные своротки пошли чаще, и из каждого выезжала телега-другая с каким-то добром: белёными и серыми холстами, набитыми несушками, жёлтыми цыплятами или чёрными краснобородыми индюками клетями. Подводы с бочками, от которых ветром несло запах просоленных огурцов, укропа или квашеной капусты, и подводы с оставленным на продажу прошлогодним вареньем; с железным ломом, который собрали и везли в кузницу на перековку, с заливающимися, что сиплые колокольчики, поросятами и белоснежными гусями; с высокими, полными яблок корзинами и с мешками посевного картофеля.       И все на этих телегах, поравнявшись с Милднайтами, смотрели так же, как встреченные первыми горшечник и его жена. Но поскольку тракт уже был не пустым, а скрипел, кряхтел, перелаивался и гоготал, мужик с копёшкой перезимовавшего сена и с девочкой лет десяти на верхушке для груза набрался смелости и спросил:       — Вы, милорды, куда путь держите? На ярмарку?       Никки миролюбиво кивнул:       — В ближайший трактир с постоялым двором. Знаешь такой?       — Ну да. У нас два только и есть. Если с этого края тракта едете, то «Гусь и печёнка», если с того края на Старую площадь идёте, то «Цыплячья душа».       — «Гусь и печёнка», — протянул Элек.       — Ну, прямо на въезде к площади, не пропустите, — мужик хлопнул лошадь вожжой с одного бока, поскольку та стала забирать и потянулась мордой к одной из перламутровых палефруа. — Ну а после трактира вы куда и зачем?       Элек и Никки знали, что чем меньше село, деревня или городок, тем больше любопытство местных. И какие ответы им ни подавай, до конца поверить тем, идя на поводу у подозрительности и неизбалованного событиями воображения, ни один из уважающих себя крестьян заставить не мог.       Элек и Никки не договаривались скрытничать. Особой нужды держать в тайне цель визита не было.       — В «Ведьмину купель».       Девочка на копне пискнула, схватившись за щеку.       Мужик мгновенно потемнел:       — К ведьмам, стало быть?       — Стало быть, — ответил Элек, но от мужика не отвернулся. — Дорогу знаешь?       — Нет. И знать не хочу, — огрызнулся мужик.       — Что так?       — Ну уж и стыдно спрашивать, милорд. И не скажу вам, потому как дочка у меня позади сидит. Но ведьма — она ведьма и есть. Проклятое у нас место. Только если вы туда собрались, чтобы каждую гадину придушить, тогда мы за вас помолимся. Это можно.       Элек и Никки чуть увели палефруа в сторону, потому что мужик стеганул лошадёнку и, обогнав, заспешил, но крестное знамение, которым осенила себя девочка на копёшке, увидели и «слава господу Христу милосердному…» услышали.       

***

      «Гусь и печёнка» в самом деле был заметным постоялым двором. В два крепких этажа, с нависающей над вторым мансардой, окно в которой было распахнутым — сквозняком трепало край лёгкой занавеси и слышался весёлый женский смех. По двору ходили рябые куры, чёрный петух, гусак и четверо гусынь. Одна из которых с выводком покрытых солнечным пухом черноносых гусят. Мимо подъехавших конунгов прошёл юноша с охапкой весенней крапивы, из-за которой ему приходилось идти чуть боком и вытянув шею, чтобы видеть, куда ступает. Из-за таверны слышались поросячьи визг и хрюканье. И не нужно было быть семи пядей, чтобы догадаться, кому несли крапиву.       Двор был чистым, выметенным, а вдоль узкой, но выбеленной террасы даже стояли ящики с уже зацветающими цикламенами. У лестницы в несколько ступенек свернулась клубком кудлатая, в прошлогодних репьях, собака, что лежала с мордой на лапах и меланхолично смотрела за Милднайтами. Однако рычать не пробовала.       В углу, где была сложена поленница, стоял здоровый чурбак, на котором невысокий, но широкий трактирщик, замахиваясь, колол дрова. Впрочем, мешки с нарезанным торфом стояли тут же. От разлетающихся из-под топора поленьев стояли ритмичные треск и грохот.       Никки въехал первым, спешился у коновязи, махнул прекратившему колку трактирщику.       — Доброе утречко, милорды, — в улыбке, чувствующей денежных и условно порядочных гостей, расплылся тот.       — Доброе, сударь. Одну комнату и хороший обед на завтрак.       — Если хотите хороший, то подождите с час: будет печёный с пылу с жару гусь. А не хотите ждать, так печёный гусь будет вчерашним, — трактирщик вытер ладони о фартук и остановился в ожидании.       — Оба.       — Замечательно. Вы, милорд, проходите в таверну. Только сморите под ноги: хозяйка моя пол моет — скользко, не приведи господь. Чай, не ушибитесь ненароком, — трактирщик воткнул топор в чурбак, проверил, крепко ли засело лезвие, и осторожно, предупреждая нежелательные метания, двинулся наперерез гусыне.       В окне мансарды стало тихо, только белая кисея продолжала показываться краем на ветру.       — Я пойду и заплачу, — Никки обернулся, — ты займись лошадьми.       Элек кивнул и тоже спешился.       По дороге в «Гуся и печёнку», видя вереницу хуторских возов, Элек спросил, не кажется ли Никки, что сейчас, в самое голодное время года, когда из погребов, сушилен и закромов за зиму вынуто всё и осталось зерна и семян только на посев, то, что они видят, очень неожиданно. Никки посмотрел, подумал и предположил, что местная земля и вправду в союзе с языческими богами. Элек не стал развивать тему, но до сих пор думал о несоответствии щедрости земли и явного благополучия местных и той аскетичной набожности и враждебности к ведьмам, что проявили крестьянин и его дочка. Или они живут, не соображая, кому обязаны процветанием, или они…       — Ах ты ж чёрная гадина! — рёв Никки был полон бешенства и досады. Тут же из раскрытой настежь двери от крепкого пинка выкатилась, поливая грязной водой белёные доски веранды и цикламены, кадка.       И тут же Элек, снимавший чересседельные сумки, почувствовал, как в шею, минуя позвонки, но пробивая мышцы насквозь, шлёпнул выпущенный арбалетный болт. Элек в ярости развернулся, чтобы видеть. И он всё увидел. Нет. Сначала он услышал, как в трактире грохнулся о пол Никки и облегчённо вскрикнула женщина. Потом увидел того самого парня, что встретился им с ворохом жгучей весенней крапивы, и опускающийся в его вытянутой руке арбалет. А самой последней, на ком замер взгляд Элека Милднайта, была она: пять футов роста, густая, через плечо, истрепавшаяся коса, вздёрнутый нос и розовый, как созревающая клубника, свет в когтистой ладони.       Элека мутило, но он собирался поднять руки, чтобы ухватиться за древко болта — сломать и вырвать. Впрочем, ничего из желаемого сделать не смог.       — Ну давай же становись на колени, — мягко и с препоганой улыбкой сказала она, — позволь мне причинить тебе благо.       И Элек встал. Хорошо, парализованные ноги опустили Элека Милднайта на тот самый чисто выметенный двор, который не так давно он и Никки одобрили.       Если бы Элек мог теперь думать, он бы завершил мысль, что почти что его озарила. Да, или они притворялись. В набожности.