Часть 1. Глава 8. «Слишком дорого»

‎Новый день встретил Академию лучами яркого солнца. Такого яркого и веселого, которое сейчас казалось то ли пластиковым, то ли издевательским. ‎В комнате Мими и Джен повисла тишина. Такая густая, будто наполненная свинцом. Кругом царил привычный беспорядок. Кроме кровати Джен, которую Мими зачем-то заправила, будто стараясь внести каплю естественности и привычного хода вещей в сегодняшнем дне. ‎Сама Мими сидела на полу с заплаканными глазами и кутаясь в халат. Рядом с ней, на ее же кровати сидел Сэми, глядя на постель не ночевавшей на ней хозяйки. Ади стоял у окна, оперевшись на раму и скрестив руки на груди, глядя куда-то в пустоту за окном. ‎— Она пришла… — вдруг заговорила Мими. — Я уже почти спала. Была какой-то задумчивой. Легла спать. Мы даже не успели поговорить. ‎— Кристина рассказала про вчерашний день на ярмарке. — кивнул Сэми. — Может, встреча с Люцифером ее подкосила?.. Может она… Сама? ‎— Что сама? — обернулся Ади с непривычной для него серьезностью и долей раздражения. — Сама решила полетать спиной вперёд с чердака? Или проверить стекло на прочность? Тут явно кто-то поработал. — сжал он раму. ‎— Но зачем она туда пошла?! — поглядела она сначала на одного, потом на второго. ‎— На свидание?.. — злорадно поиграл бровями Ади. ‎— Я в тебя сейчас чем-нибудь брошу! — рыкнула Мими. — Какое свидание?! С кем?! ‎— Да с кем угодно. Ухажеров, хоть в банки на зиму засаливай. С Люцифером? С розовозадым Арквейлом?.. ‎— Одна версия интереснее другой, Ади… — фыркнул Сэми. ‎— Я предлагаю самим изучить это пресловутое место преступления, а не строить теорий и сходить с ума. — вдруг озвучил мысль Ади. ‎— Ади… Что ты собрался изучать? — тяжело вздохнул Сэми. — Чердак опечатан. Кроули сказал, что будет расследование. ‎— Расследование? — усмехнулся Ади. — Или генеральная уборка по итогу которой выяснится о «трагической случайности» или «приступе тоски»?! Надо сходить и самим всё узнать. Пока все на лекциях, а «клининг» в пути… ‎— Ади прав. — кивнула Мими, глядя на кровать Джен перед собой. — Нам надо самим всё выяснить и зафиксировать, если что-то найдем. — решительно поднялась Мими. ‎На их счастье коридоры были пусты, а вход на чердак удивительным образом оказался свободен, не считая установленной печати, с которой Ади с подозрительной быстротой быстро разобрался, освободив проход. ‎Воздух был густым и неподвижным. Пыль висела в лучах света, пробивавшихся сквозь запылённые витражи. И тут же, у самого большого окна, они её увидели. Зияющую дыру, затянутую на скорую руку брезентом. Осколки стекла, всё ещё лежащие на полу, будто немые свидетели падения. ‎— Шепфа… — выдохнул Сэми. ‎Мими, побледнев, подошла ближе. Её взгляд упал на пол. ‎— Смотрите… ‎У самого подоконника, почти завядшая, лежала белая роза с ванильным отливом. Неестественно идеальная, брошенная будто с силой. ‎—… Точно такие же, что уже таскал ей Казиэль… ‎Ади подошел к подоконнику. Под его ногами хрустнули осколки разбитого стекла. ‎— А вот и ещё один сувенир… — нагнулся он, оглядывая крошечный обрывок кружевной ткани. ‎— Это от её ночной сорочки. — приблизилась к находке и Мими. ‎Ади со вздохом выпрямился. ‎— Ладно, Шерлоки. Где наш изящный ухажер оставил автограф?.. ‎Ребята стали осматривать помещение с особой тщательностью и осторожностью с одной лишь целью — найти небрежно оставленную подпись виновника случившегося торжества. Но удивительным делом тот то ли умудрился в панике зачистить следы, то ли удача была на его стороне, но место преступления оказалось без авторства. ‎В неполном составе квартет безуспешно обыскивал каждый сантиметр чердака вот уже минут сорок, стараясь найти хоть какое-то доказательство виновности Арквейла, в причастности которого они теперь были уверены более чем. ‎— Блядство! — выругался Ади. ‎— Тише! — шикнула Мими. ‎— Этот ублюдок позорно сбежал и его теперь даже обвинить не удастся?! ‎— Ади… Успокойся. Я… Тоже злюсь. Но нам надо успокоиться. Ради Джен. ‎— Эй, ребят?.. — вдруг позвал голос Сэми со стороны того самого подоконника. ‎Ангел стоял на корточках, рассматривая что-то в половицах. ‎Между ними лежала небольшая, изящная пуговица из тёмного перламутра. Такие пришивали на парадные мундиры ангельской знати. На обратной стороне виднелась крохотная, изысканная гравировка — вензель «К.ф.А.». ‎Повисла тяжелая тишина, которую спустя мгновения прервала Мими. ‎— Так. Ничего не трогаем. ‎— Мы ничего и не трогали… — проговорил тихо Ади, глядя между половиц на находку. ‎— Значит продолжаем это делать. И фиксируем находки. Сэми? ‎— Да, я взял Обскур. Сейчас. ‎— Хорошо. Фиксируй. Мы ждем снаружи. Ади, подготовь печать, чтоб вернуть обратно. Я на стреме. ‎Когда главная цель вылазки была достигнута, а печать возвращена на место, ребята молча спустились по лестнице. Ади был непривычно сосредоточен. Сэми с трепетом теребил в кармане Обскур с записанными уликами. Мими же скрестила руки на груди, желая унять дрожь от безумства сегодняшнего утра. Кому рассказать? Кроули? Папе? Может Корнелии?.. Однако неуверенная догадка всё же пронеслась в её голове. ‎— Никто не должен знать. — вдруг тихо проговорила она, когда они спустились. — Кроме него. Он будет тут. Я уверена. И тогда мы ему