В глазах поселились звёзды

Сынмин закрыл дверь в раздевалку, слегка вопросительно посмотрел на Банчана. Тот взглядом приказал молчать. Он слушает. Слушает, как падают крупинки снега и как хрустят они под призрачными ногами лесных теней. Тени забрались в школу. Тени спасли их от смерти? Хёнджин привёл их к смерти снова. Сейчас. Или это сделала судьба? Феликс чувствует, но тоже самое ли? «Он где-то рядом», – говорит серьёзное выражение лица Банчана. Его глаза напряжены, в темноте выискивают ответ на все вопросы сразу. Тёмные коридоры больше не затягивают. Они всеми силами отталкивали обратно на улицу. И враждебные шорохи похожи на молящий шёпот. Присутствующие пытались держаться вместе. И люди, и обретшие душу мысли. Они постоянно оглядывались, убеждались, что никто не пропал и снова продолжали слушать. Чонин сидел на полу, смотрел вдаль вновь опустевшими глазами. Холод окутал тела живых. Короткий звонкий крик ударился о стены. Чёрный силуэт возник внезапно, из ниоткуда. Тут же принялся маячить над Чонином, который с ужасом всматривался в тёмное пространство под капюшоном. В руке неизвестного блеснул нож, поднялся нал головой и замер: не спешил опускаться, не хотел. Сынмин бросился на пугающее нечто, сбил с ног. Надежда не потерять Чонина. Кровавые брызги окрасили стену и пол. Банчан резко рванул неизвестного в сторону, из-за чего тот ударился об пол. Капюшон чёрного «балахона» слетел, но тело настолько обмякло, что моментально расплылось по полу. Плач Чонина. Сдавленный крик Сынмина и пустые утешения Феликса. Глаза других направлены на бесформенную тряпку: всё, что осталось. Всё, что было? Было ли на самом деле то, что видели все? – И что это значит? – после долгого молчания спросил Минхо. На лицах присутствующих пустота и непонимание. Минхо наклонился к чёрной ткани, поднял и встряхнул. Пепел и прочая пыль смешалась с воздухом, снегом обрушилась и устелила пол. – Что это было? – повторил он свой вопрос. – Да мы блин откуда знаем? – Не выдержал Хёнджин, отвернулся от того, что осталось от неизвестного. – Сынмин ранен. Внимание всех тут же переключилось. Банчан оттолкнул Феликса, который без остановки пытался залечить рану Сынмина тёплыми словами, но холод оказался сильнее. Кровь не переставала течь, просачивалась сквозь тонкую ткань. Кожа на шее окрасилась в красный, глаза наполнились слезами. – Всё хорошо, всё хорошо… – бормотал Феликс себе под нос, отошёл чуть в сторону, но тут же вернулся, услышав подозрительный шум со стороны лестницы. – Здесь не безопасно, надо уходить. – Куда ты предлагаешь идти? На улицу? Конечно, там безопасней. – нервно усмехнулся Минхо. – Иди сам, если хочешь. – Минхо, успокойся. – Банчан положил руку ему на плечо, испачкав рукав чужой кровью. – Как вообще можно успокоиться, находясь в таких условиях? Сам бы успокоился сначала, умник. – Минхо. – прохрипел Сынмин. Минхо замолчал, уткнул взгляд в пол, но недолго думая, подошёл ближе и принялся в очередной раз перевязывать рану, пытаясь остановить кровь. – Я убью того, кто это сделал. – пообещал он. Повторил ещё раз, чтобы обещание не казалось пустыми словами. – Кого ты собираешься убить? – поинтересовался Банчан. – Того, кто убивает моих друзей. Того, кто пытается убить. Того, кто убьёт. – Разве этот «кто-то» не валяется в виде тряпки сзади тебя? – без особого интереса, с излишней издёвкой спросил Банчан. – Это не «кто-то». «А кто?» – немой вопрос в голове каждого. – Никто. – такой же пустой ответ из чьих-то уст. Снежинки кружили в снежном вальсе, залетали в помещение через открытую дверь и моментально таяли. Умирали. Ветер выл где-то в окне, которое когда-то не до конца закрыли. Которое когда-то забыли закрыть. Тёмные следы на снегу теряли цвет, снег заметал все возможные улики. – Сынмин, не смей закрывать глаза. – сквозь слёзы просил Минхо. – Пожалуйста… прошу