Vége.

Последний день. Последний, как финальный аккорд в затяжной песне, где мелодия давно сбилась, но ты всё ещё слушаешь, потому что не хочешь тишины. Ветер был лёгкий, будто тёплое дыхание вечера — он касался щёк, запутывался в волосах, пробегал по коже, как будто прощался. Солнце уходило медленно, как человек, не желающий покидать дом. Закат был малиново-дымчатым, растёкся по небу акварелью, которую будто специально не стали заканчивать. Ева сидела у окна, поджав ноги, в свете, который почти исчез. Комната темнела, а небо — наоборот, загоралась звёздами. Они были чёткие, живые, холодные, как будто их можно было достать рукой, если сильно потянуться. Она смотрела на них с тоской. Хотелось стать частью этого неба. Раствориться, исчезнуть где-то среди туманностей. Там, наверху, должно быть проще. Там не разбивают сердце. Там не нужно быть сильной. Она представляла себя в космосе. Медленно летящей сквозь тишину. Там нет ни слов, ни ожиданий. Там никто не ранит. Она касалась руками невесомых планет, заглядывала в свет далёких солнц и думала, что вот бы так и остаться — в этой лёгкости, в этом молчании. И забыть. Забвение — это, наверное, тоже свобода. Забыть его. Того, кто стоял слишком близко, чтобы быть просто другом, но слишком далеко, чтобы быть её. Того, кто будто бы ничего не сделал, но сделал всё. Кто смотрел глазами, в которых она почти утонула. Кто сломал её молчанием. Того, кто, казалось, не чувствовал, но запомнился каждой чертой. Блядь. На секунду звезда сорвалась с неба, прочертив тонкую линию между реальностью и мечтой. — Пусть всё будет хорошо. Пусть, — прошептала Ева, едва успев загадать. Она уже почти засыпала. Лёгкий, тёплый сон подступал, как вода — он обволакивал её, уносил. Там было светло. Там были родители, был дом, был покой. Там не было Гриши. Не было ни боли, ни «почему». И вдруг… — Да бляяядь! Резко, громко, снизу. Ева дёрнулась. Подошла к окну и выглянула наружу. На веранде, у столба, стоял Ляхов. Он держался за ногу, хромал, будто ударился. Видимо, зацепился мизинцем об угол или что-то подобное. Был в майке и спортивных штанах, чуть растрёпанный, с сигаретой в руке. Свет фонаря обрисовывал его профиль — тень на лице, чуть хмурые брови, волосы, собранные небрежно. Почему она улыбнулась? Почему в груди что-то дрогнуло? Он умеет быть живым. Таким настоящим, нелепым. Эмоциональным. Человеческим. Любопытство, тёплое и пронзительное, вытащило её из комнаты. Дом спал. Все уже устали — от солнца, от разговоров, от самих себя. Ева спустилась босиком, тихо, как будто шла в какой-то свой ритуал. Вышла на улицу. Небо было огромным. Оно висело прямо над головой — тяжёлое, глубокое. Воздух пах травой, дымом и соснами. Всё казалось замершим. Почти волшебным. Ляхов стоял, чуть наклонившись вперёд, как будто курил не сигарету, а думал. Она подошла ближе, не проронив ни слова. Просто стояла рядом. Смотрела на то же небо. Было странно. Было спокойно. И немного больно. Он обернулся. Почувствовал — позади кто-то есть. Что-то живое, маленькое, лёгкое, как шорох. Ева. Стояла в ночной тени, освещённая тусклым светом фонаря, в её взгляде отражалось небо. Гриша выдохнул дым — медленно, как будто думал. — Чего не спишь? — голос у него был тихий, как будто не хотел спугнуть ночь. — Ты разбудил, — пожала плечами Ева. Губы дрогнули. Он усмехнулся. — Бля, прости. Стол ёбаный стоит, не заметил. Она тоже усмехнулась. Тепло, без обиды. Почему-то это прозвучало как повод. Как первый шаг. Может, всё ещё можно вернуть? — Да ничего, всё нормально, — ответила она. И сама не заметила, как подошла ближе. Села на край бассейна, опустила ноги в прохладную воду. Холод прошёлся по коже, от лодыжек до шеи — то ли ветер, то ли его близость. Или, может, это он сам — тот самый холод, от которого она никак не могла отогреться. Гриша затушил сигарету и молча опустился рядом. Сидели в тишине. Бассейн отражал звёзды, как будто небо упало вниз. В воздухе висел запах хвои, воды и дыма. — Слушай… — заговорил он, не глядя. — Ты прости, если как-то обидел. Просто… тяжело во взрослой жизни, понимаешь? Он говорил просто, но голос чуть хрипел. Как будто каждый день он надевал