расскажем. * * * ‎В высокие окна лазарета лился лучезарный и радостный свет, что казался лживым и циничным на фоне запаха лекарств и напряженной атмосферы из-за единственной пациентки. ‎И около одного из окон, спиной ко входу стояла молодая женщина. Её осанка, обычно — вызов и гордость, сейчас держалась лишь на силе воли: плечи были едва заметно, но предательски опущены. Перед ней, тихо что-то говоря, стоял пожилой ангел-врач с усталым, профессионально-сочувственным лицом. Его слова были тихими, но каждое заставляло спину женщины напрягаться ещё чуть сильнее. ‎Щёлчок открывающейся двери в конце коридора прозвучал как выстрел. Оба обернулись. ‎В проёме, окутанный лучами солнца, что делали его фигуру почти силуэтной, стоял Люцифер. Он не двигался, его алые глаза метнулись от врача к Корнелии, мгновенно считывая картину: её усталое, поблёкшее лицо, порозовевшие веки, сжатые в бессильном комке пальцы. ‎Врач, кивнув Люциферу с холодной вежливостью, что-то тихо добавил Корнелии и удалился, оставив их одних в слишком ярком, слишком тихом и даже будто слишком чистом коридоре. ‎Люцифер сделал несколько шагов. Его шаги отдавались гулким эхом по пустому пространству. Он остановился в паре метров от неё, не сводя с неё взгляда. ‎Корнелия первой нарушила тягостное молчание. Её голос был ровным, но истощённым, лишённым привычных тёплых или язвительных нот. ‎— Она спит. Обезболивающее ещё действует. ‎Люцифер молча кивнул, его взгляд скользнул к закрытой двери. ‎— Я пришёл… — он начал, но Корнелия мягко, почти безразлично перебила его. ‎— Я знаю, зачем ты пришёл. Выяснить, что произошло. — она отвела глаза, глядя куда-то в солнечные пятна на полу. — Боюсь, я не смогу тебе ничего рассказать. Её нашли уже такой. ‎Она глубоко вздохнула, будто собираясь с силами для самого главного. ‎— Я полагаю, — произнесла она тихо, почти официально, — наши договорённости более не имеют силы. Вирджиния… вряд ли теперь сможет выполнять ту роль, которую ей уготовили. Жена наследника Ада должна быть… функциональна. — последнее слово она выдохнула с горькой усмешкой, сама ненавидя его звучание. ‎Люцифер замер. Его лицо не дрогнуло, но в воздухе что-то натянулось, как струна. ‎— Что с ней? — его голос прозвучал низко и глухо, без привычной язвительности. ‎Корнелия закрыла глаза на секунду. ‎— Два перелома позвоночника. Врачи говорят, шансы… есть. Сложные операции, длительная реабилитация. Дорогостоящая. — она мотнула головой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — И… она ничего не видит. Полная потеря зрения. Пока не ясно, обратимая ли. ‎Он продолжал смотреть на неё, и на этот раз она выдержала его взгляд. В её глазах не было ненависти, лишь бесконечная усталость и… что-то похожее на знание. На примирение с неизбежным. ‎— Вы не спрашиваете, кто это сделал, — констатировал Люцифер, и это прозвучало не как вопрос, а как приговор. ‎Корнелия горько улыбнулась. ‎— А что это изменит? — она пожала плечами, и в этом жесте было столько отчаяния, что оно било сильнее любой истерики. — Мы живём в мире, Люцифер, где правда — это то, что удобно сильным мира сего. Если виновник из «нужных»… то он найдёт тысячу способов остаться безнаказанным. А я… — её голос дрогнул, и она снова отвела взгляд, — у меня нет ни средств на её лечение, ни сил… на ещё одну войну. ‎Она признала своё поражение. Не перед ним, а перед всей этой жестокой, несправедливой системой. ‎Люцифер медленно перевёл взгляд на дверь палаты, за которой спала её дочь. Его лицо было каменной маской, но в его алых глазах бушевала тихая, всесокрушающая буря. Он снова посмотрел на Корнелию. ‎— Договор, — произнёс он чётко и ясно, — никто не отменял. ‎Она удивлённо подняла на него глаза. ‎— Она моя невеста, — продолжил он, и в его голосе зазвучала та же сталь, что и в начале разговора, но теперь она была направлена не на неё. — Её место — рядом со мной. Её лечение — моя забота. А её обидчик… — он сделал крошечную паузу, и воздух в коридоре стал ледяным, — …будет найден. И наказан. ‎Не дожидаясь ответа, он обернулся к перепуганной дежурной сестре, застывшей около стола на своём посту. ‎— Врача. Ко мне. Со всеми заключениями и прогнозами. Немедленно, — его голос не повысился, но в нём звучала такая неоспоримая команда, что медсестра метнулась прочь без единого слова. ‎Люцифер медленно повернулся к Корнелии. Его алые глаза сузились. ‎— Её вылечат, — заявил он без тени сомнения. — Но не эти ангельские ремесленники с их устаревшими методами. — В его голосе сквозь ледяную уверенность прорвалось презрение. — Вдруг они её ещё и говорить случайно разучат, пока «лечат». ‎Из кабинета выскочил тот самый пожилой врач, с теми же бумагами в дрожащих руках. Люцифер выхватил их, пробежался взглядом по диагнозам, его лицо не дрогнуло. Он швырнул бумаги обратно в грудь врачу. ‎— Вы подготовите её к транспортировке. Обеспечите стабильное состояние. Всё остальное — не ваша забота. ‎Он посмотрел на Корнелию, и в его взгляде горела мрачная решимость. ‎— Все расходы — на мне. Я привезу своих специалистов. Тех, кто не будет плести интриги и знает, как работать с такими… случаями. Они действительно помогут. В отличие от здешних шарлатанов. ‎Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Корнелию. ‎— Ваша