Часть 11

Лето 2020

Йеджи глубоко вздыхает. Ёбанный локдаун. Сначала она обрадовалась. Новость об отмене концертов пришла поздно вечером и казалась настоящим подарком перед выходными. Йеджи наконец выдохнула: можно было не притворяться, что ей жаль, ведь теперь им говорили сидеть в общаге. Можно было не думать о следующем чарте, о хейтерах, о том, достаточно ли правильно она улыбнулась на последнем фансайне. Можно просто… ничего. В последние дни Йеджи думала, что взорвётся: уж слишком невыносимо было только мельком смотреть на выступления Хёнджина, видеть его в коридорах компании, сталкиваться и проходить мимо, будто между ними даже дружбы никогда не было. Это разочаровывало. «Сама установила правила. Почему ты не хочешь, чтобы он им следовал?» — шептала тварь, и Йеджи отмахивалась от неё, в который раз игнорируя. Она не отменит сделку, она ни за что не признает, что та была ошибкой. Нет, нет и ещё раз нет. Это должен сделать Хёнджин: из злости, из усталости, из чего угодно, ведь это он жертва. Когда его чувства угаснут, он разорвёт сделку, и Йеджи ничего не будет делать. Ей останется только вспоминать те разы, когда она была с ним. Подобными размышлениями она жонглировала буквально каждый день в любое свободное время. Первая неделя прошла в блаженном ничегонеделании, Йеджи отвлекалась и словно впала в дрёму. Она спала по десять часов, ела рамён, не считая калорий, смотрела дорамы, не запоминая сюжета. Ей казалось, что тело наконец отпускает — мышцы, зажатые в узел, расслабляются. А мозг плавится: больше не было суматошных мыслей, не было Хёнджина перед глазами. Девушка с радостью залипала на китайских актёров, 2D-персонажах или образах, описываемых в новеллах. На второй неделе она начала вести дневник. Бросила на третий день. Писать было нечего. Каждый день походил на предыдущий: стены общежития, окно, за которым пустел Сеул, разговоры ни о чём, очередная дорама про любовь. Она думала: «Выходные» — и сама не заметила, как это слово превратилось в «пустота». Кроме китайских сюжетов в голову стали пробираться иные мысли, те, что она гнала от себя. На третьей неделе пришло осознание: она не умеет отдыхать. Всю свою жизнь она к чему-то стремилась: к дебюту, к следующему релизу, к следующей строчке в чартах. А теперь она начала задыхаться в стоячей воде. Дорамы больше не радовали, поиски того, что можно было бы посмотреть, занимали практически всё её время. Читать романы было откровенно лень — ничто не удовлетворяло её вкусы. Дни пролетали за просмотрами тик-токов и рилсов. Лайфхаки по макияжу, простые рецепты, мемы с котиками и эдиты с ITZY. Она даже смотрела фанатские ролики про себя и кого-то из участниц. Всё это плавило мозг и неимоверно бесило, что отнимало по несколько часов. Единственный проблеск чего-то стоящего — компания выделила им два часа в день на тренировки. Два часа — это было просто смешно. Йеджи выкладывалась до дрожи в коленях, пытаясь за два часа выжать из себя всё, что копилось за двадцать два часа бездействия и тупых листаний ленты. Рюджин смотрела на неё с тревогой. Черён качала головой. Но никто не говорил ни слова, потому что сами чувствовали то же самое. Это была пытка. В общаге было тесно: пять человек, запертых в четырёх стенах без права выхода. Все были на нервах. Они сходили с ума. Сначала это было похоже на затянувшуюся пижамную вечеринку: дурацкие игры, совместное приготовление ужина, сплетни до полуночи. А потом скрип зубов. Юна плакала, потому что не могла поехать к родителям. Сначала были заметны только красные глаза, потому что она делала это уединенно, потом ревела в подушку не стесняясь. Лиа замкнулась. Надевала наушники и уходила в себя. Иногда Йеджи казалось, что она вообще не дышит — просто сидит, уставившись в стену. О чём она думала? Йеджи не спрашивала. Это было бы вторжением. Лиа имела право на свою тишину. Черён пыталась быть дипломатом. Всегда. Это бесило Йеджи больше всего. Потому что Черён с её «давай поговорим», «я тебя понимаю», «это пройдёт» — она делала всё правильно. А Йеджи хотелось орать: «Ничего не пройдёт! Мы заперты здесь хрен знает насколько! Прекрати быть такой понимающей!» Но она не орала. Она улыбалась. Спокойно. По-лидерски. Рюджин — единственная, кто вела