тебя… Лёгкая, совсем невесомая рука коснулась сбившихся волос. Слабая улыбка, испачканная кровью. Сынмин не хотел уходить. Осознание пришло не сразу: прошло несколько часов того момента, как они сюда пришли. Прошло несколько часов с момента, как снег закончил заметать собой мёртвых, сбавил темп и тихо-тихо, почти ласково опускался на растущие сугробы. Они дышат. Тихо. Слишком тихо. И осознание пришло не сразу. Осознание того, что кроме Сынмина, Хёнджина и Минхо, склонившего голову перед полумёртвым телом, больше никого не было. – Где… где все? – испугавшись собственного осипшего голоса, боясь сказанных слов, спросил Хёнджин. Сердце забилось с бешенной силой. И верить ничему не хочется. Минхо медленно поднял голову. Он тоже не хотел верить. Мучительно осмотрел каждый угол, долго-долго всматривался в затягивающе-чёрный дверной проём и в отталкивающий коридор. Такой же чёрный. До боли чёрный. – Они ушли… куда-то. – в ложь поверить проще. – Хёнджин, останься с Сынмином, я поищу их. Недоверчивый взгляд. Слишком лживые слова. Минхо знал, что не вернётся, но добавил для убедительности: – Я вернусь, обещаю. – желанная ложь, и Хёнджину стало легче. Хотя он тоже знал. Сынмин смотрел на отдаляющийся силуэт сонными глазами. На полу холодно, но Сынмин холоднее, не смотря на тёплую улыбку – резкий контраст с глазами-стекляшками и синей кожей. – Ты как? – глупый вопрос, до абсурда глупый. – Всё хорошо, мне уже совсем не больно. Просто чувство странное. – с прежней улыбкой ответил Сынмин. – Логично, ты много крови потерял. – с необъяснимой опаской сказал Хёнджин, осматривая лужу крови и тёмные узоры на кофте. Опустившись рядом на холодный пол, Хёнджин почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. И зубы продолжали стучать друг об друга, не смотря на попытки успокоиться. – Хёнджин, что ты чувствуешь? Ох, если бы он сам знал. – Не знаю. Честно не знаю. – это правда честный ответ, который можно легко счесть за нежелание продолжать разговор. Но Хёнджин продолжить разговор хотел. – Я никогда не испытывал такое раньше. Мне страшно, отчего-то пусто. Мне как будто не хватает эмоций. – Здесь всем не хватает эмоций. – Согласился Сынмин. Он тоже это чувствует? – Почему здесь всё такое странное? Далеко не логичное… – Где именно нет логики? – Уточнил он. – Везде. – честно ответил Хёнджин, в ответ на что получил короткий смешок. – Можно ли найти этому объяснение в том, что этот мир обдуман не совсем детально? – Опять ты за свои сказки? – Хёнджин закатил глаза, но тут же одумался и извинился. – Советую попробовать не воспринимать сказки как «сказки». Во многом можно найти смысл, даже если его там нет. Философ-Сынмин слабо улыбнулся, посмотрел с не наигранной детской радостью. Время остановилось. – Ты про Зиму? – Догадался Хёнджин. – Откуда она вообще взялась? – Когда-то давно, огромное количество мыслей, незаданных вопросов и несказанных ответов собралось в одну кучу. Это был настоящий рой невидимого и неосязаемого. Оно называлось одинокими тенями и пугало необъяснимостью. Это что-то оказалось слишком громким для бесследного блуждания, поэтому оно медленно обретало оболочку. Прошли десятилетия, прежде чем образовалась Зима. И с каждым годом количество мыслей растёт. Когда проснутся вороны, все тени соберутся в одно большое страшное существо, называемое Зима. Оно будет ходить и спать, убивать и плакать, а тот, кто это существо полюбит – обретёт покой не только до конца своей жизни, но и до самого конца жизни всех, в том числе и самой Зимы. – А теперь скажи мне, Хёнджин. Ты помнишь эту историю? – Я не… – Подумай, Хёнджин. Ты точно не помнишь меня? Точно ли ты впервые здесь? – Что всё это значит? – Насколько я реален в этом мире и насколько материальна моя кровь? Подумай, Хёнджин. Ты знаешь ответ на эти вопросы. Хёнджин не думал. Не хотел