война закончилась, Корнелия. — он произнёс это тихо, но так, что каждое слово вбивалось гвоздём. — Теперь воюю я. ‎Не дав Корнелии опомниться, не добавив больше ни слова, Люцифер резко развернулся и толкнул дверь в палату. Он вошёл с той же решительностью, с какой только что объявил войну всему миру. ‎Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, отсекая шум коридора и ошеломлённый взгляд Корнелии. ‎Палата оказалась наполнена такой же язвительной радостью солнца, от которой не скрывали даже прикрытые легкие занавески. В воздухе витал запах лекарств и дезинфицирующих средств. Тишина. ‎Вирджиния была единственной пациенткой здесь и её болезненная бледность сильно контрастировала с царившим везде солнцем. Аккуратно уложенная на белые простыни, она казалась такой же белой. Хрупкая, маленькая, почти невесомая. Дыхание ее было ровным и глубоким. И если бы не эта бледность, можно было бы подумать, что она просто спит. ‎Люцифер замер у кровати, его собственная ярость и решимость вдруг наткнулись на эту немую, беззащитную картину. Он смотрел на неё, и его буря внутри понемногу превращалась во что-то иное. ‎Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Его тень упала на её лицо. И в тот самый миг тишину разорвал её голос: ‎— Ты пришёл… ‎Голос был тихим, хриплым от лекарств, но абсолютно ясным. Её глаза не открывались, но сознание, упрямое и несгибаемое, уже прорвалось сквозь морок. Оно узнало его. ‎Люцифер застыл, застигнутый врасплох. Его собственная маска непроницаемости дала трещину. В палате, пахнущей болью, прозвучала не просьба о помощи, а констатация факта. Пришёл. ‎Он лишь выдохнул в тишину, и его ответ прозвучал низко и просто: ‎— Да. ‎На её бледных губах дрогнула едва уловимая тень чего-то, что могло бы быть улыбкой. ‎— Ты… зря пришёл. Было бы куда красивее и романтичнее… — её голос ослаб, превратившись в шёпот, — если бы ты меня запомнил не такой. ‎Люцифер медленно склонился над кроватью, его тень накрыла её. ‎— Запомнил? — его голос прозвучал тихо, но с неожиданной для него самого прямотой. — Я и так тебя запомнил. Той, что не боится дать пощёчину наследнику Ада. Той, что поёт в подпольных клубах так, что замолкают даже черти. Думаешь, я забуду это из-за пары сломанных костей? ‎Он выпрямился, смотря на её неподвижное лицо. ‎— Ты недооцениваешь мою память, Вирджиния. И свою же собственную упрямость. ‎Она ощутила, как по бокам от нее чуть просел матрас, как если бы он оперся о него руками. И в тот же миг она ощутила тепло его лица, что казалось было в нескольких сантиметрах от ее собственного. ‎— Думаешь, игра окончена? Но в этой игре ставки только что взлетели до небес. А я не из тех, кто сходит с игрового поля из-за того, что его фигура получила повреждения. Особенно если эта фигура — моя. ‎Матрас приподнялся, а голос его чуть отдалился, когда он выпрямился. ‎— Ты встанешь. Чего бы это ни стоило мне или тебе. Никто не освобождал тебя от условий договора. ‎Он сделал шаг к выходу, но её шёпот снова остановил его. ‎— Если ты собираешься вернуться… — выдохнула она, собирая последние силы. — То в следующий раз… Принеси мне цветы. Дельфиниумы. Голубые. Даже если я их не увижу… ‎Люцифер медленно обернулся. Его лицо было непроницаемым, но глаза вдруг сверкнули. Она, сломанная, лишённая всего, диктовала ему условия. ‎Он не кивнул. Не пообещал. Он просто посмотрел на неё — долгим, пронизывающим взглядом. ‎— Хорошо, — одно-единственное слово, выдохнутое с весом обета. — Но только если ты будешь в состоянии, чтобы оценить их. ‎И он вышел, притворив дверь беззвучно. Но в палате повисло не молчание, а ощущение договора, скреплённого болью и дельфиниумами, которые ещё не были куплены. ‎Она осталась одна, и на её бледных губах застыла едва заметная, победоносная улыбка. Она заставила его принять свои правила. Даже здесь. Даже сейчас. ‎За дверью Люцифер остановился, прижав ладонь к косяку. Его рука дрожала. Где-то в глубине, под толщей льда и ярости, шевельнулось что-то новое, щемящее и опасное. Обязательство не просто перед договором, а перед той частью её, что даже в аду хотела голубых цветов. ‎Он оттолкнулся от косяка, намереваясь уйти. Предстояло сделать миллион звонков, мобилизовать лучших врачей… ‎Однако только он коснулся ручки двери на лестничный пролёт, как дверь открылась, а перед ним выросли три знакомые фигуры. ‎Увидев Люцифера, замершего в дверном проеме с каменным лицом, они резко притормозили, как щенки, наткнувшиеся на крупного зверя. Однако за мгновения Мими и Ади будто присобрались, вернув себе более менее уверенный вид. ‎Бровь Люцифера приподнялась. Его алые глаза, полные ещё не остывшей ярости от разговора с Джен, обвели их с ног до головы с выражением глубочайшего раздражения. ‎— Вы здесь зачем? — его голос прозвучал низко и устало, будто он уже исчерпал весь запас сил на хоть какую-то любезность. ‎Мими каким-то нервным движением откинула волосы назад. ‎— Вообще-то, не только ты на неё имеешь право, мы хотели.! ‎Люцифер устало выдохнул, едва сдержавшись от закатывания глаз. ‎Мими сглотнула, сбавив обороты. ‎— Мы… мы были на чердаке, — выдохнула она, не в силах совладать с дрожью в голосе. ‎Люцифер закрыл глаза на секунду, словно молясь о терпении. ‎— Поздравляю. И что вы там нашли? Пыль и паутину? — в его голосе сквозилась привычная насмешка. ‎— Нет! — выпалил Ади, вылезая из-за спины Мими. — Мы нашли улики! Мы всё зафиксировали! Вот! ‎Сэми, под одобрительным тычком Ади в бок, дрожащими руками достал Обскур и протянул его Люциферу, будто совершая жертвоприношение. ‎— Роза… как те, что он ей присылал… обрывок её сорочки… и… и пуговица. С его вензелем. ‎Люцифер медленно взял устройство. Его пальцы сомкнулись на холодном металле. Он молча, не отрываясь, просмотрел запись. Кадры с розой, тканью, и наконец — крупный план пуговицы с гравировкой «К.