себя честно. Она огрызалась, когда кто-то слишком громко дышал, когда кто-то не помыл за собой посуду, когда кто-то занял ванную на пять минут дольше положенного. Она орала. И Йеджи была ей благодарна за это. Потому что Рюджин делала то, что сама Йеджи не могла себе позволить. Сама Йеджи держала лицо. Ведь она должна быть лидером, опорой, примером для подражания. Нельзя было показывать, что она трещит по швам. У неё начался зуд под черепом. Мысли, которые она поначалу глушила с превосходным успехом, стали вылезать, как мертвецы из-под земли. Их стало слишком много. Они не помещались у неё в голове, хотелось кричать, бросаться вещами, сбежать из общежития, позвонить Хёнджину и высказать ему всё! На последнем она себя останавливала, но только первую неделю после того, как проводить время в общежитии стало невыносимо. Дальше она начала продумывать этот диалог: их взгляды друг на друге, его выражение лица, когда Йеджи напрыгнет на него, или его слова, когда он будет лежать у её ног, как когда-то, как её рука зароется в его волосы. Или как он накричит на неё за то, что она сделала с ними. «Мы ни разу не поцеловались», — это било под дых особенно сильно. «А тебе это нужно?» — лениво потягивала тварь. И Йеджи честно не знала, что ответить. Без внешнего шума и какого-либо расписания она почти оглохла. Пришлось думать о другом. О том, что она сама поставила на первое место. «Сколько ещё это продлится?» «Что будет с группой, если мы пропадём из поля зрения на год?» «Забудут ли нас?» «Если забудут — кем я буду?» «Без сцены. Без движения. Без…» Вот тут она обрывала себя. Потому что дальше начиналось то, о чём думать нельзя. Снова. Смысл её сделки только в том, что она не давала расклеиваться, позволяла взять под контроль эту грёбаную одержимость. А думать о Хёнджине значило бы, что сделка не работает. Сука! Но мозг — предатель. Он подкидывал картинки без спроса. Танцевальный зал. Зеркало. Руки. Его «смотри». Его лицо там, на крыше, когда он коснулся её щеки — впервые за столько времени почти нежно. Сообщения, которые она перечитывала, хотя знала, что нельзя. Она не плакала. Ни за что. Только губы были искусаны в кровь. Плакать — значит признать, что контроль утерян. Йеджи не могла этого допустить. Она заставляла себя вставать по утрам. Умывалась ледяной водой. Смотрела в зеркало. Повторяла: «Я в порядке. Мы в порядке. Это временно». И шла на свои жалкие два часа тренировки. В зале было всегда пусто. Иногда в коридорах, как призраки, мелькали трейни. Кому-то из них на вид не было и двенадцати. Она смотрела на них и думала: «Им ещё хуже. У них даже дебюта не было». Это немного помогало, и Йеджи этим не гордилась. Однажды в коридоре она увидела его. Он шёл с другой стороны в маске и в капюшоне. Они встретились взглядами. Секунда. Две. Он кивнул. Она кивнула в ответ, хотя всё её естество желало сделать несколько резких шагов, чтобы уткнуться ему в шею. На какое-то мгновение ей показалось, что там, возле него, самое безопасное место, и что Хёнджин позволит ей так поступить. Но на этом всё. Она прогнала эти желания. Они прошли мимо друг друга. В груди что-то сжалось до размера горошины, Йеджи сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Такая легкая боль немного отрезвила и не позволила обернуться и догнать его. Блять, о чем же ты думаешь, дура? Соберись! Соберись-соберись-соберись! Йеджи шла в зал, сжимая и разжимая кулаки. Она должна держать контроль. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Пандемия закончится, сцена вернётся, график снова станет бешеным, и у неё не будет времени на эти дурацкие мысли. Надо просто дожить. Она умела доживать. Этому её научили годы трейни. Годы ожидания дебюта. Годы «ещё чуть-чуть». Пандемия — это просто ещё одно «чуть-чуть». Она выдержит. Она всегда выдерживала. Ёбаный локдаун. Он подогнал её к самой грани: отсутствие Хёнджина в её жизни сводило с ума и превращало её в животное. Йеджи понимала, что если в скором времени не займёт себя чем-нибудь — велика вероятность, что в какой-то момент она не сможет удержаться. И тогда всё будет разрушено — эта мысль вселяла в неё ужас и вместе с тем успокаивала. После такого дна, падать будет уже некуда. После той встречи она написала Хёнджину:

