Часть 2. Глава 3. «Апофеоз вечера»

‎Кабинет Адмирона Винчесто был воплощением строгого порядка и сдержанной мощи. Ничего лишнего, лишь то, что служило делу. Воздух был неподвижен и пах старым пергаментом и холодным металлом. Он просматривал донесения с границ Тьмы, когда в дверь постучали. ‎— Войдите, — его голос прозвучал ровно, без раздражения или интереса. ‎В кабинет вошел молодой, нервный демон из службы коммуникаций. В его руках дымился свежий оттиск с какого-то студенческого стенда. ‎— Господин Десница, прошу прощения за вторжение, но... это показалось нам достойным вашего внимания. ‎Адмирон медленно поднял взгляд. Он не любил, когда его отвлекали из-за ерунды. Но выражение лица подчиненного говорило, что ерундой это не было. ‎— Что это? — он протянул руку. ‎— Петиция, господин. От студентов Академии. Касательно... Кристины Лефер. ‎Пальцы Адмирона, только что лежавшие на столе расслабленно, чуть заметно напряглись. Он взял листок. ‎Взгляд демона скользнул по тексту — и он замер. Сердце, этот ненужный в Аду атавизм, сжалось. «Кристина Лефер... Требуем вернуть матери...» ‎Текст был вызывающим, наивным и местами безрадостно точным. И подписи. Десятки подписей студентов, ангелов и демонов. Имена друзей её дочерей. Тех, о ком он обещал позаботиться. ‎— Когда это появилось? — спросил он, не отрывая взгляда от текста. ‎— Буквально пару часов назад, господин. Но оно... оно как пожар. Уже висит на всех досках объявлений в Академии. Копии появились в нескольких тавернах Столицы. Слухи ползут и сюда, в Ад. ‎Адмирон откинулся на спинку кресла. Он мысленно прикидывал цепи последствий. Касандра, конечно, проигнорирует. Но игнорирование — это тоже ответ. Это показывает слабость. А слабость Касандры была... интересна его повелителю. ‎Но помимо прочего этот перформанс был не только важен политически. Адмирон видел здесь ещё кое-что. Он видел не только слова. Он видел за ними её лицо. Корнелию, которая отдала бы всё, чтобы защитить своих девочек. А теперь одна из них была в золотой клетке Касандры, а другая... Он даже не смел думать, где Вирджиния. ‎— Господин? — робко проговорил демон. — Прикажете... пресечь? ‎Он молчал, задумавшись. ‎— Нет, — наконец сказал он. — Не трогать. ‎— Но, господин, это же открытый вызов... ‎— Это не вызов, — мягко перебил его Адмирон. — Это... симптом. Симптом того, что авторитет Совета дал трещину. И такие трещины стоит не замазывать, а... изучать. ‎Он снова посмотрел на петицию. Это был не политический вызов. Это был детский крик, полный той самой правды, которую он давно похоронил в себе. И он не мог его заглушить. Он должен был ему помочь. Не ради интриги. Ради неё. ‎А эти дети, сами того не ведая, вскрыли больное место. И бросили Касандре перчатку. Было бы... невежливо с его стороны не помочь этой перчатке долететь. ‎— Сделайте вот что, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучали нотки делового интереса. — Обеспечьте, чтобы к утру с этой петицией ознакомились все старшие дома Ада. Не навязчиво. Просто... чтобы они были в курсе. И найдите мне того, кто отвечает за студенческий вестник в Академии. Незаметно. ‎Подчиненный кивнул и, получив отпускающий жест, почти бесшумно ретировался. ‎Оставшись один, Адмирон не выпускал листок из рук. Он мысленно просил прощения у Корнелии. Что не смог её спасти в нужный момент. Не нашел её старшую дочь. Но это... Это маленький отчаянный шанс повлиять на судьбу ребёнка. Её ребенка... ‎Он положил петицию на стол, рядом с докладом. Две реальности: одна — холодная политика, другая — его последняя возможность сдержать слово, данное любимой женщине. И сегодня долг сердца оказался сильнее долга службы. * * * ‎Шум и грохот. Вот и все звуки в вагоне этого проклятого «вертолёта». Сперва чайник. А теперь грохот уезжающего поезда. Этими звуками была наполнена смерть мамы. ‎Воспоминания болезненными фрагментами вспыхивали в голове, пока поезд уносил её далеко от бывшего дома. ‎Где-то за окном проплывали огни чужих жилищ, в которых были целые семьи. А у неё на шее лишь маленький золотой кулон, обжигающий кожу, как раскалённый уголь. ‎Нерешительность. Отрицание. Это неправда. Ей стало плохо и она потеряла сознание. И лишь стеклянные глаза, смотрящие в пустоту упрямо твердили о её смерти. Мамы больше не было. Больше никого не было. Она и сестра остались одни во всём мире. И даже сейчас были далеко друг от друга. ‎Глаза. Её глаза, что больше никогда не посмотрят с теплотой. Руки, что никогда не коснутся её. ‎Она даже не успела их закрыть. И это предстояло сделать Джен. Закрыть ей глаза. И она это сделала. Дрожащей рукой, медленно и нерешительно. Сквозь боль в груди и горле от сдерживаемых рыданий. Веко под её пальцами было ещё тёплым. Это было самое страшное. Нельзя. Нельзя! Жизнь продолжается! Без неё... ‎Затем стук к соседям, короткое объяснение ситуации. Наконец кто-то чайник выключил. Соседи, простые зеваки. Шум, причитания, негодование. Пронесшееся слово «отравили». И она. Она, которой предстояло бежать, пока о её присутствии не узнали выше. ‎Она стояла среди них, как привидение, чувствуя на себе взгляды — жалость, любопытство, укор. ‎И она сбежала. Пока все вызывали врача, ещё кого-то, Вирджиния исчезла из дома матери, даже не имея возможности её похоронить и нормально попрощаться. ‎Она бежала по грязной улице, и ей казалось, что каждый прохожий видит на её руках пятна материнской крови. ‎И теперь поезд. И ничего. ‎В кармане не было ни гроша. Лишь холодный металл кулона и вселенская пустота внутри, такая тяжёлая, что давила на плечи, заставляя сутулиться. ‎Пустота. И невозможность оплакивать своё горе. ‎Слёз не было. Они застряли где-то глубоко, комом в горле, мешая дышать. ‎Какие-то другие пассажиры в вагоне, которым не было до неё дела. Ни отца, ни матери. Лишь те, что не из добрых побуждений её отчаянно искали. Ни денег, ни опоры, ни дома. Не нужная никому и нужная всем одновременно. ‎Это было с ней, когда папы не стало? Или, быть может, сейчас было хуже?.. Нужно что-то делать. Куда-то идти... А зачем?.. Может нужно было не войти в этот поезд, а броситься под него?.. И тогда Кристина осталась бы совсем одна... ‎Поезд на полном ходу проносился мимо тёмных пролётов мостов. Так просто — шаг в сторону, и всё... Руки сами сжали край сиденья до побеления костяшек. ‎Снова стеклянный взгляд мамы перед глазами. Дышать стало тяжело. Она бросила её. Одну. Одну в её смерти, не отдав последних почестей, когда та положила свою жизнь ради неё... ‎«Я всегда с тобой», — сказала она. Но это была ложь. Никого не было. Только скрип колёс, отсчитывающих ритм её предательства. ‎Пассажиры выходили и входили на станции. А она возвращалась, как и обещала. Идти было некуда. Нужно забрать Кристину. Но как и куда — неизвестно... ‎Мысль о сестре была единственным якорем, не дававшим ей рассыпаться в прах. Но этот якорь тянул её на дно. ‎Мама... Что теперь с ней сделают? Как похоронят? Бросят? Бросят, как она?.. ‎Представила, как чужие грубые руки заворачивают тело матери в простыню. Её маму. Ту, что пела ей колыбельные. ‎Хотелось куда-то бежать, биться в истерике, сделать больно тем, из-за кого так больно было теперь ей. Но она замерла. Замерла, как и всегда. Потому что слёзы ничего не исправят. Потому что ни одно действие ничего не исправит. ‎Бессилие было похоже на паралич. Она могла только сидеть и чувствовать, как из неё медленно вытекает жизнь, как песок сквозь пальцы. ‎Поезд подъехал к нужной станции и на ватных ногах она покинула этот чертов поезд и снова замерла, глядя вслед, пока тот исчезал в темноте на полном ходу. ‎Она стояла на пустом перроне, и ветер трепал её волосы. Не было дома. Не было цели. Была только тьма впереди и тьма позади. И тишина, оглушительная, как тот самый свист чайника, разрывающий тишину смерти. ‎* * * ‎В большом зале «Чёрной Орхидеи» не было пусто. [1] Шоу сегодня не было, однако гости присутствовали. За парой столов, что сдвинули, сидел сикстет без Муками, пара других девушек и несколько мужчин-посетителей. В зале было накурено, на столах стояли бокалы с напитками, несколько полупустых тарелок. Где-то в глубине играл парофон. Слышался смех, гомон не очень большой компании до двадцати человек и нестройное пение некоторых из них. ‎ ‎Если б ты была красива или просто молода! ‎Если б ты на оба глаза не косила, ‎Если б голыми руками ты водила поезда ‎И согласные бы все произносила! ‎ ‎А так то чё - гудбай, гудбай. ‎И разошлися наши узкие тpопинки! ‎А так то чё - гудбай, гудбай. ‎Эх, кочумай, моя Маринка! ‎ ‎Джен явилась будто тень, улетая в подсобное помещение, провожаемая несколькими парами глаз вампирш. Однако через несколько минут она вернулась с собранными волосами и без верхней одежды, незаметно убирая грязные тарелки со стола. ‎— ...