ф.А.». Его лицо не дрогнуло, но в глазах что-то щёлкнуло. Расчётливое, холодное. ‎Он поднял взгляд на троицу. ‎— Хватило ли у вас мозгов, — произнёс он с ледяной вежливостью, — вернуть печать на место так, чтобы никто не заметил вторжения? ‎— Д-да! — хором выдохнули Мими и Ади, хотя в их голосе прозвучала неуверенность. ‎— Ади всё сделал как было! — добавила Мими, стараясь звучать убедительно. ‎Люцифер изучающе посмотрел на них, потом на Обскур в своей руке. ‎Ребята были немногим младше него, но ему они всегда казались гиперактивными дурными детьми, что ввязываются в авантюры ради самой авантюры. Он видел их страх, их возбуждение, их детскую веру в то, что они совершили нечто грандиозное. И вместо того, чтобы высмеять, он медленно кивнул, засунув Обскур во внутренний карман своего пиджака. ‎— Хорошо, — сказал он просто. — Ваша роль в этом окончена. Забудьте, что были там. Забудьте, что видели это. И никому ни слова. Понятно? ‎— Но… — начала Мими. ‎— Никому, — перебил он её, и в его голосе впервые не было злости, а лишь усталая, но железная команда. — Вы сделали что могли. Теперь это моя забота. ‎Он не стал ждать ответа, развернулся и вышел из коридора, шаги его вновь грозным эхом раздались на лестничном пролете. Но теперь в его шаге была не только ярость, но и цель. Дурные дети вручили ему не просто улики — они вручили ему оружие. И в его голове уже складывался новый, куда более изощрённый и жестокий план мести, где эта пуговица станет не доказательством для суда, а гвоздём в крышку гроба репутации всего рода Арквейлов. ‎Трое друзей остались стоять в коридоре, ощущая странную смесь обиды, облегчения и леденящего душу понимания, что они только что передали тигру свою добычу и он теперь будет рвать её по своим правилам. * * * ‎Кабинет Касандры в Столице был воплощением порядка и холодной, бездушной власти. Всё здесь — от идеально выстроенных папок на столе до изображения Шепфы на стене — говорило о контроле. Но сегодня воздух в комнате трещал от напряжения, которое Советница не могла взять под контроль. ‎Напротив неё, в кресле для гостей, развалился старый граф Ормонд фон Арквейл, дед Казиэля. Его расслабленность, его манера медленно поправлять перстень с фамильным гербом на исхудавшем пальце — всё источало вековое, прогнившее высокомерие. Он смотрел на Касандру не как на правительницу, а как на неуравновешенного менеджера, отвлекающего его от важных дел. ‎— …Вы не понимаете масштабов произошедшего, Ормонд, — голос Касандры звучал сдавленно, она с трудом сдерживала дрожь в руках, сжимавших край стола. — Попытка убийства дочери Аментиуса Лефера… Это не просто скандал. Это… немыслимо! ‎Ормонд фон Арквейл медленно, с театральной усталостью поднял на неё глаза. ‎— Милая Касандра, — его голос был сухим, как шелест старых пергаментов. — Вы драматизируете. Мальчик погорячился. Юная кровь, пылкий нрав… Девица, я слышал, сама вела себя более чем непотребно, провоцировала его. Сама напросилась. ‎Касандра побледнела. ‎— Она лежит в лазарете со сломанным позвоночником и… — она с трудом выдохнула, — …ослепла, Ормонд! Это не «погорячился»! Это чудовищно! ‎— Чудовищно — это устраивать истерику из-за какой-то мелкой стычки между студентами, — парировал старик, с лёгкой брезгливостью отряхивая невидимую пылинку с рукава. — Мы защитим честь мальчика. Это не так сложно. Несколько свидетелей, пара нужных статей в газетах о её… скажем так, сомнительной репутации. Всё уладится. [1] ‎Касандра вскочила с места, её стул с грохотом отъехал назад. ‎— Её репутация? Её репутация — это единственное, что осталось у этого мира от Аментиуса! Она — дочь героя! Символ надежды! И я не позволю вам… ‎— Вы позволите всё, что я сочту нужным, моя дорогая, — голос Арквейла внезапно потерял всю свою показную усталость и стал тихим, острым, как лезвие бритвы. Он не повысил тона, но вся комната вдруг наполнилась немой угрозой. — Вы позволите, потому что ваша власть висит на волоске. Потому что ваша «Столица» трещит по швам, и только ресурсы моего дома не дают ей развалиться на куски. Вы позволите, потому что у вас нет выбора. ‎Он медленно поднялся, опираясь на трость, и подошёл к ней вплотную. От него пахло камфорой и старой пылью. ‎— Эта «девица» была вашим проектом? Прекрасно. Найдите другую. Или перепишите историю. Скажите, что она спрыгнула сама, не справившись с грузом славы отца. Или что её столкнул тот демонический ублюдок, за которого вы её так стремились выдать. Ваша пропаганда справится. Вы же мастер на такие вещи. ‎Касандра смотрела на него, и в её глазах боролись ужас, ненависть и самое страшное — понимание, что он прав. Она