7

На следующий день Ева решила выйти в свет. Надоело сидеть в четырёх стенах, копаться в себе, думать. Пусть он остался. Пусть пишет свои треки, если, конечно, действительно пишет, а не прячется от неё — как от чего-то опасного. — У меня вдохновение, — бросил Ляхов на ходу, даже не взглянув. Ну и ладно. Жизнь одна — и точно не для того, чтобы страдать по мужику с перегоревшими глазами. Они пошли всей компанией на пляж. День был жарким, песок — мягким, солнце — пронзительным. Ева лежала рядом с Ирой и Дашей. Смех, фото на память, беззаботность. Мир вдруг стал проще. Настолько, что Даша, хитро прищурившись, достала свёрток с тайской травой. — Ну что, девочки? Пора восполнить пробелы в юности, — проговорила она с лукавой улыбкой. Для Евы это было в первый раз. Даша — опытная, для неё это скорее способ расслабиться. Ира давно не курила, но решила: а почему бы и нет, если рядом те, кому можно доверять? — Лучше уж с нами, чем с какими-то кривыми торчками, — пожала плечами Даша, подмигивая племяннице. Парни держались в стороне, пили пиво и курили обычные сигареты. Кто-то из них, как настоящие «охранники», не спускал глаз с девчонок, но ничего не комментировал. Первые затяжки. Щелчок. Бум. Трава ударила в голову мягко, но сильно — особенно Еве. Что-то в ней словно открылось, размягчилось. Она впервые за долгое время засмеялась искренне. Смех был не из головы — изнутри. Даша растянулась на песке, лениво разглядывая небо, Ира медленно качалась из стороны в сторону, будто убаюканная тёплым ветром. — Девочки… — вдруг протянула Ева, голос её был удивлённо-серьёзным. — А как понять, что парень тебя любит? Ира приподнялась на локте, а Даша повернулась к ней с полуулыбкой. Та, что постарше, уже чувствовала — что-то назревает. — А я говорила, что она влюбилась, — хихикнула Ира, ткнув Дашу в бок. Та в ответ хмуро глянула: — Кто? В кого ты влюбилась? Ева засмеялась, запрокинув голову, как будто пыталась сбросить с себя лишнее напряжение. — Ооо… Ты его точно хорошо знаешь. Даже очень… — Слава? Ну, Морти? — Даша тут же подхватила. Парень из их тусовки — пишет рэп, катается на скейте, остроумный, творческий. Даше он был почти как младший брат. Ева снова фыркнула и сделала вторую затяжку. — Какой, к чёрту, Слава? Ты его видела, Даш? Ира слушала внимательно, глаза прищуренные, зрачки — огромные. Она ждала имени, как будто оно могло расставить всё по местам. Но Ева только покачала головой и, усмехнувшись, сказала: — Не-не… Если я скажу, вы меня здесь и закопаете. Обе. Егор легонько ткнул Артёма в плечо. Тот всё понял без слов — взгляд у них был одинаково понимающий. Да, они давно уже это заметили. — О-о-о! — Ира резко села. — Они знают! Сто процентов знают! Ева замахала руками, как будто пыталась растолкать туман: — Нееет, нет… Я не хочу говорить. Не надо. Он просто… ну он другой. Особенный. Его глаза… чёрт. Но он такой странный. Отстранённый. Как будто вечно не здесь. Она замолчала и прошептала почти себе: — Наверное, я просто слишком маленькая для него, да? — Препод твой, что ли? — фыркнула Даша, смеясь. Егор ухмыльнулся, откинувшись назад: — Ев, да он и таких уже трахал. Смех резко оборвался. Даша повернулась к нему, и на лице её больше не было веселья. В глазах что-то щёлкнуло — жёстко и по-взрослому. — Ракитин. Следи за языком. Кто это? — Если я скажу, — протянул Егор, криво усмехнувшись, — Евусик, когда отойдёт, задушит меня к чёртовой матери. Даша округлила глаза. — В смысле?! Я ей как мать, между прочим! А она — и ни слова про свою первую любовь? Это вообще обидно, я считаю! Ева вдруг села прямо на песок, потирая покрасневшие от травы глаза. — Всё, хватит. Скажите лучше, я красивая? Ира тут же дотянулась до её плеча и погладила — мягко, как будто это имело значение. Наверное, когда-то она сама это проживала. — Очень красивая, Ев. Просто… если он не видит в тебе эту красоту, он не твой человек. — Да он видит… — выдохнула Ева. — Он мой… правда. Просто вчера — я не поняла. Он был рядом, но