Ну, да ладно, прямо таки ни разу? — проворковал голосок Мелике, что склонилась над ухом молодого демона, что явно был скован. ‎— А я бы иначе его не привел! Братцу уже давно бы пора получить нужного опыта. ‎— Да я же просто искал... ‎В это мгновение рука Мери упала куда-то под стол, из-за чего юноша дернулся и замер. Послышался взрыв девичьего хохота. ‎Вдруг откуда-то выскользнула Анна, запустив тонкие пальцы в его волосы. ‎— Зайчик, просто позволь своим желаниям увлечь тебя. ‎Тот будто чуть встрепенулся. ‎— Я... Не хочу просить, но сам я... ‎— Солнышко, ты можешь просить. — чуть оттянула его волосы назад Анна. ‎— Или мы можем попросить сами. — засмеялась рядом Мелике. ‎— Можем заняться готовкой на кухне, — рассмеялась Мери, — но в кровати будет куда вкуснее. ‎— Доводишь до мук выбора? — холодно улыбнулась Мицуко, сверкнув глазами. — Это можно делать не только вдвоем. ‎Мелике рассмеялась звонко. ‎— Дидли-дидли-ли! ‎Зал взорвался хохотом. ‎Джен составляла грязные тарелки на барную стойку, став невольной слушательницей этой беседы. В пережитое этот абсурд врывался колкой вспышкой, возвращая в действительность. Музыка будто стала громче. Какая-то парочка отправилась танцевать. Беседа за столом продолжалась. Откровенные беседы, касания, флирт, пошлость, всё было здесь. С другой стороны, где же еще, если не здесь... ‎— Тебе так понравится этот миг, зайчик! Один миг, когда ты будешь счастлив! Чего ты так испугался? Хочешь попробуем? Это можно делать не один раз! ‎Делать. Что-то делать в этом абсурде. Тарелки, бокалы. Грязь... ‎— Солнышко, оставь ты эту ерунду, сядь с нами. ‎Из-за спины послышался незнакомый мужской голос. Джен обернулась. Демон. Взрослый, явно подвыпивший. ‎— Простите, но я не... ‎— Ладно тебе ломаться. Заплачу двойную стоимость. С такими глазками точно не грязные тарелки таскать. Такая красота явно должна сидеть с нами за столом. ‎— Вероятно, вы ошиблись. Я действительно просто... ‎— Киса, если стул слишком твердый, посажу к себе на колени, но не могу ручаться, что между ними будет слишком мягко. ‎Джен ощутила как рука того огладила ее бедро и сжала. Ахнув, она тут же попыталась отпрянуть, но руки оказались сильнее. ‎— Отпустите! ‎— Руки убрал. — рыкнул вдруг голос над их ушами. Кети. — Тебе явно дали понять. Девочка не работает с клиентами. ‎Повисла тишина, разрываемая лишь пением парофона. Сикстет фуриями глядел на обидчика и, казалось, гостеприимство и легкость заканчивались на этой грани. ‎Тот чуть отстранился, так и не успев ничего сделать, будто пристыженный теми, что были обязаны улыбаться ему и делать что угодно. ‎— А что же так? — шикнул он. ‎— Опыта... Недостаточно. — прошипела вампирша. — Идём. ‎Кети чуть пихнула Джен в сторону подсобки. Когда дверь за ними закрылась, глаза Кети сверкнули. ‎— Чего ты выперлась?! Они же ещё не ушли! Получили бы все проблем! ‎— Прости, я думала... Что нужно... ‎— Не нужно... — Кети чиркнула спичкой и закурила. — Я думала, ты не вернешься. ‎— Я ведь обещала. ‎Та фыркнула. ‎— Какая умилительная честность. Осталась бы с матерью. ‎— Не с кем... Больше оставаться... ‎Кети замерла с тлеющей сигаретой в руках. Затянулась. Выдохнула дым. ‎— Сейчас иди спать. И глупостей только не наделай. Завтра большое шоу, Бегемот нам обещал каких-то важных гостей. Работы будет много. Ты слышишь? Эй? — щёлкнула она пальцами перед лицом своей невольной подопечной. ‎Джен встрепенулась. ‎— Я... Да, я... ‎— В зал не выходи больше, поняла? ‎— Да. ‎— Что поняла? ‎— В зал не выходить. Идти спать. Глупостей не делать. Завтра много работы. ‎— Хорошо. Молодец. ‎Затем она выдохнула и сжала её плечо. ‎— Ушла та, что единственная любила тебя больше жизни. И это самое страшное. И оно позади. Самое страшное ты пережила. Дальше...будет полегче. Иди. ‎Джен кивнула. ‎— Спокойной ночи. ‎— Если бы... ‎* * * ‎Кабинет ректора Кроули был погружён в утренний, пыльный полумрак. Он сам стоял у окна, отвернувшись, его обычная ироничная маска отсутствовала. На его лице была лишь усталая скорбь. ‎Дверь открылась и на пороге появилась, съежившаяся от тишины Кристина Лефер. Встревоженная молодая секретарь лишь отвела глаза и тихонько закрыла дверь дрожащими руками. ‎Советница сидела в кресле напротив стола Кроули, её осанка была безупречной, а руки сложены на коленях. На её лице играла мягкая, траурная улыбка. ‎Кристина ожидала чего угодно, выговора, новостей о сестре, но не этого. Не Советницу. [2] ‎— Кристина, дорогая моя, — её голос был тёплым, как догоревший пепел. — Подойди, дитя. ‎Сердце Кристины ёкнуло, пропустив пару ударов. Она инстинктивно искала взгляд Кроули, но он упорно смотрел в окно. ‎— Что случилось? — спросила она, останавливаясь в паре шагов от Касандры. Её голос, обычно такой звонкий, прозвучал тихо и настороженно. ‎— Присаживайся, — Касандра мягким жестом указала на стул напротив. — Мне нужно сказать тебе нечто очень важное. И очень печальное. ‎Кристина медленно опустилась на край стула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. ‎Кассандра наклонилась вперёд, её глаза наполнились искусственной, но убедительной влагой. ‎— Вчера вечером... твоя мама, моя дорогая, старая подруга Корнелия... — она сделала театральную паузу, давая словам просочиться в сознание девочки, как яду. — Ей стало очень плохо. Врачи сделали всё, что могли, но... её сердце не выдержало. Оно разорвалось от горя. Она покинула нас, дитя мое. ‎Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нереальные. Кристина не дышала. Она смотрела на Касандру, пытаясь найти в её глазах ложь, насмешку, что угодно. Но видела лишь отполированную маску соболезнующей скорби. ‎— Нет... — это был не крик, а выдох, полный непонимания. — Это неправда. Её же выпустили... Она... дома... ‎— Она была одна, — тихо, с укором сказала Касандра. — Одна в том старом, холодном доме. Без медицинской помощи. Без поддержки. Если бы рядом был кто-то близкий... кто-то, кто мог бы позвать на помощь... — она не закончила, но смысл был ясен, как удар ножом. Если бы не её сестра, сбежавшая и бросившая её... ‎Глаза девочки тут же налились слезами, она вспорхнула резко, отчего её стул с грохотом упал назад, из-за чего ректор невольно обернулся. ‎— Нет! Ты лжёшь! Мама не могла! Она ждала Джен! Она... ‎— Вирджиния так и не пришла к ней, — Касандра мягко, но неумолимо перебила. — Но теперь... теперь у тебя есть я. И я обещаю, я позабочусь о тебе, как о своей собственной дочери. Ты не будешь одна. Никогда. ‎Это была не забота. Это был приговор. Это было объявление о том, что отныне её жизнь, её мысли, её будущее принадлежат Совету. ‎— Враньё!!! — вдруг выпалила Кристина. — Всё враньё!!! Джен бы так не поступила! Она бы пришла! Пришла! Если бы могла прийти! И она пришла бы сюда, если бы могла!!! ‎Касандра невольно поднялась, протянув к ней руку. ‎— Дитя моё, успокойся, ты опечалена, я знаю... ‎— Нет! Отойди! Я не верю ни одному слову! Никогда не поверю! Ты её убила! И Джен нет из-за тебя! ‎— О, Шепфа, детка..! ‎Кристина больше не слышала. Весь её мир, и без того хрупкий, рухнул в одно мгновение, раздавленный ласковым голосом и холодными глазами Советницы. ‎Кроули, всё так же глядя в окно, сжал кулаки. Он был бессилен. Он понимал, что только что стал свидетелем не информирования, а ритуала слома. Касандра не сообщала новость. Она проводила церемонию похорон старой Кристины и коронацию новой — удобной, покорной и совершенно одинокой сироты на попечении государства. Но коронация срывалась самой же коронуемой. ‎— Не трогай меня! Не подходи! Ты всё врешь! Моя Джен придёт за мной! ‎— Твоя сестра бросила всех. И неизвестно где она. — голос Советницы будто налился сталью. — Твоя мать погибла. Твоего отца забрала Мгла. Подумай хорошо, Кристина, кто твой друг. ‎— Уж точно не ты!!! — с пылающим взглядом прорычала девочка, тут же метнувшись прочь из кабинета. ‎* * * ‎Вечер в «Черной Орхидее» висел в воздухе — густой, томный и электрический. [3] Предвкушение большого шоу превращало привычную рутину в нечто иное. Запах воска для полов смешивался с ароматом дорогих духов и нервного пота. Всюду царила лихорадочная активность: черти-слуги в очередной раз натирали до блеска уже сияющие столики, таская тяжёлые ящики с вином и льдом. ‎Из-за дверей гардеробной доносились взрывы смеха, отрывистые команды и нервные перепалки. Там царил хаос творчества. Мицуко с ледяным спокойствием, которому позавидовал бы полководец, проверяла готовность каждого своего костюма, в то время как Кети и Мери, словно два сержанта-инструктора, подгоняли корсеты, поправляли чулки и вкалывали обезболивающее от туфель на невероятной шпильке. ‎— Не дыши, а то лопнешь! — рявкнула Анна, с силой затягивая шнуровку на Кети. ‎— Если я лопну, ты первая утонешь в моих кишках, — парировала та, бледнея, но не теряя осанки. ‎— Романтично, — фыркнула Мери, расставляя других девушек перед зеркалом. — Запоминайте позиции. Ошибётесь — Бегемот сделает из нас коврик для ног. Идите прогонять разметку, пока зал пустой. Сегодня мы — идеал. Никаких лишних слов. Только улыбки. Даже если вам захочется кого-то задушить. ‎Вдалеке от этого урагана, невидимая для всех, была Джен. Она не участвовала в подготовке артисток. Её война была с горами хрусталя. Она мыла и полировала бесконечные бокалы на кухне, и каждый её жест был отточен и безжизнен. ‎— Слышала? Говорят, сам мессир будет! — раздался голос одной из тучных поварих. ‎— Ага, а Касандра лично принесёт ему аперитив, — язвительно бросила другая, закидывая что-то на сковороду. ‎Джен мыла очередной бокал, глядя на своё искажённое отражение в хрустале. Её мысли были далеко — с двенадцатилетней девочкой, которая сейчас, наверное, плачет в своей комнате в Академии. Она не знала, что в этот самый момент Кристина не плакала. Она метала молнии ярости и отрицания. Но здесь, в аду, царил иной закон — закон зрелища. ‎Дверь в гримерную распахнулась, и на пороге возникла Муками. Её царственный вид заставил даже самых болтливых замолчать. ‎— Всем внимание! — её голос, низкий и бархатный, перекрыл весь шум. — Гости начинают прибывать. Я вижу уже экипажи графа Мальфаса и... — она сделала многозначительную паузу, — ...