зависела от него. От этой гнили, обёрнутой в бархат и золото. ‎— Вы… вы переходите все границы, — прошептала она, и в её голосе звучало не моральное превосходство, а отчаяние загнанного в угол зверя. — Есть вещи, которые… которые нельзя… ‎— Можно всё, — перебил он её, и его глаза холодно блеснули. — Вопрос лишь в цене. И вы не можете себе позволить ту цену, которую я потребую за ваши… моральные терзания. Так что сделайте вот что: успокойтесь, закройте этот вопрос и не беспокойте меня больше по таким пустякам. ‎Он повернулся и медленно зашагал к выходу, его трость отстукивала по полу мерный, унизительный такт. На пороге он остановился. ‎— И, Касандра? — он обернулся, бросив на неё последний, ледяной взгляд. — Не забывайте, кому вы обязаны тем, что всё ещё сидите в этом кресле. Благодарность — редкая добродетель. Я предпочитаю ей послушание. ‎Дверь закрылась за ним. Касандра осталась стоять посреди своего безупречного кабинета, дрожа всем телом. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. ‎Он был прав. Она была в ловушке. Но впервые за долгие годы её холодный, расчётливый ум столкнулся с чем-то, что даже она, со всей своей готовностью идти на жертвы ради «большого блага», не могла проглотить. Это было не просто преступление. Это был цинизм, разлагающий саму основу её власти и её веру в порядок. ‎Она посмотрела на изображение Шепфы. И впервые ей показалось, что строгие глаза Создателя смотрят на неё не с одобрением, а с безмолвным укором. * * * ‎Время для Вирджинии перестало течь. [2] Оно распалось на острые, болезненные осколки, между которыми зияла бездонная чернота наркоза или тягучего, бредового забытья. Её мир, некогда безграничный и полный красок, сжался до размеров больничной койки и четырёх всепоглощающих ощущений. ‎Боль стала её новой константой. Не та острая вспышка, что пронзила её в момент падения, а глухая, разлитая, всепроникающая агония. Она жила в самом позвоночнике — раскалённый, невыносимо тяжёлый стержень, вокруг которого пульсировало всё её изломанное существо. Каждый вздох, каждая попытка сменить положение, даже мимолётная мысль о движении отзывалась в теле мучительной, оглушающей волной. Боль была её верным и неизменным спутником, её тюремщиком и единственной реальностью. ‎Вместе с болью пришла полная, унизительная беспомощность. Её тело, всегда такое послушное, сильное и грациозное, стало чужим, тяжёлым, предательски неподвижным грузом. Её кормили с ложечки, как младенца. Её переворачивали, как мешок с песком. Её мыли. Стыд от этой тотальной зависимости жёг её изнутри порой сильнее, чем физическая боль. Она была пленницей в руинах собственного тела. ‎И над всем этим царила Тьма. Не та, что отступает с рассветом, а абсолютная, беспросветная, вечная. Врачи заученно бубнили что-то об отеке, о повреждении зрительных нервов, о «потенциальной обратимости». Но для Вирджинии это были лишь пустые звуки, не несущие смысла. Единственной реальностью было это всепоглощающее отсутствие. Она училась читать мир через голоса: напряжённые и профессиональные — врачи, взволнованные и сдавленные — матери, и через прикосновения — то бережные, то торопливо-безразличные. Она стала эхом, пытающимся угадать форму помещения по отражённому звуку. ‎А фоном ко всему, пронизывая каждый момент, жил страх. Он сквозил в каждом напряжённом голосе, в каждой слишком нежной или слишком резкой процедуре, в долгих, давящих паузах между визитами врачей. Она боялась следующего укола, следующего переворачивания, следующего приступа боли. Но больше всего она боялась, что так будет всегда. Что эта боль, эта темнота и эта беспомощность — и есть её новая, окончательная жизнь. ‎Центром этого ада стали операции. Их было несколько. Каждая — новая попытка собрать её сломанный стержень с помощью титановых пластин, штифтов и той странной, почти мистической медицины, которую Люцифер привёз из глубин своих владений. ‎Период до операции был особой пыткой. Голод, жажда, унизительные процедуры очищения. Её тело, и так истощённое болью, слабело ещё больше, погружаясь в липкую, тревожную апатию. Стук колёс каталки по больничной плитке отдавался эхом в её неподвижных костях, везя её на очередную встречу с неизвестностью. ‎Во время — мир растворялся в едком, сладковатом запахе анестетика. На последнюю секунду её охватывал дикий, животный ужас перед этой химической смертью, перед потерей контроля — единственного, что у неё ещё оставалось. А потом — ничего. Не сон, а пустота, небытие. ‎После было самым страшным. Она возвращалась не к жизни, а к боли. Просыпалась разбитой, будто её молотками прогоняли через самые тёмные ущелья Ада. Боль накатывала первой — оглушительной, свежей, обновлённой скальпелями и пилами. Потом приходило осознание, что Тьма никуда не делась. И тихий, предательский шёпот разума: «А было ли хоть чуточку лучше? Или стало ещё хуже?» ‎В эти мучительные дни её единственной связью с внешним миром, помимо боли, были голоса. Сквозь морок обезболивающего она улавливала обрывки фраз. ‎Низкие, выверенные, лишённые эмпатии — врачи. ‎Сдавленные, полные слёз, которые она слышала вместо видимых глаз — мать. ‎И один — холодный, отстранённый, резкий, звучавший чаще других. Он никогда не обращался к ней. Он говорил