думать. Потому что чем больше он будет думать, тем быстрее придёт к ответу. Тем быстрее ответ придёт к нему. Ему даже не нужно думать, он уже знает. Но ложь не вызывает страха. Хёнджин поднялся с пола, посмотрел на испачканные чужой кровью руки, потом в глаза-бусины Сынмина. Ни намёка на эмоции на бледно-синем лице. Ни намёка на эмоции в чёрных глазах-дырах. Хёнджин медленно пятится назад, к выходу. Одинокий взгляд провожает. Сынмин не хочет уходить. Одинокие взгляды встречают на улице. Деревья смотрят с выражением. Они, подобно людям, тоже боятся правды. Снег хрустит под ногами, плачет от боли. Ног не чувствует никто. Мимо опечаленных деревьев, мимо застывших в слепой надежде сугробов, идёт живое тело. Холодное тело с холодным, почти небьющимся сердцем. Сухие ветви встречают и провожают сразу. Без слов просят о помощи. Молят о смерти. А Хёнджин игнорирует, даже не смотрит. «Скажи, ты правда не помнишь меня?» – весело-весело. Страшно-страшно. «Скажи, ты правда не знаешь сказку про Зиму? Я думал, её все знают» – слишком удивлённо. Наигранно обидно. «Меня Минхо зовут. Будем знакомы» – тепло-тепло. Холод в голосе. «Эй, у тебя нога в крови, кто тебя так покусал?» – бережно-бережно. До слёз ласково. До боли аккуратно. – На меня собака напала. – ответил Хёнджин пустоте. «Всё хорошо, я помогу тебе. Очень больно? Потерпи, я обработаю рану» – и тишина. На фоне воет ветер. Чьи мысли будут громче? «Соревнования!» Тропинка вела мимо деревьев, кружила вокруг одинаковых холмов-могил. Сколько тел здесь спрятано? Один, два, три… «...четыре, пять! Все спрятались?»– громко-громко. Громче ветра. Деревья закончились. Теперь дома. Маленькие, полуразрушенные. Забитые и забытые, огоньков в них нет. Только один, в кофейне. Хёнджина ждут там. Дверь открыта. На входе встречает лестница, ведущая на запретный второй этаж. Только приветствует он тёплой улыбкой, печальной отчего-то. Нежно-нежно. Перед входом Хёнджин стучит четыре раза, чтобы не напугать призраков внезапным присутствием. Это традиция, заложенная в душе. Лестница вовсе не враждебна. На втором этаже только одна комната – общая спальня. Низкие кровати возле стен, квадратный стол под окном, прямо напротив двери. На нём стоит лампада, освещает жёлтым стены, крысиные скелеты и невзрачную коробку, покрытую капельками крови: это детские рисунки. Время не идёт, его здесь нет. И сердце больше не бьётся, просто болит. Тело само не осознало, как оказалось перед коробкой. Всё вокруг затаило дыхание, ждёт. Руки тянутся к коробке, лёгким движением снимают крышку, бережно кладут на зелёное покрывало. Крысиные скелеты наблюдают слишком внимательно, слишком нетерпеливо смотрят из пустых глазниц невидимые глаза. Хёнджин заглядывает в коробку, набитую чем-то слишком ярким, пёстрым и весёлым. Одну за другой достаёт детские игрушки, раскладывает на кровати. Холодными, дрожащими от грустной правды пальцами проводит по плюшевому зайцу. Серый, когда-то давно был белый-белый. Как снег за окном. Иллюзия снегопада. На дне, под горой потускневших, но от контраста ярких игрушек покоились школьные тетради с такими же яркими рисунками. Какие-то люди. И деревья. А среди них – мохнатое существо размером с человека. Вместо лица маска-череп, длинный клюв. «Зима ждёт, когда ты заблудишься среди звёзд и снега!» – написано круглыми прописными буквами. Чуть ниже: «Блуждающие среди темноты видят самые яркие звёзды.» Это ложь. «Это правда» Под тетрадями спрятан запечатанный конверт. Хёнджин поднимает его со дна коробки, рассматривает надпись: «Хёнджину. С возвращением!» На первом этаже хлопнула входная дверь. Снова завыл ветер. Одним движением оторвав верхнюю бумажную часть, Хёнджин выложил на стол несколько небольших фотографий. Тяжёлые шаги на первом этаже становились громче, кто-то поднимается по лестнице. Медленно. Не скрывает своего присутствия. «Он не постучал» – возникла в голове мысль. Испарилась среди других. На первой фотографии улыбающийся Хёнджин. Маленький, весёлый. Щека испачкана в грязи или шоколаде. Невольная улыбка появилась на лице тоже. Кто это фотографировал? Шаги становились громче, сердце билось в такт. Лестница казалась бесконечной. На второй фотографии несколько детей. Таких же весёлых. Надпись на обороте: «Минхо, Хёнджин и Сынмин. 