броню, а сейчас — без неё. Простой парень с тонкой кожей и усталыми глазами. Ева смотрела перед собой, на гладкую воду. Не перебивала. — Всё сложно. Всё время кто-то чего-то хочет. Надо быть сильным, надо не провалиться. А я иногда думаю — а нахуй вообще, — он усмехнулся криво. — Но ты тут. И это… сбивает. В хорошем смысле, наверное. Она повернулась к нему. — Я не хочу быть проблемой. — Ты не проблема. — А кто? Он замолчал. Глянул на неё. В глазах отражалось небо. — Кто-то… из другого мира, — ответил он. — И это, блядь, пугает. Почему-то это было слишком откровенно. Настолько, что воздух стал плотнее. Ева чуть повернула голову, глаза всё ещё смотрели вверх, и тихо спросила: — Ты когда-нибудь хотел оказаться там? — и указала пальцем в небо, где звёзды, будто иглы в чёрной ткани, мерцали, мигали, горели молча. Ляхов поднял голову. Посмотрел туда, куда она показала, и чуть заметно улыбнулся, почти устало. — Постоянно. И небо отразилось в его глазах. Мёртвые огоньки в бесконечности, и он — под ними, живой, курящий, тихий. Он действительно хотел. Очень. Ева продолжила, будто бы размышляя вслух, будто бы шептала не ему, а себе, но он слушал: — Это так странно… Мы ничего не представляем из себя. Как… просто пыль. Даже меньше. Пауза. Он молчал. Дал ей договорить. — Да, — выдохнул он, — но, может, мы здесь для чего-то. Повернулся к ней. Глаза серьёзные. Тёмные. — Может, мы внесём хоть какую-то историю в эту бесконечную хуйню? Небо висело над ними спокойно. Бассейн отражал его, как зеркало. Ночь не требовала спешки. И именно в этой тишине, именно под этим небом, им обоим вдруг стало чуть легче. Может, это и есть та самая влюблённость. Та, где на чаше весов — либо боль, либо что-то очень светлое. Где тебя могут разорвать пополам или, наоборот, собрать заново. Кажется, они оба думали об этом. Только вслух не говорили. — Мне хорошо находиться с тобой, Ева, — нарушил молчание Ляхов. Голос был чуть глухим, будто он произносил слова сквозь что-то внутри себя. — Я не хочу делать тебе больно. Просто… я отдаляю тебя от себя. Он на секунду опустил взгляд, потом снова посмотрел. — Ты мне нравишься. Ева замерла. Неожиданно. Точно не ждала. В ней всё дрогнуло, будто внутри включили свет, резкий и тёплый. — Но ты и так делаешь мне больно, — проговорила она, почти шёпотом. — Мы как… огонь и вода. Слишком разные. Слишком. — Делаем хуже друг другу, — добавила уже тише, не глядя на него. Её голос дрожал. Но она не плакала. Просто говорила правду. Ляхов затянулся, глубоко, будто хотел выдохнуть из себя всю эту ситуацию. Потом вдруг погасил сигарету об бортик, резко, нервно. И посмотрел прямо ей в глаза. Молча. Долго. Смотрел так, как будто видел в ней что-то своё. Он коснулся её губ. Осторожно. Словно боялся спугнуть. Не резко, не голодно — а будто проверяя: реальна ли она. Желанно. Нежно. С той самой его тихой страстью, которую он прятал так долго. Не было пошлости. Только честное прикосновение. Он просто хотел ощутить её — всю, живую, близкую. Ветер мягко тронул их волосы, небо стало ещё темнее, звёзды — будто приблизились. В этот момент всё внутри остановилось, затаилось. Только сердца — как будто грохотали в тишине. Кажется, именно в такие минуты и рождаются истории. Неразумные, рискованные, честные. Истории, которые потом разбивают на цитаты. Истории, от которых болит грудная клетка, даже если всё закончилось. Один из них сделал выбор. Ляхов сделал. Выбор — в сторону Евы. В сторону этой вечной ночи, её щенячьих глаз и глупых, искренних мечтаний. И сейчас было плевать на возраст, на слова других, на расстояние между их внутренними мирами. Плевать, что будет дальше: грустные треки, скомканное утро, неловкие разговоры или разбитое в кровь сердце. Какая к чёрту разница, если сейчас всё именно так, как они мечтали? Но где-то внутри всё равно скреблась мысль: слишком красиво для правды. Слишком спокойно перед бурей. А звезда — та самая, что упала вечером — может быть, она что-то забрала с собой. Или что-то пообещала. Но Ева не спросила, что. Просто закрыла глаза и позволила себе поверить. Хоть на мгновение.

A kívánságaid valóra válhatnak — ezért jól vigyázz, mit kívánsz.

Vége