о ней. Рядом, за тонкой стенкой или прямо в палате, он вёл свою войну. ‎Его присутствие не утешало. Оно… констатировалось. Как неотвратимый закон природы, как гроза за окном. Он был той силой, что теперь управляла её болью, её лечением, её существованием. И иногда именно ярость на него, на этот абсурдный договор, на всю эту несправедливость, была единственным, что согревало её изнутри и не давало окончательно распасться на части. ‎Она не плакала. Слёзы казались непозволительной роскошью, на которую не было сил. Всё её существо, каждая клетка, была сконцентрирована на одной-единственной цели: выжить. Прожить следующий час. Выдержать следующую перевязку. Перетерпеть следующую волну боли. ‎Она была как путник, заблудившийся в абсолютно тёмной пещере, который не знает, куда идти, и потому тратит все силы лишь на то, чтобы не упасть, не закричать и не сойти с ума. ‎И где-то на самом дне этого отчаяния, в самых глубоких провалах между агонией и забытьём, жила одна-единственная, крошечная, иррациональная мысль. Не о том, чтобы видеть. Не о том, чтобы ходить. А о том, как пахнут голубые дельфиниумы. Это был её абсурдный, хрупкий якорь в реальность, где всё ещё существовала красота, где были цвета кроме черного и оттенки чувств кроме боли. Это была её тихая, сумасшедшая молитва, которую она повторяла про себя снова и снова, цепляясь за неё, как за спасительную соломинку в бушующем океане собственного немого отчаяния. ‎Но всё проходит. И сколько прошло времени в этой бесконечной петле времени, состоящей из боли, забытия и беспомощности Джен не ощутила. ‎В очередной раз проснувшись, она не ощутила ничего. Непривычная пустота. ‎Это было так непривычно, что её сознание, замутнённое неделями беспрерывного страдания, не сразу смогло осознать, что именно изменилось. Она лежала, прислушиваясь к привычным сигналам своего тела, ожидая знакомого, ненавистного пульса — того раскалённого стержня боли, что жил в её позвоночнике и отравлял каждую секунду её существования. ‎Но его не было. ‎Не было и его эха — той глухой, разлитой ломоты во всём теле, что приходила после лекарств, приглушая остроту, но не принося настоящего облегчения. ‎Была тишина. Не звуковая, а телесная. Безмолвие. ‎— «Неужели всё закончилось?.. Смерть?..» ‎Внутри не было паники. Лишь странное, неосознанное облегчение от какой-то свободы. Не больно. Больше не больно. ‎Затуманенный разум однако с каждой секундой становился всё более трезвым. Она чувствовала прикосновение ткани, прохладу воздуха на лице. Прохладу простыни под пальцами, тяжесть одеяла. Она была жива. Она чувствовала себя. Просто без агонии. ‎И этот покой от осознания отсутсвия боли сменился какой-то тревогой. Это мог быть обман — новый препарат, просто заглушивший всё на время. Или, что страшнее, необратимое повреждение нервов, которое отняло не только боль, но и всё остальное. Но что, если… ‎Вирджиния медленно, с величайшей осторожностью, словно боясь разбить хрупкое стекло этого состояния, попыталась пошевелить пальцами на ногах. Раньше даже эта мысль вызывала предвестник мучительной волны. Теперь же она лишь почувствовала лёгкое, едва уловимое движение где-то вдалеке, под одеялом. Никакой боли. Только слабый, почти призрачный сигнал: связь была. Тревога сменилась восторгом. В носу защипало от эмоций. Она жива! Ей не больно! Ее тело — её!!! ‎Она замерла, боясь дышать. Её слух, обострившийся за недели слепоты, ловил малейшие звуки: чьи-то далёкие шаги в коридоре, собственное неровное дыхание. Но внутри её тела царила непривычная, оглушительная тишина. ‎Но нет. Больше никакой тишины! Она встанет! И обязательно пойдет!!! ‎Сглотнув, Джен пошевелила рукой под одеялом. Слушается. Осторожно подняла её и коснулась лица. Дыхание перехватило. Вторая рука. Ноги. Обе! Согнулись и выпрямились! Тогда, когда она захотела!!! ‎Шумно выдохнув, не в силах держаться от этого восторга, она осторожно перевернулась набок, притянув ноги к себе. ‎— Шепфа… — тихонько выдохнула она. ‎Она не выдержала и медленно позволила себе сесть. А затем, поджав губы, поднялась на ноги. ‎ ‎ГРОХОТ!!! ‎ ‎Запястье Джен пронзила короткая колющая боль, а затем разлившееся в этом место тепло. Что-то с грохотом упало около неё, и в ту же секунду где-то поодаль громко дернулась ручка двери. Мгновение тишины и… ‎— Ты совсем ненормальная?! Куда ты ломанулась?! ‎— Мне не больно… Вернее… Тут… Чуть-чуть… — приподняла она руку. ‎Послышались шаги в её сторону. Затем большая горячая рука сжала её запястье. ‎— Твою мать… Вернись в постель. Сейчас же. Врача позовите! Как так можно было… ‎Джен ощутила как её запястье что-то перетянуло, а руки мягко усадили обратно. ‎— Что ты делаешь?.. — растерянно спросила она. ‎— Предотвращаю еще одну твою попытку самоубиться. — раздраженно отозвался голос. — Расхерачила себе вену иглой. Идиотка. Куда ты собралась?! ‎— Я просто хотела… ‎— Тебе нельзя вставать. Не сейчас. Ты слышишь? Эй?.. ‎— Я… Да, я слышу… Почему? ‎Ответом был лишь раздраженный выдох. ‎Вирджиния ощущала себя как никогда ясно, однако в реальности сознание ещё ее подводило, она казалась заторможенной. ‎Послышались новые шаги. В палату вошёл кто-то ещё. ‎— О, Шепфа… — проговорил какой-то незнакомый женский голос. ‎Теперь уже другие