Как ты?

отправлено

Хён: У меня дежавю? Хён: Я в порядке. А ты?

Мне страшно

прочитано

Ответа не было целую минуту, за которую Йеджи успела разозлиться, отчаяться и пожалеть о том, что вообще написала. Однако, в момент когда она собиралась убрать телефон куда подальше, раздался звонок. Это был он. — А-алло? — робко ответила она. А потом услышала вздох на том конце. — Я знаю, — сказал он вместо приветствия. — Мне тоже страшно. И они говорили о том, что этот год похож на дурной сон, что стены давят, что хочется выйти и бежать, просто бежать, неважно куда. И где-то между словами Йеджи поняла: вот оно. То, чего ей не хватало. Не прикосновений, не запретного жара. А этого. Его голоса в трубке. Того факта, что он понимает без объяснений. Когда они попрощались, часы показывали три ночи. Йеджи сидела на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и улыбалась глупой, разбитой, заплаканной улыбкой. Потому что впервые за это чёртово лето пустота внутри отступила. Она всё ещё не знала, что будет дальше. Когда менеджер сообщил, что компания запускает серию онлайн-концертов, Йеджи не обрадовалась. Не может обрадоваться человек, который разучился чувствовать что-то кроме тупой, фоновой тревоги. Она просто кивнула. Записала даты в календарь. Сказала девочкам: «Готовимся». И всё. Но когда она вошла в танцевальный зал — тот самый, их с Хёнджином, четвёртый этаж — и включила музыку, что-то случилось. Мышцы вспомнили раньше мозга. Тело включилось, как старая, отлаженная машина. Раз — и поехало. Ритм. Движение. Пот, заливающий глаза. Она глянула в зеркало и впервые за месяцы увидела не затравленную девчонку, которая не знает, куда себя деть. Она увидела себя. Ту, кто всегда ухмылялась и заигрывала с публикой. — Ну наконец-то, — прошептала Рюджин у неё за спиной. Йеджи хмыкнула. Даже не обернулась. Дни снова обрели структуру. Не два жалких часа — полноценные прогоны. Хореография, которую нужно перекроить под камеры. Связки, которые нужно выучить. Свет, ракурсы, тайминг. Задачи. Много задач. Йеджи глотала их, как воздух после удушья. Черён заметила: — Ты ожила. — Я не умирала, — отрезала Йеджи. Черён улыбнулась, но спорить не стала. Новая реальность была непривычно тихой: никакой толпы, никакого гула, который пробирает до костей, только камеры и пустой зал, залитый светом. И красная точка, которая горит ровно, не мигая. На первой репетиции Йеджи смотрела в объектив и не понимала, для кого она танцует. Не было реакции зала, чтобы можно было оценить уровень своей харизмы. Впервые у нее не было мгновенного отклика и это немного дезориентировало. Там, за линзами, люди, но она их не видит, не слышит, не чувствует. Она не могла представить их, сколько бы не пыталась, из-за этого первый раз её лицо было слишком серьёзным, что не понравилось операторам и режиссеру. — Привыкай, — сказал оператор. — Теперь так. Она считала себя предательницей, которая вместо тысячи восхищенных взглядов представила один. Недавний тёмный и спокойный. И привыкла за два прогона. В день концерта она не волновалась. Раньше, перед выходом на сцену, у неё всегда скручивало живот. А сейчас — ничего. Только спокойная, злая сосредоточенность. Грим. Костюм. Проверка укладки. Последние наставления. — Все готовы? — спросила она. Ответом был слаженный кивок. Даже Юна не улыбалась — была собранной, серьёзной. Пандемия их всех перемолола, но и спаяла заново. Отсчёт. Пять, четыре, три, два, один. Камера загорелась красным. Музыка взорвалась. И Йеджи исчезла. Вернее, исчезла та Йеджи, которая задыхалась в четырёх стенах. Которая считала мысли по ночам. Которая не могла позволить себе думать о нём. На её месте появилась другая. Та, что умела только одно: двигаться. Ловить ритм. Отдавать себя полностью. В объектив она смотрела как в лицо врага. Как раньше — в зеркало, когда учила его. «Представь, что ты хочешь поглотить чью-то душу». Она представляла. Она всегда представляла. И пусть за камерой никого не было — её взгляд всё равно жёг. Она знала: он смотрит. Где-то там, по ту сторону экрана, он видит её. И этого достаточно. После выступления они рухнули прямо в гримёрке. Мокрые, обессиленные, счастливые. По-настоящему счастливые. Впервые за полгода. — Это было… — начала Юна, и не закончила. — Живо, — сказала Рюджин. — Живо, — эхом повторила Черён. Лиа молча улыбалась. Но в этот раз её молчание было другим. Не стеной, а частью общего. Йеджи сидела, откинувшись в кресле, и чувствовала, как внутри что-то распрямляется. Не до конца, но достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью. Телефон завибрировал. Она знала от кого сообщение, ещё до того, как взглянула на экран. Хён: Хорошо выступила. Хён: Все вы. Йеджи усмехнулась. «Он смотрел. Конечно, смотрел».

Я знаю|

Я зна|

Я|

Йеджи закусила губу. «Что же написать?»

Спасиб|

Она вздохнула и нахмурилась. В порыве эйфории всё казалось не тем. Слишком пресно, слишком просто. Это не то, что она хотела написать ему. Йеджи посидела, подумала, пока сердцебиение в ушах утихло, и набрала совсем другое сообщение. То, что не должна была. То, чего не было в их сделке. То, что не укладывалось ни в какие правила. Весь мир словно сошёл с ума — так почему она не может?

Я представляла тебя|

Она нажала «отправить», а затем отключила телефон.

Я представляла тебя

прочитано