он тоже будет. Сегодняшний вечер — не просто шоу. Это проверка на прочность. — она выдохнула, понизив голос. — Для всех нас. ‎— Она знает? — тихонько нагнулась к ней Мицуко. ‎— Нет, откуда бы... Уж не знаю что он задумал... ‎Оркестр за стенами зала начал настраивать инструменты. Звук был похож на нервный смех. Представление начиналось. И для менее удачливых из присутствующих оно могло стать последним. ‎Спустя несколько минут послышалось пение одной из куртизанок на велком-зоне. Зал был готов и стал принимать гостей. И, казалось, теперь работа закипела лишь с новой силой. Но только в зале и гримерных. На кухне наступило затишье перед бурей. ‎Зал «Черной Орхидеи» преобразился. Из полумрачного пристанища порока он натянул на себя маску изысканного салона. Хрустальные люстры зажглись, отбрасывая на стены пляшущие тени, а в воздухе, густом и сладком, висели тяжёлые, дурманящие ароматы — порох, алкоголь элитных сортов, плющ ночного жасмина. ‎Гости стекались в зал медленным, важным потоком. Это был не шумный наплыв, а церемониальное проникновение хозяев этого мира. Демоническая аристократия в шитых по индивидуальным меркам костюмах и шелковых платьях, от которых веяло тысячелетними интригами; военные в мундирах с застёжками из когтей и клыков; несколько закутанных в тени фигур, чьи лица были скрыто капюшонами — тайные эмиссары Сатаны или личные шпионы враждебных домов. ‎Между столиками, словно безмолвные тени, скользили официанты-черти. Их рогатые головы были унизительно склонены, а руки, занятые тяжёлыми подносами с напитками, дрожали от напряжения. Один неверный шаг, один звон упавшего бокала — и участь провинившегося была бы решена до конца вечера. ‎Воздух гудел от приглушённых разговоров, но это был не весёлый гомон, а низкий, деловой гул хищников. Здесь не отдыхали — здесь вынюхивали слабость, оценивали статус, строили сети будущих предательств. ‎— Слышал, Мамон вложился в новые рудники на границе? — лениво спросил тучный демон с бокалом тёмного вина. ‎— Слышал, — его спутник, демон с шрамом через оба глаза, коротко кивнул. — И слышал, что его дочь подписала ту самую... петицию. ‎— Дети, — первый брезгливо сморщился. — Им позволены маленькие глупости. Пока это не мешает большим контрактам. ‎Две дамы в ослепительных,но чересчур вычурных нарядах, с завистью разглядывали конкуренток. ‎— Смотри, Лигретта, какое платье... Последний крик, не иначе. Должно быть, мужу пришлось продать пару душ, чтобы позволить себе такую роскошь. ‎— О, не сомневайся, не пару... — язвительно усмехнулась её спутница, поправляя ожерелье из застывшей лавы. — Говорят, его новый контракт принёс неожиданные... дивиденды. ‎— На невинных, как всегда? Скучно. А вот платье — действительно восхитительно. Надо будет узнать, кто её портной... и какого черта он шьёт для этой выскочки. ‎В этот момент главные двери распахнулись. Разговор на мгновение стих. В проёме стоял Бегемот. Он был облачён в нечто среднее между придворным костюмом и доспехами, и его могучая фигура затмевала всех. Его светящиеся глаза медленно обошли зал, будто оценивая стадо. ‎— Добро пожаловать, друзья, — его голос, глубокий и спокойный, прокатился по залу, заставляя бокалы звенеть. — Приятного вечера. ‎Это не было приветствием. Это было напоминанием, кто здесь хозяин. ‎Музыка не смолкла, но вдруг будто наткнулась на невидимую стену. Воздух застыл, застыли бокалы у губ, застыли слова на устах. Дамы забыли о чужих платьях, военные — о контрактах. Все взгляды, как железные опилки к магниту, притянулись к главному входу. ‎Они вошли без пампезности, без предупреждения, как входят в собственные владения. Слухи не врали. ‎Сатана шёл первым. На нём был простой, идеально сидящий костюм глубокого антрацитового оттенка, без единого намёка на вышивку или украшения. Ткань поглощала свет, создавая вокруг него ореол абсолютной пустоты. Его лицо, не тронутое временем, было спокойно и пусто, как поверхность мёртвого озера. Взгляд, холодный и всевидящий, скользнул по залу, не выискивая, а фиксируя — и каждый почувствовал себя учтённым, взвешенным и найденным слишком лёгким. ‎Рядом, на полшага сзади, двигался Люцифер. Он был бледен и предельно собран. Его чёрный костюм был столь же аскетичен, подчёркивая лишь идеальные линии его фигуры и неестественную, пугающую красоту. Алые глаза, лишённые привычной ярости, были скрыты под полуопущенными веками. Он не смотрел ни на кого, его отстранённость была оглушительной. На нём не было каркаса на крыле, лишь едва заметная скованность в движениях напоминала о недавней травме. Он был похож на обоюдоострый клинок, занесённый для удара, но замерший в ожидании приказа. ‎Их свита растворилась в тенях у входа, став частью архитектуры. ‎В зале не посмели аплодировать. Не посмели даже выдохнуть. Это был не повод для оваций, а момент для безмолвственного признания иерархии. ‎Бегемот, до этого казавшийся незыблемой скалой, медленно, с неожиданной для его мощи почтительностью, склонил голову. ‎— Мессир, — его низкий голос прозвучал с новым, почтительным резонансом. — Принц. «Чёрная Орхидея» польщена вашим присутствием. ‎Сатана остановился в центре зала, его губы на миг тронуло подобие улыбки, лишённое всякого тепла. ‎— Бегемот, — он кивнул, и это было похоже на дарование титула. — Ты всегда умел создавать... атмосферу. Не позволяй нам мешать твоему представлению. ‎Это был приказ. Шоу должно продолжаться. Но все понимали — с этого момента спектакль шёл для одной-единственной пары глаз. И любая оплошность, любая фальшивая нота могла стать последней. ‎— О, несомненно! — хищно улыбнулся демон. — Мы подготовили для вас ложу с идеальным обзором, чтобы никого не смущать. ‎— Прекрасно. — поправил Сатана перстень на пальце. — Пусть нас проводят. ‎Где-то в глубине кухни, вдали от всей этой роскоши, распахнулась дверь и появилась Кети с ярко-красными губами и затянутая в корсет и идеально сидящее платье с глубоким разрезом. ‎— Эй, пупсик? ‎Джен отвлеклась от очередного бокала. ‎— Да? ‎— Я говорила тебе, что по средам показывают чушь. Хочешь посмотреть настоящую Орхидею? — игриво улыбнулась она. ‎— Куда ты её потащила?! У нас тут сейчас работы будет мама не горюй! — воскликнула одна из кухарок. ‎— Ничего, пару номеров переживете! ‎— Слушай ты, царица! Не лезь! ‎— Ой, да пошла ты. Джен идём. ‎Джен сглотнула и, не обернувшись на женщин, вспорхнула, уходя за Кети. ‎Поднявшись с ней на галерею через служебный проход, у Джен перехватило дыхание. ‎— Шепфа... ‎— Ага, а это ещё не начало шоу. Видишь крепления на люстре? Мери спустится на нем прямо над столом в самом начале. ‎— Это же опасно... ‎— Зато красиво. — хохотнула Кети. — Ладно, стой тут. Я пойду готовиться. ‎Вирджиния выдохнула и ещё раз оглядела потолок. Хрусталь, блеск, свет, музыка, бархат... Какой абсурд. На фоне всего... И жизнь продолжалась. ‎И в этот миг... Она заметила его. Его, что показался на лестнице, ведущей в центральную ложу, вслед за кем-то. ‎— О, нет... Кети?.. — обернулась она, однако женщины рядом уже не оказалось ‎Она снова обернулась, но уже не увидела его. Сердце забилось, как у кролика. Он был здесь. Сейчас... ‎Пустая ложа наполнилась голосами и присутствием нескольких мужчин. В тот же миг на столе появилось несколько бокалов, а низкий коренастый чёрт открыл какую-то бутылку. ‎— Как поиски вашей невесты, принц? — вдруг поинтересовался Бегемот со странной улыбкой. ‎Люцифер чуть сжал челюсти. ‎— Пока... Безуспешно ведутся. ‎— Думаю, мы вскоре исправим это недоразумение. — кивнул Сатана, откинувшись на спинку кресла и закинув ногу на ногу. ‎— О, я более чем уверен, что наступит это очень скоро. — сверкнул глазами Бегемот. — Приятного отдыха, господа. ‎Он отступил, скрывшись в тени, оставив их в ложе. Сатана принял бокал от черта, его внимание уже было обращено к сцене. ‎Внизу оркестр смолк. Свет в зале погас, оставив в полной темноте зал. Шоу начиналось. ‎Но для Джен представление уже началось. И она была и зрителем, и главной призовой наградой в этой смертельной игре. ‎Темнота и никаких представлений, лишь женское пение из ниоткуда. [4] ‎ ‎Скрытый среди городских огней, ‎Есть мир, о котором немногие знают. ‎Там правила не играют никакого значения ‎И невозможно удержать хорошую девочку на месте. ‎ ‎Вспышка света. Блеск. Все девушки, что работали в кабаре. На сцене, в зале. Все, как одна — безупречны. Не вычурны, но настолько блестяще выглядящие, что глаз не оторвать. ‎ ‎Она идет сквозь толпу в поисках веселья, ‎Хочет оторваться, ‎Потанцевать, ‎Деньги — без проблем. ‎Ей не нужен папочка-спонсор, ‎Она сделает это просто для развлечения: ‎Танцы на столе - ‎Она будет зажигать всю ночь! ‎Куколки оживают ‎Под светом прожектеров, ‎Все девчонки хотят не отставать от других. ‎Мы говорим: ‎Хей-ей! ‎Это красотки, которые сейчас устроят небольшое шоу! ‎Хей-ей-ей ‎А это парни, которым мы покажем немного больше... ‎Мы зажжем, заведем тебя, ‎Не дадим расслабиться! ‎Мы зажжем, заведем тебя, ‎Это не тест ‎Мы зажжем, заведем тебя, ‎Постарайся на славу! ‎Подними же свой зад, ‎Покажи мне Бурлеск! ‎ ‎Идеальные голоса. Идеально отточенные движения, наполненные откровенностью, но эстетичностью. Идеальный внешний вид. Казалось, дамы в этом заведении были лишними, потому что вряд ли были способны пережить такую конкуренцию. ‎ ‎Небольшая шалость — это все же мило! ‎Она вся такая гламурная, сладкая, горячая! ‎Подвигайся, оторвись, почувствуй ритм, будь распутной! ‎Подвигай телом, что? ‎Забравшись на стол, ‎Мы будем танцевать всю ночь! ‎ ‎И вдруг трос над центром зала подернулся. Джен даже не заметила в какой момент Мери оказалась под потолком и в изящной позе опустилась прямо над столом, стоящим в центре, забирая с него бокал и посылая воздушный поцелуй гостям, вновь поднимаемая на вершину. ‎ ‎Хорошо, девочки, давайте покажем им как это нужно делать ‎Никто не выйдет, пока мы не разрешим ‎И эта волна только набирает обороты ‎Мы зажжем, заведем тебя, ‎Не дадим расслабиться! ‎Мы зажжем, заведем тебя, ‎Это не тест ‎Мы зажжем, заведем тебя, ‎Постарайся на славу! ‎Подними же свой зад, ‎Покажи мне Бурлеск! ‎ ‎Темнота. И оглушительный взрыв аплодисментов. Это было красиво. Что ж, спорить было бы лицемерием. ‎Свет зажегся. Но ни одной девушки в зале уже не было. На сцене появился конферансье, приветствуя гостей, выдавая пару шуток и давая время подготовить следующий номер. ‎Джен же тихонько спустилась, входя в гримерку. Шум переодеваний, болтовня, смех. Сикстет тут же воззрился на неё. ‎Анна усмехнулась. ‎— Что, увидела? ‎— Да... Красиво. — чуть улыбнулась она. — Спасибо. ‎Женщины переглянулись и рассмеялись как-то снисходительно. ‎Мери подняла глаза на Джен. ‎— Увидела? — недвусмысленно намекнула она, повторив. ‎Джен лишь коротко кивнула, поджав губы. ‎— Может, пора бы выдать себя? — проговорила Анна, крутя в руках бокал. ‎— Вот так унизительно признаться в своем присутствии