руки коснулись её запястья, бережно обрабатывая рану. ‎— Вставать не нужно. — голос этот казался более бережным. — Пока рано. Организму нужно прийти в себя. Сейчас это очень большая нагрузка на позвоночник. Дайте себе время. И обязательно подниметесь. Хорошо?.. Ну, вот и всё. ‎Тишина, наступившая после ухода медсестры, была густой и неловкой. Вирджиния сидела на кровати, подчинившись, но внутри всё ещё трепетало от открытия. Она сжимала и разжимала пальцы на здоровой руке, всё ещё ощущая эйфорию от простого, подконтрольного ей движения. ‎— Идиотка, — снова пробормотал Люцифер, но уже без прежней ярости. Его голос звучал хрипло, почти устало. Слышно было, как он закурил у окна, и едкий запах дыма смешался со стерильным больничным воздухом. ‎— Мне не было больно, — повторила она, на этот раз тихо, не в оправдание, а как констатацию самого невероятного факта её новой реальности. Она повернула голову в его сторону, хотя и знала, что не увидит ничего. — Я… я чувствовала ноги. Я могла ими двигать. ‎Он не ответил сразу. Слышно было лишь как он выдохнул дым. ‎— Это не значит, что ты готова бежать марафон, — наконец произнёл он, и в его голосе появились нотки привычного сарказма, но приглушённые. — Твои кости всё ещё срастаются. Ты могла всё испортить одним неловким движением. ‎— Я понимаю… — согласилась она неожиданно легко. Её внезапный порыв сменился странным, почти мирным смирением. Она выиграла главное — боль отступила. Всё остальное казалось теперь техническими деталями. — Но это… это уже что-то. Да? ‎Он фыркнул, но на этот раз в нём слышалась не насмешка, а нечто иное — может, досада, а может, смутное понимание. ‎— Это «что-то» стоило мне нервов и твоей крови на полу, — сухо заметил он. — В следующий раз, если захочешь проверить работу моих хирургов, предупреди. Я поставлю тебе матрас на пол. ‎Уголки её губ дрогнули. Это было почти что шутка. Уродливая, циничная, но шутка. ‎— Обещаю, — сказала она с лёгкостью, которой не чувствовала ещё минуту назад. ‎Она услышала, как он сделал ещё одну затяжку и затушил сигарету. ‎— Врач сказала… «обязательно подниметесь», — тихо проговорила Вирджиния, прощупывая эту новую реальность, как языком прощупывают только что выросший зуб. — Она имела в виду… что я смогу ходить? ‎— Нет, она имела в виду, что ты сможешь взлететь, — откликнулся он с прежним раздражением, но без злобы. — Конечно, ходить, дура. Для этого всё и затевалось. Или ты думала, я всё это ради твоего очаровательного восторга делал? ‎Она проигнорировала колкость. Её пальцы вцепились в край простыни. ‎— Когда? ‎— Тогда, когда твой позвоночник перестанет напоминать разбитую вазу, склеенную моими самыми дорогими скотчами. Не раньше. ‎Он сделал несколько шагов по комнате, его шаги были нетерпеливыми, но он не уходил. ‎— Значит… — она выдохнула, и в её голосе впервые зазвучала не боль и не отчаяние, а надежда, хрупкая, как первый лёд. — Значит, дельфиниумы мне придётся получить уже на ногах. ‎Воцарилась тишина. Она почувствовала, как он замер. ‎— Да, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал странно приглушённо, будто он отвернулся к окну. — Придётся. Так что поторапливайся с выздоровлением. У меня нет вечности. ‎Она поднесла руку к лицу, к тому месту, где на запястье был аккуратный бинт. Под ним пульсировала маленькая, живая боль. Но она была ничтожной по сравнению с тем, что было раньше. ‎Люцифер устало выдохнул. ‎— Тебе пришло письмо. Из Столицы. Я не вскрывал. ‎— От мамы?.. ‎— Нет… ‎— Я не понимаю… ‎— От Советницы Касандры. ‎— Хм… — Джен как-то нервно поерзала, забираясь под одеяло. — Надо открыть… ‎— Когда ты… ‎— Нет. Открой. Прочитай. Вслух. ‎Люцифер на мгновение замер. Какое-то странное колкое чувство разлилось внутри. ‎— Уверена? ‎— В том, что нужно прочитать письмо? Да. ‎— Я не об… Ладно… ‎Люцифер помедлил, затем раздался тихий шелест бумаги. Он разорвал конверт с печатью Совета. ‎— «Дорогая Вирджиния Лефер,» — начал он читать, и его голос, обычно полный сарказма, стал ровным, официальным, будто он зачитывал смертный приговор. — «Совет глубоко опечален случившимся с тобой несчастным случаем и желает тебе скорейшего выздоровления.» ‎— Несчастным случаем? — пораженно шепнула Вирджиния. ‎— Молчи, — отрезал Люцифер и продолжил. — «В связи с произошедшим и учитывая твой статус, Совет готов оказать тебе всяческое содействие в восстановлении твоих прав и реабилитации.» ‎Он сделал паузу, и Вирджиния почувствовала, как изменилась его энергия. Он понял. ‎— Читай дальше, — тихо сказала она. ‎— «Для начала официального расследования и привлечения к ответственности виновных, — его голос стал чуть медленнее, он явно вчитывался в каждое слово, — нам требуется твоё официальное, письменное и подробное заявление о произошедшем. Только на основании твоего личного свидетельства мы можем инициировать судебный процесс против лиц, причастных к этому… инциденту.» ‎Люцифер замолчал. В воздухе повисло несказанное. «Против лиц, причастных к инциденту». Не «против нападавшего». Это был намёк. Призыв к оружию. ‎— Она знает? — прошептала Вирджиния. ‎— Очевидно. — голос Люцифера стал низким, заинтересованным. Он продолжал читать. — «Как ты понимаешь, подобные процессы требуют железной воли, безупречных