Часть 2. Падший

Эйми весь день провалялась в койке, глядя в потолок, как в пустой экран. Мозг то крутил пленку снова и снова — как она его оттолкнула, как он молча ушёл — то просто глох, отказываясь думать. Всё внутри как будто выгорело. Горло сжимало от чего-то кислого и тяжёлого. Хуже, чем похмелье. Когда стукнули в дверь, она не ответила. Но через пару секунд знакомый голос сказал с той ленивой насмешкой, что звучала, как подкол, а ощущалась как плед: — Виспер, открывай. Вся база уже знает, что ты послала Шейда. Я пришёл официально выразить уважение. Эйми хмыкнула — и сама удивилась, что это получилось. — Не в настроении, Финн. — Именно поэтому я здесь. Уныние — враг души. А ещё я принёс чай и печенье. Я, конечно, не бог, но для сегодня сойдёт. Она вздохнула и всё-таки подошла к двери. Финн стоял с кружкой в одной руке, а в другой держал печенье, уже надкусанное. — Хотел принести цветы, но у нас тут дефицит флоры. Прими углеводы в знак поддержки. — Ты же священник. Где твоя сострадательная серьёзность? — Я бывший священник. Теперь у меня только сарказм и немного теологии на чёрный день. Он протянул ей кружку. Эйми взяла, машинально отпив. — Так ты серьёзно… слышал? — Вся база уже слышала. Фрик аплодировал стоя. Эйми фыркнула — коротко, но почти по-настоящему.

***

Они сидели на полу у её кровати, спиной к стене. Печенье давно съедено, чай остыл, но Финн не уходил, и Эйми не гнала. Он рассказывал что-то о Тонго — как тот пытался хакнуть кофемашину, чтобы та варила только капучино. Голос Финна был низкий, спокойный, с той же полуулыбкой, даже когда он шутил. Он говорил легко, но глаза у него были внимательные. Смотрел как на равного. Не пытался влезть в душу, как будто он знал: ей сейчас нужно просто дышать и не чувствовать себя сломанной. — …и когда я сказал Тонго, что это грех, он ответил, что бог простит, если кофе будет вкусным, — закончил он, слегка усмехаясь. — Убедительно, должен признать. Эйми качнула головой: — Ты ведь не веришь в это? В прощение? — Я верю в прощение, Висп. Я не верю, что Ему есть дело до нас. — Ты молишься. Зачем, если Он не слушает? Финн пожал плечами: — А ты разве никогда не любила кого-то, кто тебя не слышал? Её дыхание сбилось на секунду. Он не смотрел на неё — смотрел вперёд, в стену. Эйми сглотнула. Потянулась за кружкой, но рука дрожала. Финн заметил — и просто взял её ладонь в свою. Тепло. Мягко. Надёжно. — Мне плохо, — выдохнула она. — Хуже, чем когда бы то ни было. Я думала, если я его оттолкну — мне станет легче. Но не стало. Я просто… пустая. Он сжал её пальцы. — Я видел такую пустоту. Она не навсегда. Она просто… просит, чтобы ты в неё что-то положила. Пока — хотя бы себя. Они сидели молча. Потом она опустила голову ему на плечо. Он не шевелился. Только дыхание у него стало глубже. — Ты ведь любил когда-нибудь, да, Падший? Финн кивнул. — Да. Но не так, как ты думаешь. Я любил идею. Бога. Ответы. А потом понял, что всё это — не про любовь. Это… про выбор. — И ты выбрал одиночество? Он чуть улыбнулся. — А сейчас, кажется, кто-то его нарушает. Она подняла голову. В его глазах было всё: боль, вера, как сломанный костыль, и странное, безнадежное тепло. Эйми смотрела в этот странный, грустный, упрямый взгляд, и вдруг поняла — он её не жалеет. Он просто рядом. Он не Кэш. Он не хочет взять — он хочет быть. Ей стало больно от этого, и в то же время легко. — Финн… — прошептала она, — ты не обязан… — Знаю, — перебил он мягко. — Но я хочу. Она медленно наклонилась. Их губы встретились — не жадно, не похотливо, а как после долгого молчания, когда наконец нашлись слова. Падший целовал её сначала осторожно, будто просил прощения. Потом — глубже. Жаднее. Её пальцы скользнули по его спине, по шрамам, по следам прошлых решений. Он почувствовал, что она трясётся. От желания? От страха? От одиночества? Он уложил её, медленно, не срываясь, не торопясь. Гладил, как будто хотел излечить пальцами. Целовал шею, ключицы, запястья — каждую точку, в которой бьётся жизнь. Губы были тёплыми, мягкими, внимательными. Она выгибалась навстречу, запутав пальцы в его волосах, словно каждый поцелуй забирал часть боли. Финн шептал что-то на ухо — что заставляло ее быть. Эйми закрыла глаза и впервые за долгое время не чувствовала пустоты. Когда он вошел, она сначала сжалась — по привычке. Но он был так осторожен, как будто боялся сломать. Она выдохнула — и как будто вся злость, обида, тоска растворились в этом движении. Его руки были на её бедрах, в её волосах, на её сердце. Он двигался медленно. Без ярости. Без насилия. Только близость. Не трахал — любил. В каждое движение вкладывал не похоть, а принятие. Они оба были где-то между небом и адом — но вместе, пытаясь воскресить друг друга. Когда Эйми кончила, она заплакала. Не громко. Не истерично. Просто тихо потекли по щекам слёзы. А Финн прижал её к себе и прошептал: — Ты не одна.