здесь? — скривилась Вирджиния. ‎— Унизительно признаться придется в любом случае. Пока это за тебя не сделали другие. — переделывала волосы в прическу Мицуко у зеркала. ‎Джен поджала губы. ‎— Не сегодня. Не так. — мотнула она головой. — Мне надо идти, много работы. ‎Дверь за ней закрылась. ‎— Мда, знала бы она, что в планах у него сделать это сегодня... — фыркнула Анна. ‎— Тише. — понизила голос Мери. — Мы намекали, как могли. Молчите, иначе Бегемот нас по стенке размажет. ‎— Я все же не поняла что он собирается делать. — проговорила Мицуко, но, казалось, ответа не ждала. ‎С того момента происходящее на сцене уже не интересовало Вирджинию. Она погрузилась в работу на кухне, лишь иногда выдергиваемая мыслями о том, что Люцифер — единственный выход из положения. И как же было теперь неловко от своего положения, от своего побега, который в конечном счёте вел к тому, от кого она в порыве агонии бежала. ‎— «Что, дурочка, наигралась в сильную и независимую? А как прижало, прибежала, как миленькая... Так он, наверное, скажет... А если будет хуже?.. Нужно всё взвесить... А что он скажет, когда узнает где я была?.. Какая дурость, какой абсурд!» ‎Джен невольно отложила тарелки и замерла. А не было бы хуже, останься она тогда в здании суда? Защитил бы он её? Защитит ли сейчас?.. Но ведь защищал всё это время... А был ли этот побег предательством?.. ‎— «Почему я сбежала тогда..?» ‎— Эй?! Чего замерла?! У нас работы не початый край! ‎Джен снова взялась за работу. ‎Из зала то и дело раздавалось пение, музыка, смех, грохот танцев, звякание посуды. Здесь же вода, шкворчание еды в сковородах и кастрюлях. ‎И так почти целый час. Целый первый акт. ‎— Мне нехорошо... — послышался голос Анны из кулис перед финальным номером первого акта. ‎— Что с тобой? — вскинула бровь Мицуко. ‎Ладонь Мелике шлепнулась на лоб Анны. ‎— Бог ты мой, ты вся горишь. ‎— Чёрт... Началось... — прошипела Мицуко. — Анна, тебе надо продержаться всего час. Соберись. ‎— Да. Да... Разумеется. ‎Снова темнота. И последний номер. ‎Тихое вступление. [5] ‎— А сейчас сикстет жизнерадостных девиц-убийц нашей исправительной турьмы исполнит для вас... Тюремное танго! — послышался голос конферансье. ‎Медленно загорающийся красный свет и появляющиеся силуэты флагмана этого заведения. ‎ ‎Вспышка. ‎ ‎Он сам нарвался, ‎Он сам нарвался, ‎И в этом нашей нет вины. ‎Да будь вы сами ‎На нашем месте, ‎Вы поступили бы так, как мы! ‎ ‎Говорят, во времена, когда Сатана появлялся в этом заведении чаще, этот номер и эти девушки были любимой его частью шоу. По сему, оставить без него сегодняшний вечер не могли. ‎Этот номер эти смертные женщины принесли с той земли, что когда-то была им домом, и теперь он стал почти культовым в этом месте. Возможно, мессиру было еще и сладко упиваться некой схожестью судеб исполнительниц, зная от чего те были спасены и кем... ‎ ‎Мери: Я встретила Иезекиля Янга из Солт-Лейк-Сити два года назад. Ну он сказал мне, что он холост, у нас тут же завертелся роман, мы начали жить вместе. Он работал, приходил домой. Я готовила ему коктейль, подавала ужин. А потом я узнала, что он лгал мне, говорил: "я не женат". Он был не просто женат, о нет! У него было шесть жен! Он был из мормонов, кстати... Как-то он вернулся домой с работы, я, приготовила ему коктейль, как обычно.... Окзаывается, некоторые парни не переносят мышьяк! ‎ ‎Все: Он сам нарвался, ‎Он сам нарвался, ‎Во всей красе цветок сорвал, ‎И надсмеялся, и надругался, ‎И то убийство - не криминал! ‎ ‎Женщины в идеально сидящих черных платьях, подсвеченные кроваво-алым светом, одна за одной рассказывали выдуманные истории своих героинь, но ни слова о себе. Или часть правды была?.. ‎ ‎Анна: Моя сестра Вероника и я выступали в паре, а мой муж Чарли ездил с нами на гастроли. В последнем номере мы делали двадцать акробатических трюков подряд: раз, два, три, четыре, пять, сальто, шпагаты, кульбиты, кувырки один за другим трюки. Как-то вечером, после выступления мы сидели в номере отеля "Цицеро", мы втроем выпивали, веселились и у нас кончился лед, я пошла раздобыть еще. Я вернулась, открыла дверь и увидела, что Вероника и Чарли исполняют семнадцатый трюк "Шпагат орла"! Боже, для меня это было, как шок и я полностью отключилась, и ничего не помню, и только позже, когда я смывала кровь со своих рук, до меня дошло, что рядом - трупы! ‎Они нарвались, они нарвались, ‎Я не хотела их убить! ‎Но даже если ‎Я их убила, ‎Кто мог меня в этом обвинить?!! ‎ ‎И даже если история была выдуманной, какая-то звенящая правда пробивалась сквозь выдуманную для сцены ложь... ‎Надрыв, последняя возможность дать голос в свою защиту. ‎ ‎Виновен сам, сам, сам, сам, сам ‎Виновен сам, сам, сам, сам, сам ‎Они нарвались, они нарвались ‎Они нарвались, как всегда! ‎Цветок сорвали и растоптали, ‎И кто посмеет нас осуждать? ‎Он сам нарвался, он сам нарвался, ‎И в этом нашей нет вины, ‎Да будь вы сами на нашем месте, ‎Вы поступили бы так как мы. ‎ ‎И было ли так сладко от того, что эти дамы более никогда не получат прощения и свободы и вынуждены навсегда остаться здесь, изо дня в день, вспоминая о содеянном... ‎Последний аккорд. Вспышка. И вновь темнота. Рёв аплодисментов. Снова музыка и конферансье на сцене. ‎В гримерной началось что-то сродни панике. ‎— Кладем её быстро! Надо раздеть! — скомандовала Кети. ‎— Боги, нам конец... — причитала Мелике. ‎— Надо сказать Бегемоту. Она не выдержит второй акт. — мотнула головой Мицуко, ища обезболивающее в ящике. ‎Комната наполнилась криком Анны, с которой сняли корсет. Тело покрыли язвы и нарывы. ‎Муками стояла с тлеющей сигаретой в руке, о чём-то задумавшись. ‎— Так вот оно как... Мелике, иди за Вирджинией. Сейчас приду. ‎Четыре женщины воззрились на пятую, пока шестая стонала от боли. Кажется, они поняли. ‎Муками ушла к Бегемоту, а вслед за ней и Мелике на кухню. И буквально через несколько минут, после очередной перепалки с кухарками, Вирджиния вновь была выдернута из потока монотонной работы. ‎— Мелике, объясни толком, что ну... ‎Крик, вперемешку со всхлипом. ‎— Закройте дверь!!! ‎Дверь с грохотом закрылась, а Джен замерла на пороге. Идеальный внешний вид Анны был испорчен какой-то стремительно развивающейся болезнью. Язвы покрыли всё ее тело, включая руки и лицо. ‎— Что это такое?.. — шепотом произнесла она. ‎— Чума. — выпалила Кети. — Не бойся, это не заразно. Часть наказания нас смертных. Просто это наказание являет себя в независимые от нас моменты. ‎Анна снова застонала, когда Мери вколола ей обезболивающее в бедро. ‎— И что с этим делать?.. ‎— Ничего. — тихо проговорила Мицуко. — Только ждать. К утру должно пройти. ‎Кети рылась в гардеробной, что-то судорожно ища и время от времени оглядывая Вирджинию. ‎Дверь вновь открылась. Муками. ‎— Одевайся. Пойдешь на сцену вместо нее, наследница Флоренс. ‎Джен побелела вмиг. ‎— Нет! — вдруг приподнялась Анна. — Это мой номер!!! ‎— Да ляг ты, героиня. — фыркнула Муками. — От тебя толку, как от козла молока. ‎— Ею меня замените?! ‎— Анна, милая, ты незаменима, но сейчас тебя необходимо заменить. — уложила ее обратно Мери, криво сострив. ‎Джен замотала головой. ‎— Я не пойду. Я ничего не знаю! Я..! ‎— Начало второго акта. Там делать нечего. — Муками была неумолима. ‎— Твоя задача быть просто красивой. Сейчас этого достаточно! — Постаралась успокоить её Мелике. ‎— Вы с ума сошли?! Он там! Там... ‎— Что ж, подарку подготовили весьма эффектную упаковку. Собирайся. У тебя семь минут. ‎Дверь за женщиной закрылась, как только она вышла. ‎Джен замерла. Так вот что планировалось. Все заранее было продумано. Точка на сцене, высокопоставленные гости и теперь... ‎— «О, Шепфа...» ‎— Сюда иди. Это надевай. — швырнула в неё платье Кети. ‎Пыльно-розовое, с нитями бахромы, расшитое кристаллами платье. ‎— Мицуко шпильки и лак. — продолжала командовать Кети. ‎Где-то в углу комнаты вновь простонала от боли Анна. ‎Началась шумиха. Мелике помогла Джен надеть платье, шустро застегивая то сзади. Джен мельком оглядела себя в зеркало. Не пóшло, не вычурно для этого места. В чем-то даже изящно, но... ‎— Сядь. ‎Джен послушно села на стул, пока Кети склонилась над ней с карандашом для глаз. ‎Волос сзади коснулись руки Мицуко, наспех укладывая локоны в изящную волну. ‎— Я не хочу... Так нельзя. ‎— Тебе говорили признаться, ты решила терять время. Спичку сама чиркнула и керосином все залила, теперь гори. Губки уточкой сделай. ‎— Кети... Они все увидят, что я тут... Что я... Я ведь не... ‎— Ёб твою мать! Губы уточкой! ‎Губы задрожали от волнения, но Джен их сложила, как велела Кети. Тут же кисточка коснулась их, накладывая яркую алую помаду. ‎Три минуты до выхода. Платье, туфли, прическа, макияж. ‎Женщины оглядели ее. ‎— Ну... Почти местная... — оценивающе оглядела ее Мери. ‎— Да, если не смотреть на дрожащие ладошки. — фыркнула Кети. — Погоди-ка... — кивнула она, отходя к одному из шкафов. ‎— Ты сегодня видела репетицию этого номера, помнишь? — постаралась успокоить её Мицуко. — Там не сложно. Мелодию ты точно уже запомнила, текст сейчас повторим. Твоя задача красиво стоять у микрофона и хлопать глазками, поняла? ‎— Я... Да... ‎— Вот. Пей. Залпом. ‎Перед лицом Джен возникла небольшая рюмка с ярко-алой жидкостью. ‎— Что это? ‎— Аперитив тебе. Для храбрости. Пей, говорю! ‎Джен послушно опустошила рюмку. В тот же миг в горле разлилось тепло. ‎Дверь открылась и показалась Муками. ‎— Две минуты, дамы. — оценивающе оглядела она Джен. — Пора на выход. Антракт почти окончен. ‎‎Темные кулисы. Мери осталась с Анной. Муками куда-то исчезла. Кети, Мицуко и Мелике пошли проводить Джен, то ли в жесте поддержки, то ли боялись, что та убежит в последний момент. ‎Шум из зала оканчивающегося антракта, те, что выходили, рассаживались на места. Музыка, смех, свет из зала. ‎Самый главный подарок уже ждал в кулисах, заламывая пальцы на руках. ‎Дверь в самую важную ложу отворилась беззвучно, впуская массивную тень Бегемота. Он