Дай мне остаться здесь

печального, меня

сильнее грустью напои,

кукушки дальний зов!

~мацуо басё~

      Светлый кабинет в такой же светлой клинике. Из мрачного — только лицо Намджуна. Дело ли в бездушно ярком освещении, или в общей специфике таких мест — но в них всегда чувствуешь себя ещё более больным. Однако в случае с Кимом это даже не иллюзия.       Доктор Им сосредоточенно просматривал документы и завершил это дело коротким и почти неслышным, но чрезмерно тяжёлым в этой стерильности вздохом. Результаты его последнего КТ. Сам Намджун их никогда не смотрел. Не хотел.       — Не хочу вас расстраивать, господин Ким, но, судя по результатам, ситуация ухудшается даже вопреки терапии. Намджун кивнул. — Течение заболевания, к сожалению, стало более агрессивным. На данный момент поражено уже семьдесят четыре процента лёгких. Это значит, что ХОБЛ перешла в четвёртую стадию… Как будто в подтверждение слов пульмонолога, Намджун почувствовал нарастающий хрип в лёгких и закашлялся. Доктор взял паузу, но заговорил после неё уже Ким: — Что это значит? — Намджун спокойно посмотрел в лицо доктора и всё-таки озвучил вопрос, который надеялся никогда не задать: — Сколько… сколько мне осталось? Доктор Им спрятал взгляд во всех лежащих перед ним бумажках, снова их изучая. Молчание затягивалось, и никакие звуки жизни не доносились до этой приветливо-светлой гробницы. В глазах медика появилось то выточенное годами профессиональное сочувствие, от которого у Намджуна начала кружиться голова: — Мы сделаем всё, чтобы вы смогли встретить этот Новый год со своими близкими, господин Ким. На это Намджун уже ничего не ответил — только вновь кивнул. Он не знал, что сказать. Что вообще принято говорить в таких ситуациях? Вдруг в этот момент показалось, что ему на плечо легла маленькая тёплая ладонь. Джунри?.. — Это ни в коем случае не повод останавливать терапию и сдаваться, — тем временем продолжал доктор. — Разумеется, я уже подготовил обновлённый план лечения. Будем переходить к более радикальным методам, так мы затормозим развитие заболевания на максимально доступное нам время. Это поможет нам выиграть недели, а возможно, месяцы… Нет. Намджун знал, что значит «радикальные методы». Радикальные методы — это трубки в горле и в носу, несъёмный катетер, постоянные капельницы и операции. Уж если ему осталось не так много, то оставшееся время точно не стоит тратить на безвылазное пребывание в больницах. Намджун никогда не позволил бы себе остаться таким в памяти своей семьи. — Благодарю вас, доктор Им, — Ким не вполне уверен, перебил он доктора или нет. — Думаю, что это лишнее. Раз итог уже предрешён, то я предпочту провести это время дома, в покое, рядом со своими близкими. Короткая пауза. Доктор Им, видимо, был недоволен. Конечно, бороться за каждую человеческую жизнь до последнего, даже когда от этой жизни остаются всего лишь крохи, — прямая обязанность каждого врача. Но и у Намджуна есть выбор. — Ваше право, господин Ким, — наконец согласился врач. — Но я всё равно вынужден настаивать на том, чтобы вы продолжали хотя бы консервативное лечение по старой схеме. Всеми силами старайтесь избегать любых обострений: простуды, вирусы, переохлаждения, — сейчас всё это может стать последней каплей. Можете писать или звонить мне в любое время. — Спасибо вам, доктор Им, — ответил Намджун и, уже поднимаясь со своего места, добавил: — Я сделаю всё, что в моих силах. Ведь он совсем не хотел умирать. Ким сел в машину и по привычке закурил. Какая теперь разница? Тронулся в путь. Его ведь ждут дома. Так ожидаемо и так неожиданно. Но как же так? Неужели он никогда не увидит, как его сын получает диплом, а дочь оканчивает первый класс? Неожиданно для себя самого Ким остановил авто и вышел на улицу. Сразу увидел такой знакомый мост. Река Хан. В такую погоду она казалась серой и глубокой, такой холодной и чуждой этому мегаполису. Смерть страшна тем, что делает таким одиноким. Это то, что чувствовала Джунри, когда всё-таки решилась? Его бедная сестра. Если бы тогда Намджун знал, что всё то время, пока обнимал её или держал за руку, пока плакала, Джунри чувствовала только этот могильный холод вместо человеческого присутствия — отдал бы ей половину своего сердца, чтобы согреть. Он думал о семье. О жене, Айрин, о сыне Ёнджуне, о дочке Сонхи, о племяннице Сумин. Но чувствовал, что понять его теперь может одна только Джунри.