20** год.» «Ты правда не помнишь меня?» – дрожащий голос. Глаза полны слёз. – Я помню, Сынмин. Помню, Минхо. И Банчана помню. И Чанбин там был. Я всех помню! – Тогда почему ты забыл? – Ответил кто-то в дверном проёме. Дверь неприятно скрипнула и скелеты медленно повернулись на звук. – Хёнджин, я нашёл тебя! Теперь ты искать будешь! – Может лучше опять ты? Я не умею искать, мы так до вечера просидим здесь. – Тогда пойдём рисовать. Согреемся заодно! Дети, спотыкаясь об собственные ноги и затягивающий снег-болото, побежали вдоль деревьев. – Я всегда помнил, только не знал об этом. – А ведь они тебя помнили и знали всегда. – Продолжал издеваться кто-то. Свет от лампады тускнел быстро, огонёк внутри танцевал последний танец перед смертью. – Почему? – единственный вопрос, который может задать Хёнджин. Единственный из всех возможных. И вместо ответа смех, переходящий в плач. – Зима-Зима, как долго ты уже живёшь здесь? – говорит мальчик тени, наблюдавшей из глубины леса. – Много-много. – Говорят в ответ сразу несколько голосов. – Значит, знаешь тоже много? – Всё-всё знаю! Всё-всё! Игрушки на кровати темнеют, кровавые рисунки на коробке приобрели чёрный цвет. Хёнджин медленно, боясь спугнуть и напугаться, поворачивается к двери. Смотрит на ничего. – Зачем ты принёс это? Тень в дверном проёме шевельнулась, по комнате разнёсся смешок. – Я просто хочу, чтобы ты знал. – Зачем? Тень пошатнулась, будто её ударил невидимый, задрожала от страха и печали. – Помоги мне… И свет совсем погас. Огонёк дотанцевал последний танец, испарился, и Хёнджин провалился во мрак. Тени окутали с головой. Больно. Страшно. Хёнджин коротко вскрикнул, скорее, от неожиданности. Выбежал на лестницу, зачем-то захлопнув за собой дверь. Как будто это помогло бы остановить всех правящих этим миром. В каком-то смысле, они тоже пытались спастись. Улица была глотком свежего воздуха для Хёнджина. Он упал в снег, едва перешагнул через порог кофейни. Руки сразу же утонули под белым покрывалом. Хёнджин не мог быть здесь когда-то. И это место никогда не могло существовать, его попросту нет. «Также, как и тебя?» – А я существую, но не здесь. – он рассмеялся в пустоту, посмотрел в глубь кофейни: чёрный цвет царил по всюду. Будто того, что находится в помещении, тоже не существует. – И не существует ведь? – без любопытства, с некой издёвкой. «Когда страха нет, человек бесстрашен» – сказал Сынмин когда-то. Когда? – С кем ты разговариваешь? – знакомый голос за спиной. Хёнджин резко повернулся, приоткрыв рот от неожиданности. Хотел сказать что-то, но с ужасом осознал, что ни во дворе, ни за низким забором, обмотанным колючей проволокой, никого не было. Чувство страха душило, а тени водили хоровод вокруг дома. Шептали ветру незнакомые слова, оборачивались в сторону Хёнджина и хихикали. Обсуждали. Пятясь назад, Хёнджин чуть задел рукой шипы на заборе, открыл закрывшуюся от ветра калитку и спрятался за деревом. Не отводя взгляд от видимых лишь одному теней, Хёнджин невольно усмехнулся. – Там же никого нет… – прошептал он. Тени обернулись и помахали рукой. Не Хёнджину. Деревьям. Тому, кто прячется в сугробе рядом. – Зачем вы зовёте их? Они же совсем не там… Но тени не слушали. Кого-то ждали. Любой другой сказал бы, что Хёнджин сошёл с ума. Но мёртвые молчат, а деревья только шепчутся между собой. Представление наскучило быстро. Хёнджин вышел из «засады» и пошёл дальше по