был похож на гору, внезапно выросшую посреди убранства ложи. ‎— Надеюсь, представление доставляет вам удовольствие, — его низкий голос прозвучал почти интимно в этом замкнутом пространстве. ‎Сатана, не отрывая взгляда от зала, сделал легкий жест пальцами, будто отмахиваясь от формальностей. ‎— Ты всегда знал толк в зрелищах, Бегемот. Оно... достаточно занимательно. ‎Люцифер, сидевший с каменным лицом, не пошевелился. Казалось, он вообще не слышал входа хозяина заведения. ‎— Я польщён, — Бегемот склонил голову. — В таком случае, позвольте составить вам компанию на следующий номер. — Он не спрашивал. Он констатировал. И с этими словами его тяжёлая рука легла на спинку свободного кресла рядом с Люцифером. ‎— Уверяю вас, он того стоит. Мы подготовили нечто... особенное. ‎В его глазах, обращённых к залу, где гасли огни, промелькнула искорка предвкушения. Охотник, знающий, что ловушка вот-вот захлопнется. ‎А занавес медленно пополз вверх. ‎Грохот музыки. Джен замерла. [6] ‎— Выходи! — шикнули девушки. ‎Джен замотала головой. ‎— Я не пойду... ‎В этот миг Кети впилась в ее плечи. ‎— Быстро иди, иначе я тебе голову откушу! — прошипела она, почти вытолкнув ту на темную сцену, на которой виднелись очертания стойки микрофона. ‎Свет. ‎Джен стояла на оговоренной точке в свете софитов. Расшитое платье мерцало в огнях. А чуть скованный вид быстро выдал присутствующим то, насколько невинна была новенькая звезда. ‎ ‎Если твой вечер опять одинок, праздник найди скорей. ‎Жизнь — это кабаре, дружок. Жизнь — это кабаре. ‎ ‎Свет софитов вырвал её из тьмы, как драгоценность из бархатного футляра. На секунду в зале воцарилась тишина, более оглушительная, чем предыдущий грохот. Это была не та тишина ожидания, а тишина замешательства и переоценки. ‎Она стояла, залитая светом, в своём мерцающем платье — слишком изящном, слишком чистом для этого места. Но не платье привлекло всеобщее внимание. Её поза, чуть скованная, её широко открытые, незнакомые глаза, в которых читался не вызов, а животный ужас, — всё это кричало о её чужеродности. Она была не распутной богиней, а пойманной ланью, случайно забредшей на арену к тиграм. ‎— Кто это? — пронесся шепот с одного столика. ‎— Новенькая? — с нескрываемым скепсисом бросила дама, оценивая Джен взглядом, привыкшим определять цену. ‎— Смотри-ка, какая недотрога, — кто-то хмыкнул, и в его голосе прозвучала плотоядная нотка. — Интересно, сколько продержится. ‎Взгляды, полные циничного любопытства, жажды и презрения, впивались в неё со всех сторон. Она была для них не артисткой, а загадкой. И в этом зверинце загадку полагалось разгадать, разорвав на части. Музыка нарастала, но атмосфера в зале была уже иной. Шоу превращалось в травлю. ‎Джен не видела лиц в темноте. Но знала, что все глаза в эту секунду были прикованы к ней. ‎— «Бабушка была бы крайне недовольна сей неартистичностью... Пела ли она такой публике?.. А если бы... Она меня видела?..» ‎В голове что-то щелкнуло. ‎ ‎К чёрту заботы, какой от них прок? Сердце своё согрей. ‎Жизнь — это кабаре, дружок. Ждём тебя в кабаре. ‎ ‎Это музыка. Это сцена. И она не предполагает стеснения. Раз уж ты был здесь — будь добр выкладываться, Джен об этом позабыла... А бабушка пела в откровенных платьях, босиком. И она была счастлива. Не позорить же наследие... ‎Джен отпустило. В тот же миг. Движения стали плавными, ритмичными, раскованными. На лице появилась улыбка. ‎ ‎А тут оркестр, а тут вино, а тут смешно почти до колик. ‎И накрыт отдельный столик. Глупо, скучая, плевать в потолок, ‎Смеяться куда мудрей. Жизнь — это кабаре, дружок. ‎Жизнь — это кабаре. ‎ ‎Гул сменился взрывом восхищения. Скованность исчезла, растворившись в музыке. Движения Джен стали не просто плавными — они стали историей. В них была та самая откровенность, что ценилась в «Орхидее», но поданная с такой аристократичной грацией и горькой иронией в улыбке, что это сразило зал наповал. ‎— Браво! — крикнул кто-то из толпы. ‎— Смотри, как двигается! Откуда он её выкопал? — прошептала дама, забыв о скепсисе, её взгляд загорелся азартом. ‎Она не была одной из них. Она была выше. И в этом аду низменных страстей её превосходство действовало как наркотик. Аплодисменты стали громче, в них появилось не просто одобрение, а жадный восторг. ‎В ложе воцарилась мертвенная тишина, более оглушительная, чем любой взрыв. ‎Люцифер застыл. Его бокал замер на полпути к губам. Вся кровь отхлынула от его лица, а затем прилила обратно, заливая щёки густым румянцем ярости и шока. Его алые глаза, расширившись, впились в сцену с такой силой, что, казалось, могли прожечь в ней дыру. Пальцы сжали хрусталь так, что тот затрещал. Он не дышал. Весь мир сузился до одной-единственной точки на сцене, до этой улыбающейся, поющей, живой фигуры в мерцающем платье. ‎Тишину разорвал тихий смех Сатаны. ‎— Браво, Бегемот. Ты смог меня поразить. ‎— Всегда к вашим услугам, Мессир. — кивнул тот с довольной улыбкой. ‎Сатана медленно, почти лениво повернул голову. Его взгляд скользнул с сына на сцену и обратно, смакуя эту реакцию. ‎— Ну что ж, — произнёс Сатана, его голос был тихим, но он прорезал оглушительную музыку и аплодисменты. — Похоже, твоя пропажа... нашлась. И, надо сказать, нашла себя в искусстве. ‎Он отпил из бокала, не сводя глаз с Люцифера, наслаждаясь каждым мускулом на его лице, каждым клокочущим в нём чувством. ‎Бегемот, сидевший рядом, лишь издал низкое, довольное урчание. Его план сработал идеально. Подарок был вручён с максимальным эффектом. ‎ ‎Когда-то я дружила с некой Элси, Мы с ней снимали пару комнат в Челси. ‎Она жила отнюдь не правым делом, Сказать по правде-торговала телом! ‎Скончалась Элси, и соседи взвыли, Мол виски и разврат её сгубили. ‎Но Элси, тихо лёжа среди них, Была куда счастливей всех живых... ‎ ‎Джен не видела присутствующих гостей, но, казалось, заигрывала с ними, подмигивая, складывая руки в крест, изображая мертвую Элси, вызывая смех и восторг. ‎В голове у Люцифера стоял оглушительный гул, в котором тонули и музыка, и аплодисменты. Он видел её — живую, невредимую, цветущую. И этот вид был для него одновременно бальзамом и раскалённым железом. ‎Она жива. ‎Мысль, короткая, как выстрел, пронзила ледяной панцирь. Тот самый страх, что грыз его изнутри все эти недели, растворился, оставив после себя щемящее, невыносимое облегчение. ‎Она здесь. ‎И тут же на смену облегчению пришла волна ярости,такой белой и горячей, что в висках застучало. Она была здесь. В этом болоте. В этом борделе. Она улыбалась, она пела, она заигрывала с этой грязной, похотливой толпой, которая смотрела на неё, как на диковинную игрушку. Его игрушку. ‎Она никогда... она никогда такой не была. ‎Он видел её сломленной, гордой, напуганной, яростной. Но он никогда не видел её... свободной. Взрослой. Такой взрослой. Сексуальной. ‎Он видел её тогда в баре, и был сломлен её движениями, полными грации, которую он в ней не подозревал. Но сейчас он видел полную картинку, не нежно-голубое платье и ленту в волосах, а эту яркую помаду, волосы, убранные в прическу. Её улыбка, обычно сдержанная или горькая, сейчас играла на губах с вызывающей, почти циничной нежностью. Она была ослепительна. И все эти голодные взгляды, устремлённые на неё, чувствовали это. Они желали её. ‎В его груди что-то сжалось — дикое, первобытное, ревнивое чувство собственности, смешанное с чем-то ещё, чего он не мог и не хотел назвать. Он видел, как она подмигивает незнакомому демону в первом ряду, и его пальцы с такой силой впились в подлокотник кресла, что дерево затрещало. ‎Она моя. ‎Это была уже не мысль, а инстинкт, выжженный в подкорке. Сделка, долг, договор — всё это померкло перед простой, животной реальностью: она принадлежит ему. Не Сатане, не договору, а ему. И вид того, как она отдаёт крупицу своего сияния этому отребью, был невыносимым оскорблением. ‎Он сидел, не двигаясь, но всё его существо было одним сплошным напряжённым мускулом, готовым ринуться вперёд, чтобы вырвать её со сцены, спрятать от этих глаз, заставить смотреть только на него одного. И в то же время он не мог оторвать от неё взгляда, завороженный этим новым, незнакомым и пугающе притягательным её обликом. Это была агония — сладкая, мучительная и всепоглощающая. ‎ ‎А если так, если так я вам скажу без всяких если, ‎Что хочу прожить, как Элси!!! ‎Всем нам отмерен лишь крошечный срок в чьей-то большой игре, ‎Жизнь — это кабаре, дружок. Только лишь кабаре, дружок. ‎Жизнь — это кабаре! ‎ ‎Финальные строчки прозвучали как вызов, как манифест. Джен, раскинув руки, будто обнимая весь зал, на мгновение замерла в этом триумфальном жесте, её улыбка была ослепительной и горькой одновременно. Последняя нота прозвучала и растаяла в оглушительной тишине, длившейся одно-единственное сердцебиение. ‎А потом зал взорвался. ‎Это были не просто аплодисменты. Это был рёв. Гром оваций, смешанный с восторженными криками, свистом и топотом ног. Скепсис и плотоядный интерес сменились безоговорочным восторгом. Она не просто спела — она прожила эту песню на их глазах, и они это чувствовали. Из захудалой диковинки она в одно мгновение превратилась в новую звезду «Черной Орхидеи». ‎Люцифер вскочил с места. Его кресло с грохотом отъехало назад. Вся буря чувств — облегчение, ярость, ревность, захлёстывающее, незнакомое восхищение — вырвалась наружу в этом порыве. Он больше не мог сидеть. Он стоял, сжимая поручень ложи так, что металл податливо прогнулся под его пальцами, его взгляд, пылающий алым огнём, был прикован к фигуре на сцене, залитой овациями. Она была его. И сейчас, сияющая и недосягаемая в свете софитов, она казалась ему дальше, чем когда-либо. ‎Тут же дернувшись, он было направился к выходу, как вдруг... ‎— Сядь. Мы досмотрим шоу и не будем устривать сцен. ‎Люцифер замер. ‎— Садись. — повторил отец, и в голосе его налилась сталь. ‎Медленно он осел обратно, глядя, как задвинулся занавес на пустой сцене. ‎ ‎Второй акт, казалось, не