будто не со мной. Что он вообще делает со мной?.. Даша нахмурилась, глядя на неё внимательно. Артём и Егор переглянулись: в их взгляде читалось то же, что и у Иры — легкое напряжение и непонимание. Тот редкий случай, когда шутки в сторону. Даша повторила — уже не так весело, скорее мягко, почти по-настоящему: — Кто он, Ева?.. Скажи. Я же пойму. Та закусила губу, отводя взгляд. И тихо, будто это имя прожгло ей горло, выдохнула: — Да… Ляяхов… И сразу будто сдулась. Рухнула обратно на песок, прикрыв глаза рукой, как от солнца, как от реальности. Трава ещё держала, но уже не веселила. Все замолчали. Взгляды пересеклись, цепляясь один за другой — округлённые глаза, настороженность. Что он сделал с ней? Почему она так смотрит в пустоту? Даша почувствовала, как в груди поднимается что-то тяжёлое. За всё это время, за дни и ночи вместе, в ней — пусть не сразу, но по-настоящему — проснулся материнский инстинкт. Она не могла отмахнуться. Не могла просто посмеяться. Если он хотя бы пальцем… Она резко села, стряхивая песок с ладоней. — Мы поговорим. Позже. Наедине. Ира кивнула — молча. Артём с Егором выглядели неуютно. Что-то они знали, но не всё. Или не хотели знать. Позже ребята вернулись домой. Настроение уже было не то — солнце всё так же светило, но внутри у каждого будто затянуло тучами. Егор пытался шутить, разряжал воздух как мог, но даже у него не получилось полностью вернуть легкость. Ева — единственная, кому было всё по кайфу. Всё ещё под кайфом, с открытой, счастливой улыбкой, наивно-искренней и будто совсем не понимающей, что скоро её ждёт не самый простой разговор. Когда отрезвеет. Все разбрелись по комнатам. Дом притих. А Даша — нет. Не разбрелась. Она знала, куда ей идти. К Ляхову. Он сидел у себя в комнате, за столом, с ноутбуком и наушниками, продиктовывал строки прямо в микрофон. Губы шевелились, глаза не мигая глядели в экран, пальцы били по клавишам. — «Сука забрала у меня душу, я в ахуе, ну она даёт, е Молодая козлина, я молодой GOAT, я чё, MAYOT? Е, сука оставила меня без сердца, у меня больше не ёкнет (Nah)…» Без стука. Спокойно. Внаглую. Даша открыла дверь и вошла. Он её даже не заметил. Она подошла вплотную и сняла с него наушники. — Ты к Еве приставал? Голос был твёрдый. Без истерики. Без угроз. Он глянул на неё с недоумением, выпрямился на стуле. — Чё?.. С чего ты вообще это взяла? Нахуя мне твоя Ева? — Она сказала, ты что-то делал с ней вчера. — А… бля… — он хмыкнул, глянул на неё и усмехнулся. — Ты серьёзно? Это ж шутка была. Даша не рассмеялась. Стояла, скрестив руки, глаза — как лед. — Какая шутка? — Да подошёл просто, поболтали. У неё спроси. Сама, походу, себе что-то напридумывала. Он пожал плечами, будто всё это — бред и истерия. Даша медленно выдохнула, сдерживаясь. — Гриш… Я тебе верю. Ты же знаешь — я за тебя горой, всегда была. Но если выяснится, что ты сделал что-то, что может сломать её… Считай, что разрушил всё сам. В комнате повисло тяжёлое молчание. Гриша опустил взгляд. А Даша, развернувшись, вышла, прикрыв за собой дверь. Для Гриши разговор с Дашей был не просто серьёзным — болезненным. Она знала его слишком хорошо. Видела в дерьме, тащила на себе, когда он сам себя бросал. Доставляла ему товар, когда он был на грани, и первая же потом отговаривала от употребления. Она могла стерпеть многое, но не предательство — особенно по отношению к Еве, к девчонке, которую считала своей. Он не мог всё потерять. Не ради малолетки, которая, как ни крути, влюбилась в него по уши. С шумом накинул наушники, отвёл голову назад, глядя в потолок. Потом достал телефон, машинально пролистал диалоги и замер на одном — с Кристиной. Старый, забытый, но всё ещё хранящий в себе нечто важное. Он скучал. Безумно. По ней, по себе рядом с ней, по тому, каким был тогда. Но… где-то под этой привычной тоской жило что-то другое. Что-то новое. Интерес? Но к кому? Он отвёл взгляд. Неважно. Открыл диалог. Пальцы дрогнули. «Привет, Кристин» 18:34. Отправлено. Он увидел: «в сети» — и сразу же «была сегодня в 18:34». Гриша выдохнул. На губах появилась слабая, кривая усмешка. Ну, конечно. Он знал: Кристине тоже было непросто. Да и в её жизни, насколько он догадывался, никто так и не появился. Чувства были одинаковыми — тяжёлыми, вязкими, как осенний туман. И всё же именно она однажды сказала «стоп». А он до сих пор не мог. Прошло пару минут. Кристина появилась в сети. Сообщение всплыло почти сразу: — Что-то случилось? Он не стал тянуть, будто слова срывались с языка сами: — Скучаю. Задержка. Её «печатает…» тянулась бесконечно. И вот: — Мы уже всё обсудили, Ляхов. Чётко. Без эмоций. Ровно, как выстрел. Как стена. Он уставился в экран. Улыбка, пусть и нервная, медленно исчезла с его лица. — Хочешь сказать, что это всё не взаимно, Кристин? — Гриша смотрел в экран, сжимая телефон так, будто от этого зависело больше, чем просто переписка. — Я знаю, я проебался. По-крупному. Но, блядь, пять лет… Пять лет, Крис. Это не просто так. Мы прожили маленькую жизнь. Да, я был невыносимым, да, ты тоже. Но, может, хватит уже бежать друг от друга? Давай просто ещё раз. Без ожиданий. Без иллюзий. Просто ты и я. Она появилась в сети. Сердце ёкнуло. Молчит. Гриша почти уже пожалел, что написал. Почти. — Мы уже пробовали, Гриша. Сколько раз? — наконец пришёл ответ. — Каждый раз думали, что вот теперь получится. А потом снова всё шло по пизде. Он провёл рукой по лицу. Выдохнул. Ответил сразу. — Я не знаю, сколько раз. Может, миллион. Но я хочу, чтоб это было последнее «заново». Не потому что я уверен. А потому что я устал. Без тебя — всё чужое. Люди, улицы, даже треки — как будто не мои. Пауза. Потом: — Думаешь, мне легко было всё это время? — Я знаю, что нет. Ты просто молчала лучше меня. Я — кричал. Ты — глотала. Потом тишина. Он пролистал их старые фотки. Она — с пучком на голове и в его худи. Они — вдвоём, с бессмысленными рожами и светом в глазах. Ему стало душно. — Я скучаю, Кристин. До тошноты. До дрожи в руках. Её ответ пришёл не сразу, но зато честно: — Я скучаю тоже. Просто боюсь. Я не хочу снова быть той, что вытаскивает тебя с дна, а потом летит туда сама. — А я больше не хочу туда. И не тяну тебя. Я пишу, двигаюсь, расту. Просто мне хочется, чтобы ты знала это всё — не из чужих сторис, а от меня. Он скинул наушники, рухнул на кровать, уставился в потолок. Телефон мигнул. Новое сообщение: — Расскажи, как ты. Прямо сейчас. Без фильтров. И всё. Пошло по накатанной. Переписка уже не была про «вернуться» — она была про «снова стать живыми». Они делились всем — болью, смехом, новыми страхами и даже тупыми мемами. Он спрашивал, она откровенничала. Она вспоминала, он смеялся. Эта ночь была для них не про прощение. А про понимание. Гриша впервые за долгое время почувствовал, что кому-то есть до него дело. Настоящее. Не плотское, не поверхностное. А то, что берёт за грудную клетку и не отпускает. И он улыбался. Она — тоже. Хоть и с другой стороны экрана. Но, сука, мысли не давали покоя. Пока пальцы печатали Кристине, сердце стучало о другое. О Еву. Что она сейчас делает, по ту сторону комнаты? Спит? Лежит в телефоне? Курит на балконе, закутавшись в худи, как обычно?.. Почему вообще он об этом думает? Гриша перевернулся на бок, уставился в стену, будто через неё мог её увидеть. Проблема была не в Еве. А в нём самом. В его ебучей голове. В том, что он не имел права ни на что с ней, но внутренне уже давно что-то щёлкнуло. Он сопротивлялся. Он правда старался. Но в тот вечер, когда она стояла перед ним — с распахнутыми глазами, с этим испуганным дыханием, с шёпотом «эй» — он понял: поздно. Самое тяжёлое — он даже поговорить об этом не мог. С Артёмом? Тот приколоться может, но не поймёт. С Дашей? Она бы убила. С самим собой? Так он себе уже давно не доверял. И в этот момент, лёжа между двух фронтов — прошлого, которое не отпускает, и настоящего, которое нельзя трогать, — Гриша почувствовал, как внутри что-то сжимается. Очень хочется выть, а можно только молчать.