тропинке, мимо холмиков. Деревья указывали путь. Хёнджин совсем не думал, куда идти – ноги шли сами. Будто кто-то невидимый сам вёл в нужном направлении, проводя мимо безликих силуэтов, полностью пустых, они не таили ни капельки жизни, были настолько пропитаны чужими и своими страхами, что ветви рядом с ними гнили. Было страшно проходить мимо миллионов глаз и голосов. Было страшно оглядываться на потерянные души. Но Хёнджин знал: ему может быть больно, на по-настоящему убить никто не сможет. Здесь могут лишь пугать. «А ты уверен, что хочешь уйти? Здесь холодно и тихо». – Я с самого начала был уверен. «Здесь холодно и тихо…» – повторили воспоминания и скрылись. На место их пришли другие: «Хёнджин, прошу, не бросай нас» – молящим голосом. Дрожащим и совсем детским. – Вы никто. Вас даже в реальном мире не существует. – усмехается Хёнджин. «Мы будем по тебе скучать. Сильно-сильно» – яркая улыбка в голове и по холодной щеке катится слеза. Моментально прячется в одежде. Мир размывался на глазах, уже не был таким чётким. Цвета вокруг тускнели, превращались в однотонные пятна, сливались со снегом и небом. Хёнджин остановился: ноги отказывались идти, дрожали. Присев на секунду от усталости, Хёнджин краем глаза заметил яркую, сильно выделяющуюся деталь: кусочек красно-жёлтой ткани выглядывала из снега. Пряталась, а Хёнджин нашёл её. Дотянулся до вещи, отряхнул: полосатая детская варежка освещала руки и уставшее лицо. хотелось спать. Хотелось спрятаться. «Под снегом и под звёздами!» – выкрикнул из-за кустов призрак. «Если спрятаться под снегом, звёзд видно не будет, дурак!» – ответил другой. Оба рассмеялись. Сжимая варежку в руке, Хёнджин поднялся. Медленно, уже не так уверенно, пошёл дальше по тропинке. Солнце не хотело показываться. Поэтому варежка служила единственным источником света. Ярко-ярко. Болят глаза и сердце бьётся больно. Деревья закончились, и вот перед Хёнджином простирается небольшое поле, покрытое снежным ковром, из которого выглядывали засохшие ветки и останки кустов. Вдали – тень. Неподвижная, но громко дышит. Смотрит с интересом. Желание последний раз посмотреть на варежку и прочитать на ней все ответы обернулось необъяснимым ужасом: яркая вещь давно выпала из холодных дрожащих пальцев. В глазах потемнело, голова болезненно закружилась и тело накрыла паника, словно детская варежка могла быть спасением от чего-то. Ноги больше не двигались с места: Хёнджин их не чувствовал. Лишь глаза смотрели на пустые ладони, испачканные… кровью? Чьей? Хёнджин непроизвольно пошатнулся, упал в красное пятно под собой. Внезапная метель медленно, но верно начала засыпать тело. Хоронит. Белые хлопья залепили глаза, дыхание сбилось. Сил хватило только на то, чтобы повернутся на бок, онемевшей рукой нащупать в области живота что-то горящее, больно обжигающее. Зрачки направлены вперёд, стрелой впиваются в тень. Чёрную-чёрную. Одними губами прошептать «помоги». А больше не надо. Кровь рисовала бутоны роз на белом фоне, снег обрабатывал раны. Призрачные деревья в далеке двоились, тень приближалась. «Нельзя получить смерть, не отдав жизнь» Кто вообще это придумал? Глубокий вздох, лёгкие сжаты. Кровавые бутоны отравили снег, превратились в бесформенные пятна. Одежда неприятно прилипла к телу, холод сковывал движения. Лежал и не двигался. Даже не думал, но мысли холодным потоком заполняли мозг. Где-то выла собака. Под эту кислую колыбельную Хёнджин медленно закрывал глаза, теряя контроль за телом и мыслями. Мороз обезболил тело, но душу не трогал. Нечёткий чёрный силуэт, наблюдавший за представлением, вдруг сдвинулся с места. Кровавые узоры разыгрались не на шутку: заполнили собой большую часть белой школьной рубашки, превзошли снежные розы и стали похожими на облака. А закадровый смех продолжал издеваться, но не над раненым телом, а над разбитой душой.