был интересен никому, кроме присутствующих в зале. ‎Шоу шло своим чередом, безупречно, отлаженно, на том же уровне. Номера, в которых участвовала Анна, были кем-то заменены. Джен на кухне более не появилась. ‎И едва ли кто из присутствующих гостей осознал что только что произошло. Но так было лишь первые минуты, пока кто-то Джен ни узнал. И уж тогда шоу действительно перестало быть столь интересным. Лишь фон для развернувшихся событий и не более. ‎Но все когда-то заканчивается. Закончилось и это представление. ‎Небольшая свита Сатаны вместе с Бегемотом поднялась со своих мест, чтобы завершить вечер в отдельной комнате, выпить и обсудить дела. ‎Уже у самого выхода он обернулся к сыну. ‎— Приведи её. Хочу познакомиться с твоей птичкой. ‎Фраза отца ударила его, как хлыст, но на этот раз — хлыст, дарующий свободу действий. Взгляд Люцифера, до этого тупо уставленный в сцену, резко ожил и пронзил отца. В нём не было благодарности — лишь ледяное, яростное решение. Кивок был коротким, почти невидимым, но в нём заключалась вся его воля. Наконец-то. ‎Он прошёл через хаос зала, как хозяин дергая ручку двери подсобных помещений. Его шаги были быстрыми, неумолимыми, отмеряющими последние секунды до их встречи. Черти-слуги шарахались с его пути, ощущая исходящую от него волну сконцентрированной ярости и нетерпения. Он не бежал — он двигался как лавина, сметающая всё на своём пути. Его разум был прикован к двери, за которой была она. Его добыча. Его беглая невеста. И сейчас он шёл, чтобы предъявить ей свои права. ‎ ‎Джен замерла, сидя перед зеркалом в пустой гримерной. Отражение показывало какую-то незнакомую взрослую женщину. Красивую женщину, но... ‎Было душно. Наверное, тошно. События, словно сумасшедшая карусель, несли её куда-то не давая возможности опомниться и осознать происходящее. И вот этот короткий миг. Миг, перед тем, как за ней придут, а клетка захлопнется. Бежать уже было некуда. Да и возможности не было. ‎И в этот миг дверь распахнулась. Он... ‎Момент настал. Эта встреча свершилась. Но разговор... Разговор сейчас был бы невозможен. Да и неуместен. ‎Он смотрел на неё. А она на него. ‎И не было более той, что час назад стояла на сцене, сияя перед публикой. Вновь та самая девочка, пусть и без лент в волосах. Напуганная и растерянная. ‎И эта невинность показалась пусть и болезненной, но такой раздражающей. Кто она такая? Кто?! ‎На мгновение сжав зубы, он произнёс лишь одно слово: ‎— Идём. ‎И более ничего. Путь в неизвестность. С ним. ‎Судорожно поправив складку платья, Джен поднялась, устремившись вслед за вышедшим Люцифером. Она дрожала, но несла себя, вновь выдав выправку идеальной леди. ‎Они молчали. Весь путь прошёл молча. И наконец дверь на верхнем этаже. [7] ‎Мужчины о чём-то переговаривались, но замерли на полуслове, когда дверь открылась. ‎Люцифер пропустил Вирджинию вперед и вошел следом, закрывая дверь и оставшись чуть позади, за её плечом. ‎Тишина. Тишина в которой взгляд Сатаны сканирующе прошелся по Вирджинии. Затем он, будто потеряв интерес, поднял глаза на Бегемота. ‎— Кто надел на неё розовое платье? ‎Бегемот усмехнулся. ‎— Уж точно не я. Вероятно, в критический момент у дам случилась такая паника, что об эстетике не подумали. ‎Джен поджала губы. Все события и действия сикстета вдруг умалились до немыслимых масштабов. Их не было там. И они не видели. Почему-то стало обидно за них. ‎Сатана же вновь обвёл Вирджинию взглядом. ‎— Тут определенно голубой был бы выше всяких похвал... Рад с тобой наконец встретиться, птичка. Что ж, за такую встречу стоит выпить. Тут буквально на наших глазах воссоединение семьи произошло. — усмехнулся мессир. ‎Внизу из зала слышалось приглушенное пение и игра рояля. Вечеринка продолжалась для желающих остаться и оставить еще часть своих денег. ‎Где-то прислуживающий черт вскрыл бутылку, тут же разливая жидкость по бокалам. ‎Сатана взял свой и второй, протянув Вирджинии. ‎— Пейте, мисс Лефер. — кивнул он. ‎Он не приказывал, а будто опутывал мнимой заботой. ‎— Может что-то полегче? Для начала... — наконец подал голос Люцифер. ‎— Полегче в нашей с вами ситуации не выйдет. Все мы здесь взрослые, и играть в невинность уже как-то... несолидно. Да и предложить мисс Лефер что-то легче было бы оскорблением. Не так ли, мисс Лефер? — с недвусмысленной улыбкой поглядел на неё Сатана. ‎Вирджиния медленно выдохнула, чувствуя как воздух искрится будто бы в этой комнате. ‎На ее лице появилась улыбка. ‎— Мессир, я ценю ваше гостеприимство... ‎Она взяла бокал, выпивая залпом, на мгновение прикрывая глаза. Жар разлился по телу. ‎Все вокруг замерли, будто ожидая, что сейчас хрупкая девушка свалится от такой крепости, но... ‎— ...Но должна вам сказать, что настолько... дорогие и крепкие напитки удовольствия мне никогда не приносили. — отставила она бокал на поднос и вновь поглядев на Сатану. ‎Все замерли, будто не веря в эту непробиваемость. ‎Лицо Сатаны озарила странная улыбка, затем мягкий смех. В глазах — не гнев, а живой, жгучий, хищный интерес. ‎— О, это вовсе не для твоего удовольствия, милая. Это для привыкания. ‎Люцифер, всё это время бывший статуей, непроизвольно сжал кулаки. По его лицу промелькнула быстрая, как вспышка, тень — нечто среднее между яростью и... гордостью? Он видел, как многие ломались под взглядом его отца. Она же не только выстояла — она нанесла ответный удар. ‎Бегемот налил себе ещё вина, его глаза бегали от Сатаны к Джен и обратно, оценивая новый баланс сил в комнате. Он понимает — игра только началась. ‎— О, да. — кивнула Джен наивно и просто, ставя пустой бокал на место. — Привыкнуть можно к чему угодно, в этом вы абсолютно правы. Тем не менее, не всегда привычки вызывают радость. ‎Она держалась как леди, не нападая, не старясь уронить его авторитет, играя в эту игру, где он хозяин положения. ‎Сатана медленно склонил голову, словно отдавая честь достойному противнику. В его глазах исчезла холодная насмешка, появилось нечто иное — уважение стратега, нашедшего себе равного. ‎— Искренняя радость — удел детей и глупцов. — мягко, почти задушевно продолжил он. — Умные же... ценят эффективность. А твоя эффективность, птичка, начинает меня впечатлять. ‎Он перевёл взгляд на Люцифера, стоящего за её спиной. Взгляд этот был тяжёлым, многозначительным. ‎— Твой отец, милая птичка, был выдающимся дарованием. Приятно видеть, что его кровь не подвела. ‎Он сделал легкий жест рукой, и один из демонов у буфета немедленно наполнил его бокал снова. ‎— Наша... договорённость, Люцифер, начинает приносить первые плоды. Твоя невеста демонстрирует стойкость, что, несомненно, сослужит хорошую службу в будущем, когда на неё лягут обязанности твоей супруги. ‎Он вновь обвёл Вирджинию взглядом, будто пытаясь высмотреть что-то, что ускользало от его глаз, но так яро ощущалось... Что-то тёплое, звенящее, неподвластное... Что-то, что не было её природой, что-то приобретенное. ‎— Прошу прощения за неудачный выбор напитка. В следующий раз... я постараюсь подобрать что-то, что сможет вызвать улыбку и на твоём лице. Но в жизни нам часто приходится вкушать и не столь приятные вещи ради... больших целей. Ты не находишь? ‎Вирджиния чуть мотнула головой. ‎— Что ж, если делать себе все только в радость, то это будет признаком гедонизма. Большая цель — хорошо, но цель не оправдывает средства... — заглянула ему в глаза. ‎И в этот момент Сатана заметил легкий флёр от ее ауры. Флер, который даже он за свою жизнь встречал не часто. Благословение. ‎Мессир замер. Его светская, расчётливая маска на мгновение дрогнула. Он оторвал взгляд от её глаз, скользнул по её силуэту, и в его собственном взгляде вспыхнуло нечто острое, почти алчное — не похоть, а жажда познания. Он увидел аномалию. ‎Тихо, почти про себя, но так, что все услышали, он продолжил: ‎— Цель не оправдывает средства... — он медленно поставил свой бокал. Звук отчётливый, будто ставя точку в одном разговоре и начиная другой. — ...если только ты не уверен, что цель действительно того стоит. Или если средства... уже даны свыше. ‎Он снова оглядел её, но теперь его взгляд — это взгляд сапёра, который наткнулся на мину неизвестного образца. В его глазах исчезла насмешка, исчезло даже холодное любопытство. Появилась предельная, сконцентрированная настороженность. ‎— Мир полон скрытых течений, птичка. И плавать в них, не зная их природы... крайне опасно. — мягко, но с новой, стальной нотой под гладкой поверхностью продолжал. — Надеюсь, ты осознаёшь риски, которые берёшь на себя, вступая в столь... масштабные договорённости. ‎Джен усмехнулась. ‎— Осознаю? Будто бы эти договоренности от меня как-то зависят. ‎Сатана издал короткий, сухой звук, нечто среднее между смешком и выдохом. Его губы тронула холодная, безрадостная улыбка. ‎— Вся наша жизнь, милое дитя, состоит из договорённостей, которые от нас не зависят. Рождение. Смерть. И всё, что между ними. — Он сделал шаг вперёд, и его тень на мгновение поглотила её. — Мудрость не в том, чтобы роптать на это. А в том, чтобы извлекать из этого пользу. Твой отец, кстати, это прекрасно понимал. ‎Он бросил взгляд на Люцифера, взгляд-приказ, полный скрытой угрозы. ‎— На сегодня знакомство считаю состоявшимся. Люцифер, устрой свою невесту. Уверен, вы оба нуждаетесь в отдыхе. — Он повернулся к Бегемоту, демонстративно разрывая контакт. — Ну что, старый друг, продолжим? Кажется, мы отвлеклись на... местный колорит. * * * ‎Комната, выделенная ей во дворце Сатаны, была не клеткой, а склепом, отделанным чёрным мрамором и бархатом. Воздух был неподвижен и густ, пах благовониями и пылью веков — запахом абсолютной, безразличной власти. Джен стояла посреди этой гробничной роскоши, и каждая клеточка её тела кричала от усталости. Вчера — смерть матери. Сегодня — цирк в «Орхидее» и дуэль взглядов с Сатаной. А теперь... Холодная пустота. ‎От Люцифера её перехватили слуги, разместив и выдав всё необходимое. ‎Джен на автопилоте сняла более ненужное