доказательств и… могущественных союзников. Твоё заявление станет первым и главным шагом в этом долгом пути к справедливости. Ожидаю твоего ответа. С надеждой на твоё благоразумие, Касандра».» ‎Люцифер медленно опустил письмо. Бумага шелестнула в его пальцах. В воздухе повисло молчание, густое и тяжёлое, как предгрозовая тишина. ‎— Ну что ж, — его голос прозвучал на удивление тихо, без привычной язвительности. В нём слышалось нечто иное — холодная, деловая констатация факта. — Касандра, как ни странно, предлагает тебе оружие. Официальное, законное и… смертельно опасное. ‎Вирджиния молчала. Она слышала каждое слово, но они казались далёкими, чужими. Война? Заявления? Её мир только что сузился до победы над болью, до простой радости движения. Мысли о мести, о судах, о новой борьбе казались неподъёмными. ‎— Я… — её голос дрогнул. — Я не знаю, Люцифер. Сейчас… я просто хочу… ‎— Хотеть можешь что угодно, — мягко, но неумолимо перебил он. — Но реальность диктует свои условия. Ты стала мишенью в игре, правил которой не знаешь. Теперь у тебя есть выбор: позволить им и дальше считать тебя мишенью. Или стать игроком. ‎Он сделал шаг ближе к кровати. Она чувствовала его присутствие, как ощущают приближение грозы. ‎— Это письмо — не просто соболезнование. Это приглашение на войну. И Касандра, — он произнёс это имя с лёгким удивлением, — по всей видимости, готова предоставить тебе тылы. Но первая атака… — он замолчал, давая ей понять. — Первая атака должна быть твоей. ‎— Я не могу… — прошептала она, и в её голосе снова зазвучал страх, от которого она только что освободилась. — Я просто… я не готова. ‎— Никто не бывает готов, — его голос притих, стал почти интимным, но от этого не менее твёрдым. — Готовность приходит с первым выстрелом. Но чтобы его сделать, нужно решиться нажать на курок. ‎Он снова помолчал, будто взвешивая слова. ‎— Ты спрашиваешь, что будет. Я скажу тебе прямо. Пути назад не будет. Ты публично назовёшь имя своего обидчика. И после этого род Арквейлов станет твоим кровным врагом. Они будут пытаться уничтожить тебя, твою репутацию, твою семью. Это не игра, Вирджиния. Это война на уничтожение. ‎Вирджиния сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его слова были не угрозой, а… предупреждением. Чётким, ясным и пугающим. ‎— Но. — он произнёс это слово с особой весомостью. — Ты не будешь в этой войне одна. ‎Впервые за весь разговор в его голосе прозвучало нечто, что заставило её замереть. ‎— Мои ресурсы, мои люди, моя воля… — он сделал небольшую паузу. — Всё это будет на твоей стороне. Но я не могу развязать эту войну за тебя. Только ты можешь дать мне законный повод вступить в бой. Твоё заявление — это не просто бумажка для Совета. Это моё официальное оправдание для того, чтобы стереть их в порошок. ‎Он выдохнул, и в его дыхании слышалась та самая ярость, которую он так тщательно скрывал. ‎— Я даю тебе выбор, Вирджиния. Просто притвориться, что ничего не было — и жить в страхе, что они придут добить тебя снова. Или дать мне разрешение сделать то, что я хочу делать с самого первого дня. Решай. Но решай сейчас. ‎Он замолк, предоставив ей возможность ощутить всю тяжесть этого выбора. Он не давил на неё. Он просто положил перед ней холодное оружие правды и ждал, возьмёт ли она его в свои ещё слабые руки. ‎Вирджиния сидела, не двигаясь. Страх сжимал её горло. Но сквозь страх пробивалось что-то ещё — та самая сталь, что заставила её потребовать у Люцифера цветов. Он не предлагал ей мечтать о мести. Он предлагал план. И свою силу. Всё, что от неё требовалось — это один шаг. Самый страшный шаг. ‎Она задумалась, кусая сухие губы. ‎— Почему ты делаешь это? ‎Она не сказала что именно. Потому что имела ввиду всё то что уже было сделано до этой секунды. И будет сделано после. ‎Повисла тягостная тревожная пауза. Чиркнула спичка. Люцифер снова закурил. ‎— Потому что ты — моя. — прозвучал его голос с какой-то безразличной холодностью. ‎Джен ощутила запах дыма, а он продолжил с той же холодной уверенностью. ‎— Моя ответственность. Моя инвестиция. Моя честь. Он тронул то, что принадлежит мне. И я уничтожаю тех, кто на это посягает. Это не благородство. Это — принцип. Единственный, который у меня остался. ‎Вирджиния задумалась. Затем медленно выдохнула, прикрыв глаза. ‎— Хорошо… Я подпишу. ‎_____________________________ ‎ ‎Мне так понравилось, как ты пытался изгонять меня ‎И кровью на полу чертил защитный знак ‎И каждый смертный, видя страх, готов тебя понять ‎Но ты один понять не смог, что сделал ты не так ‎ ‎Не нужно золотых монет и дорогих камней ‎До них мне просто дела нет, тебе не убежать ‎Меня пытался подкупить, но я тебя сильней ‎И жить тебе или умирать — одной лишь мне решать ‎ ‎Забудь заклятья и пойми, что я всего лишь тень ‎Я в каждом вздохе, в темноте, в манящей дымке сна ‎Но ты закрыл глаза и ждал, когда начнётся день ‎Но ты закрыл глаза и ждал, когда придёт весна ‎ ‎Мне так понравилось, как ты пытался изгонять меня ‎Но ты стоял один, в хрустальной тишине ‎И снег застыл, часы бегут, я буду повторять ‎Когда-нибудь настанет час, ты сам придёшь ко мне ‎_____________________________ ‎[1] — Диди «Baron dance» ‎[2] — Mosch! «Waltz G Minor» ‎{ТИТРЫ} — Сны Саламандры «Экзорцизм» ‎ ‎ ‎ ‎ ‎ ‎