розовое платье и надела предложенную ночнушку. Движения были точными, выверенными — даже здесь, в аду, она оставалась леди. Но внутри всё было выжжено дотла. ‎Сев на край постели с идеально, как и всегда, прямой спиной, она будто не решалась залезть в эту постель. Всё казалось каким-то чужеродным, холодным и неуютным. Дом мамы с дырявой крышей на окраине казался куда уютнее этого места. Но мамы больше нет. Ничего больше нет. ‎В носу защипало. Джен невольно сжала зубы. ‎Она надеялась на разговор, на короткую личную встречу, но... Он ушёл, оставив её на попечении прислуги. ‎И вот этот миг тишины и одиночества. Время осознать. Но, оказалось, что безумная гонка событий была куда легче, чем возможность столкнуться с самой собой и грузом свалившегося на хрупкие плечи. ‎Мысли. Мысли отчаяния и безысходности. Сколько Джен так просидела, не отследила. Наконец мотнув головой, она легла в постель. ‎Сон. Этот хрупкий, драгоценный миг на грани забытья, когда тело обмякает, а мысли расплываются. Это единственное убежище, кратковременная смерть, в которой не было ни боли, ни страха. Этот неосознанный побег от жизни, с которой она не справлялась. Но спать ей не позволили. Началось другое... [8] ‎ ‎Скрип... ‎ ‎Лёгкий скрип из угла. Джен не дёрнулась. Лишь её взгляд, остекленевший от усталости, медленно переместился к огромному резному шкафу. Ничего. ‎— «Старый дом, — безразлично констатировал её разум. — Дерево усыхает». ‎Она вновь закрыла глаза, почти физическим усилием заставляя себя провалиться в сон. ‎И вновь... ‎ ‎Топот. ‎ ‎Короткий бег из одного угла комнаты в другой. ‎Джен невольно села на постели, вглядываясь в темноту. Пустота. ‎— «Это... Это сон. Обман разума. Я очень сильно устала, я...» ‎ ‎СКРИП!!! ‎ ‎Дверца шкафа была приоткрыта на тонкую щель. Из черноты за ней на неё смотрели две пустые глазницы в бледном, вытянутом лице. И улыбка. Улыбка, растянувшаяся неестественно широко. ‎Сердце Джен на мгновение замерло, а затем принялось биться с такой силой, что стало трудно дышать. Лицо побелело, но губы были плотно сжаты. ‎И тут же дверца шкафа громко захлопнулась. ‎— «Черти, — беззвучно прошептал её разум, пытаясь ухватиться за логику, как за спасательный круг. — Простые черти. Проверка на прочность. Ритуал инициации. Они не посмеют причинить вред невесте принца». ‎Это знание было холодным и бесполезным, как глоток воды в пустыне. Оно не согревало и не успокаивало. ‎Вновь скрип. ‎Джен открыла глаза. Страх сменился отчаянием. Сил не было. Больше никаких не было. Это не инициация. Это издевательство. Подлое, мерзкое издевательство. ‎Выдохнув, она села на постели, поглядев на шкаф. Пусто. Лишь качающаяся створка. Сглотнув, Джен поднялась и подошла к нему, резким движением распахивая. Снова пусто. ‎— Если есть мысль меня напугать, то вы уже это сделали в первый раз. — проговорила она в тишину комнаты. — Теперь это становится утомительным и раздражающим. ‎Тишина. Будто и нет никого кроме неё. Осторожно выдохнув, Вирджиния закрыла шкаф и вернулась в постель. Клочок безопасного и относительно уютного места в этом помещении. Плевать, пусть делают что хотят. Нужно уснуть. Если, конечно, она не сходит с ума... ‎Она почти провалилась в сон. В тот хрупкий мир на грани, где стирается реальность. ‎И в этот миг она почувствовала прикосновение. ‎Ледяные, цепкие пальцы обхватили её щиколотку под одеялом и медленно повели вверх по икре. ‎Вирджиния не закричала. Она замерла, превратившись в один сплошной нерв. Дыхание перехватило. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Она не шелохнулась, позволив этому леденящему прикосновению совершить свой путь, пока оно само не исчезло, оставив после лишь ощущение осквернения и леденящий холод. ‎Только тогда она медленно, с нечеловеческим усилием воли, села. Одеяло было сброшено. Она смотрела на собственную, нетронутую кожу, и её трясла мелкая, неконтролируемая дрожь. Слёз не было. Была только всепоглощающая, немая ярость. Ярость на них, на себя, на этот абсурдный мир, в котором даже простой сон стал непозволительной роскошью. ‎Она поняла. Они не уйдут. Они не дадут ей заснуть. Они будут делать это снова и снова, всю ночь, методично, до полного изнеможения. Это была пытка бессонницей, пытка нервами. ‎Она просидела так, не двигаясь, может быть, десять минут, может, час. Время потеряло смысл. Она просто ждала. Ждала следующего скрипа, следующего прикосновения. Её разум, обычно такой острый, теперь медленно погружался в вязкую трясину паранойи. Каждая тень на стене казалась движущейся, каждый шорох — зловещим. ‎ ‎Стук. ‎ ‎Тишина была нарушена. Джен вздрогнула. Очередная проделка. Вот она подойдет к двери, откроет и..! ‎И что там её ждало — неизвестно... ‎Снова стук. Но в этот раз будто более уверенный. ‎Джен поднялась и медленно подошла к двери, коснувшись ручки. Медленный выдох и дверь распахнулась. ‎Он... ‎Внутри ухнуло сердце. Джен едва не посыпалась, увидев его. Он пришел... ‎Он пришёл. И увидел перед собой её бледное лицо и огромные глаза, в которых плескалась не привычная ему сталь или ненависть, а животный, несдерживаемый страх. И в этом страхе — крошечная искра надежды, обращённая к нему. ‎Он стоял на пороге, забыв, зачем пришёл. Его вопрос, выстраданный за недели ярости и отчаяния, показался вдруг мелким и неуместным. Здесь и сейчас происходило нечто иное. ‎Он не спросил. Не сказал ни слова, лишь рукой чуть отодвинул её от прохода, входя внутрь без разрешения. Взгляд скользнул по комнате и вдруг сверкнул алыми огоньками в темноте. ‎Люцифер не стал ничего говорить. Он резко, почти не глядя, шагнул в сторону большого гардероба и молниеносным движением распахнул дверцу. Изнутри, с визгом, попытался выскочить тощий чёрт, но рука Люцифера впилась ему в загривок, как клещами. Почти в ту же секунду он пнул ногой пространство под кроватью — оттуда, с похожим писком, выкатился второй. ‎Алые глаза Люцифера вспыхнули, как раскалённые угли, освещая их перекошенные от ужаса морды. Никакого пламени, только чистая, первобытная угроза, исходящая от самого его существа. ‎— В следующий раз, — прошипел он буквально над их ушами, — когда ваша тень упадёт на этот порог, я сделаю из вас садовых гномов. Понятно?.. ‎Он не стал ждать ответа. Раздался лишь испуганный писк. Двумя резкими движениями он протащил их к двери и буквально вышвырнул в коридор, захлопнув дверь с таким грохотом, что задрожали стены. ‎Повернувшись к Джен, он стоял, чуть тяжело дыша, его плечи были напряжены. В комнате воцарилась оглушительная, благословенная тишина. Ужас рассеялся, будто его и не было. ‎Джен стояла, как вкопанная. Она не ожидала, что с этим можно было вот так разобраться. Какое-то странное чувство восторга и трепета у нее возникло с этой защитой. ‎— Спасибо... — пролепетала она, глядя на него во все глаза. ‎Люцифер стоял, всё ещё слегка повернувшись к двери, его плечи были напряжены, а кулаки сжаты. Слово, сорвавшееся с её губ, заставило его медленно обернуться. В его алых глазах всё ещё плясали отсветы неостывшей ярости, но, встретив её взгляд — широко раскрытый, полный незнакомого ему доселе смешения страха, изумления и... благодарности, — эта ярость начала уступать место чему-то иному. ‎Он провёл рукой по лицу, резким жестом сметая остатки гнева. ‎— Не благодари. Они обнаглели. Думают, что могут безнаказанно тешить свою убогую фантазию. — бросил короткий взгляд на закрытую дверь. — Больше они не придут. ‎Джен замялась, не зная куда деть руки. ‎— Ты... За этим пришёл?.. — осторожно спросила она. ‎Он замер. Прямой вопрос, заданный таким тоном, обезоружил его сильнее любой язвительной колкости. Он стоял посреди комнаты, внезапно ощущая всю нелепость своего визита — наследник Ада, лично вышвыривающий мелких пакостников из спальни. ‎— Нет. ‎Он помолчал, вновь на мгновение бросив взгляд на дверь. ‎— Пришёл наконец узнать... Что же тебя заставило перепутать дверь с окном. — наконец заглянул он ей в глаза. ‎Джен сглотнула. Люцифер сделал шаг в её сторону, отчего она невольно отступила. ‎— Ты так легко сдалась? Просто шагнула, не подумав, что... ‎Он замер. Замер на полуслове, подбирая какие-то другие слова. ‎— ...что договор ещё в силе? Или тебе просто настолько омерзительно было стать моей женой, что смерть показалась милее? ‎Джен замерла. Вот он и спросил. Задал тот вопрос, которого она так боялась. ‎— Потому что я испугалась... ‎Нарастающий гнев будто наткнулся на стену. Лицо озарила пораженная усмешка, которая вновь сменялась гневом. ‎— Испугалась? ИСПУГАЛАСЬ?! Ты стояла против Касандры, Арквейлов, всего Совета! А тут испугалась?! Чего?! ‎Джен стиснула зубы, выпрямившись. ‎— Арквейлы, Касандра... Все вдруг так ловко встали против меня, потом еще и попытка убийства... А накануне ты... Ты сам сказал, ты мне не друг и не утешение. Ты сам сказал, что ничего больше, кроме обязательств договора не будет. Я испугалась. Потому что в какую бы сторону я ни обратилась, везде я лишь желанный трофей. И не более. ‎Люцифер невольно отступил на шаг, как от удара. Его собственная фраза, сказанная тогда, вернулась бумерангом. Гнев сменился чем-то острым и холодным. На губах вновь появилась привычная усмешка. ‎— Так это...ответная месть? За мои слова? Чтобы доказать, что я тебе не нужен? Или... — Он прищурился, будто оценивая её. — Или ты действительно предпочла свободное падение жизни в клетке,где даже я был лишь... тюремщиком по договору? ‎Джен нервно хохотнула. ‎— Месть? Серьезно? Выход в окно ради мести? Как максимум, это неразумно. Как минимум... Это ниже моего достоинства... Мстить... ‎Люцифер фыркнул. ‎— Ниже достоинства... Конечно. Ты ведь Лефер. Для вас, Леферов, даже самоубийство должно быть... с достоинством. ‎— Я не собиралась умирать, Люцифер. И я знала, что не умру. ‎— Знала?! — вновь вспыхнул он. — Ты в своей агонии, как ты говоришь, ещё что-то знала?! Все эти недели я разрывал Ад в клочья!!! Я терял остатки власти!!! Я... — он замер вновь на полуслове. — Я думал, что ты мертва. А ты... ты просто рассчитала падение?.. ‎Оба молчали. Молчали, впервые будучи с оголенными сердцами друг перед другом. ‎Люцифер навис над ней, приблизив лицо. ‎— Неужели...Неужели всё, что было до этого — врачи, операции, эта чёртова война с Арквейлами — всё это не дало тебе ни единой причины выбрать меня? Хотя бы как меньшее из зол? Хотя бы как... убежище? ‎Джен на мгновение поджала губы. ‎— Потому что ты защищал меня, как защищают дорогую вещь. ‎Он рассмеялся. Резкий, сухой безрадостный смех. В глазах — ледяная ярость, но в уголках губ нечто горькое и почти отчаянное. ‎— Да, конечно! Публичный дом, где тебя в любой момент могут придушить ради забавы или продать с молотка куда более безопасно, чем дворец наследника Ада. Блестящая логика, Лефер. Прямо как у твоего отца — гениальна и абсолютно оторвана от реальности. ‎Он развернулся, отходя к двери, уже собираясь уйти. ‎Джен выдохнула. ‎— Ты злишься на меня. Но помимо злобы... Тебя ведь не злоба привела. Тебе обидно? — она вдруг озвучила догадку. ‎Он замер. Спина напряглась, но он не обернулся. ‎— Обидно? — он коротко и безрадостно усмехнулся. — Обидно, когда проливают дорогое вино. Или когда ломают редкий механизм. ‎— Тогда что же?.. ‎Он резко обернулся. В глазах — уже не холодная ярость, а что-то дикое, почти животное, голая, не прикрытая цинизмом боль ‎— Я ИСКАЛ ТЕБЯ!!! — прорычал его голос, наполнив пространство комнаты. — Я рыл когтями эту бренную землю, я сломал крыло в этом чёртовом пожаре, я унижался перед отцом, терял всё, что у меня было, потому что думал... я думал, ты МЕРТВА! А ты... — он выдохнул. — Ты просто рассчитала падение... ‎Джен несколько мгновений молчала, оглядывая его, а затем... ‎— Прости меня. — спокойно произнесла. — Я не думала, что моё исчезновение вызовет в тебе такую бурю. ‎Его гнев, всё ещё клокоча, столкнулся с этими словами и... затух. Не полностью, но отступил, оставляя после себя лишь горькую, измождённую пустоту. ‎— Бурю... — он отвернулся, будто не в силах выдержать её взгляд. — Это была не буря. Это был... хаос. А хаос — моя стихия. Но тот... тот был другим. ‎Внутри Джен вдруг разлился странный трепет. ‎— Не уходи. Мне будет... Спокойнее от твоего присутствия. ‎— Они не придут. Не рискнут. — холодно ответил он. ‎— И всё же... — вновь попросила она. ‎Он поднял на неё глаза, будто не до конца веря в искренность её просьбы. ‎Джен мотнула головой. ‎— Слишком много всего... Я верила, что одиночество сделает мне лучше... Но от него мне только хуже... Не уходи. Пожалуйста... ‎Люцифер поглядел на нее пару мгновений, стиснув зубы, после чего опустился в кресло, взяв с полки первую попавшуюся книгу. ‎— Ложись спать, Вирджиния. Уж, прости, без сказки на ночь. ‎Джен выдохнула, вновь забираясь в постель. Тишина. Но тишина, наполненная странным спокойствием от его присутствия. Кто бы мог подумать, что она ощутит его спустя столько времени лишь в такой близости от него. ‎Она уже начала проваливаться в сон, её дыхание выровнялось, тело наконец-то начало расслабляться в этом островке безопасности, который неожиданно олицетворял он. ‎И сквозь эту дремоту, почти без участия её воли, из самых потаённых, окровавленных глубин её души вырвалось одно-единственное, обжигающе простое признание: ‎— Моя мама умерла. Вчера. ‎Слово повисло в воздухе, холодное и окончательное, как надгробный камень. ‎Щёлкнула страница книги в руках Люцифера. Больше ни единого звука. ‎Он не дёрнулся. Не поднял глаз. Он просто... застыл. Его взгляд, скользивший по строчкам, остановился, уставившись в одну точку, но не видя ничего, кроме внезапно обрушившейся на него чудовищной реальности. ‎Весь его гнев, вся его буря, все его «почему» — всё это в одно мгновение сжалось, обуглилось и обратилось в пыль. Его обида, его уязвлённое эго, его крик «Я искал тебя!» — теперь это казалось ему жалким, детским лепетом. ‎Вчера. ‎Пока он картинно страдал, выяснял отношения с отцом и всеми вокруг, пока тешил себя образами её предательства, строя из мебя жертву, она — хоронила мать. Одна... ‎Он закрыл книгу. Его пальцы сжали переплёт так, что кожа на костяшках побелела. Он не смотрел на неё. Он не мог. ‎Джен молчала. Не было рыданий, не было тяжелого дыхания. Какая-то опустошенная тишина и вязкая трясина горя. Горе с которым она в моменте осталась один на один. ‎Он понял. Он всё понял. Внезапная болезнь. «Естественные» причины. Просчёт Касандры, который оказался выигрышным ходом. Или... циничный расчёт, который сработал слишком хорошо. ‎Люцифер поднялся с кресла. Не резко, а тяжело, будто на его плечи взгромоздили каменные глыбы. Он подошёл к камину, упёрся руками о холодный мрамор каминной полки и опустил голову. По его спине прошла судорога — безмолвная, сконцентрированная ярость, направленная не на неё, а на всё мироустройство, которое позволило этому случиться. На Касандру. На отца. На самого себя. ‎Он стоял так, может, минуту, может, пять. Комната была наполнена лишь звуком её неровного дыхания, выдававшего, что она не спит, а затаилась, придавленная грузом своего признания. ‎Наконец он оттолкнулся от камина и повернулся к ней. Его лицо было маской, но алые глаза горели в полумраке холодным, обетующим пламенем. ‎— Спи. — сказал он, и в этом одном слове не было ни прежней колкости, ни холодности. Это был приказ. Обет. Клятва. — Никто больше не придёт. Никто не тронет тебя. Никогда. ‎Он не подошёл к ней, не попытался утешить. Какие могут быть утешения после такого? Вместо этого он вернулся в кресло, отбросил книгу в сторону и, откинувшись на спинку, уставился в пустоту. Он не оставит её. Ни сейчас, ни когда либо после. ‎И Джен, наконец, по-настоящему уснула. Не от изнеможения, а от первого за долгие дни ощущения, что кто-то стоит на страже её кошмаров. ‎* * * ‎Последний светильник догорал, отбрасывая прыгающие тени на аскетичные стены. [9] Касандра, погружённая в бумаги, даже не взглянула на дверь, когда та бесшумно отворилась. В проёме возникла высокая, почти бесплотная фигура её личного аудитора. Его пепельные волосы сливались с полумраком, а глаза цвета ледниковой воды были пусты и безразличны. ‎— Советница Касандра... — его голос был ровным, лишённым всяких интонаций, словно он читал бухгалтерский отчёт. — Вы велели отследить все платежи, переводимые на проект «Светоч». ‎Касандра, не отрывая пера от пергамента, буркнула: ‎— У меня всё прекрасно с памятью, Веспер. В чём вопрос? ‎Молодой ангел сделал несколько бесшумных шагов вглубь кабинета. На его идеальных, аристократических чертах проступила тонкая, хищная улыбка, столь же неестественная, как иней в июле. ‎— Мы кое-что нашли... — он произнёс это с лёгким придыханием, в котором впервые зазвучала нотка чего-то, отдалённо напоминающего удовольствие. ‎Советница на мгновение замерла, затем медленно, будто против воли, отложила перо. Её взгляд, тяжёлый и усталый, наконец поднялся на подчинённого. ‎— Продолжай... — её голос прозвучал тише, в нём проснулся тот самый, редко проявляемый, голодный интерес. ‎— Мы восстановили всю финансовую историю «Светоча». Каждый платёж. Каждый транш. Всё, вплоть до монетки, брошенной в фонд студентом-первокурсником. ‎— И где же след Сатаны? — Касандра вновь отвлеклась на свои бумаги, водя пером по строке. — Его подставные конторы? Его банки-прокладки? ‎Веспер мягко перевернул обложку папки. ‎— В том-то и дело, Советница, что их нет. ‎Перо в руке Касандры замерло. ‎— ...Что? ‎— Их нет. — повторил Веспер с тем же ледяным спокойствием. — Мы пробили каждый канал, проверили каждый намёк на демонический капитал. Мы ожидали увидеть паутину из подставных фирм и анонимных счетов. Но мы ошиблись. — Он посмотрел на Касандру, и в его голубых глазах вспыхнул огонёк интеллектуального торжества. — Ничего. Ни единой транзакции. Ни одной душевольты, ни крупицы эфира, пришедшей из Ада на счета «Светоча». Деньги шли только от ангелов, нейтральных спонсоров. Мессир... не заплатил. Вообще. ‎Касандра медленно подняла голову. Её лицо было маской непонимания. ‎— Это... невозможно. Он заключил сделку. Он дал ресурсы... ‎— Он дал слово. — мягко поправил Веспер. — И, судя по всему, лишь слово. Никаких ресурсов, кроме пустого обещания, за которым не последовало ничего. Вся финансовая история «Светоча» чиста. Слишком чиста. В ней нет ни единой чёрной дыры, которую можно было бы принять за платёж от Сатаны. ‎Касандра откинулась на спинку кресла. В её глазах заплескался нарастающий восторг и одновременно леденящий ужас. Фундамент всей её стратегии рушился одним этим фактом — Сатана не имел финансовой причастности к Светочу. И они теперь об этом знали... ‎— Если он не платил... — её шёпот был едва слышен. — ...то какой был смысл?.. О чём они тогда договаривались?.. ‎Веспер стоял, наблюдая за ней с холодным любопытством. ‎— Возможно... — произнёс он, разбивая последние её сомнения, — Они ни о чём и не договаривались. Аментиус Лефер не лгал и не повязал себя обязательствами. И... вовсе отказался от сделки... ‎На лице Советницы разлилась улыбка восторга. Она вдруг тихо рассмеялась. ‎— Так он нас всех надурил... ‎______________________ ‎ ‎В нашем шапито играют в прятки ‎Сотни сломанных людей ‎Если упадешь, то без оглядки ‎Забирайся выше всех ‎ ‎На каком кругу ты вдруг споткнешься ‎Смелый, гордый акробат? ‎Жизнь тебе с лихвою обернется ‎В темный зловещий ад ‎ ‎Мертвою водою облучу твой путь ‎Прикажу в слезах и горе утонуть ‎Станешь ты, любимый, счастлив, но постой ‎Открывай скорей врата в Гоморру и Содом ‎__________________________ ‎[1] — Squirrel Nut Zippers «Put A Lid On It» ‎[2] — Shigeru Umebayashi «On The Lake» ‎[3] — Janice Hagan «All that Jazz» ‎[4] — Christina Aguilera «Show Me How You Burlesque» ‎[5] — OST Чикаго «Тюремное танго» ‎[6] — Светлана Светикова «Кабаре» ‎[7] — Lady Gaga «La Vie en Rose» ‎[8] — Samuel Laflamme «Female Ward» ‎[9] — Nathan Johnson «Knives Out!» ‎{ТИТРЫ} — polnalyubvi «Шапито» ‎