Часть 1

Первое, что чувствует Аими — боль. В глаза словно иголками тычут, и именно это пробуждает её ото сна. Рука тут же тянется к лицу, но нащупывает повязку. Она хмурится и непослушными пальцами пытается убрать мешающуюся тряпку. Кто-то мягко останавливает её. Она ощущает мозолистую руку, что нежно, но уверенно не позволяет ей убрать ткань с глаз. «Папа?», — проносится в её мыслях. Только отец может так бережно её держать, при этом имея грубые от работы ладони. В нос бьёт запах лекарственных трав. Попытка приоткрыть глаза даже под повязкой вызвала ещё больше ноющей боли. Она сжала зубы, пытаясь не застонать. И тут раздался голос. Глубокий рокот доходил до неё словно сквозь толщу воды. У Аими перехватило дыхание — этот голос был ей незнаком. Логическая цепочка построилась быстро. Она отвела ладонь от пальцев чужака, положив её себе на грудь. Ощущения, словно удар под дых, вырвали весь оставшийся кислород. Это была не её грудь. Она провела руку вниз, пытаясь успокоить панику, но с каждым движением, с каждым вздохом она лишь увеличивалась. Её обдало холодным потом. От комка в горле стало трудно дышать. Аими прекрасно знала своё тело: слегка пышная грудь; мягкий животик, под которым были такие же мягкие и большие бедра; тонкие, нежные руки. Ничто из этого не совпадало с ощущениями маленькой выпуклости и жёстких мускулов живота. Бедра, казалось, вообще принадлежали мужчине — настолько подтянутыми и угловатыми они были. Теперь она также смогла заметить ощущения грубых мозолей у себя на ладони. Аими не любила спорт, но прекрасно знала, что для таких стальных мышц нужно много тренировок. Она бы никогда не добилась подобного, потому что ей это было не нужно. Руки незнакомца прошлись по её повязке, то ли проверяя глаза, то ли саму ткань. Аими чувствовала, как лента становилась мокрой, увлажняя веки. Она закусила губу, пытаясь не закатить истерику. Не сейчас. Она прислушалась к мужчине, когда почувствовала, что сможет разбирать слова. Только это было бесполезно — язык был ей незнаком. Шестое чувство подсказало, что слова похожи на японские. Множество теорий, словно молния, вспыхнули в её голове и также быстро исчезли. Это не было похищением, и в больнице она не была, иначе слышала бы приборы или хотя бы медсестёр с врачами. Но был только незнакомый мужчина, чьи слова она не понимала, хотя по интонации чувствовала, что обращаются к ней. Аими очень хотела, чтобы это было галлюцинациями. Непривычно зоркий слух уловил шорох ткани. Незнакомец встал, и, что-то сказав, начал отходить от неё. Дверь захлопнулась со странным звуком, словно раздвижной шкаф; но по отдаляющимся шагам она поняла, что он именно вышел. Аими мгновенно вскинулась с места. Лёгкое головокружение вмиг стало невыносимым. Она слегка качнулась, слабо опершись рукой на что-то мягкое. Её едва не вырвало. Желудок был пуст, так что кроме слюны из неё ничего не вышло. Сознание плыло. Она слабо сжала мягкую ткань — возможно, одеяло, — словно спасательный круг, пытаясь не упасть в обморок. Глаза сильнее заслезились наряду с новой волной боли. Пульс стучал в ушах, словно она пробежала по меньшей мере десять километров. В сущности было просто невыносимо. Вдох — четыре секунды. Задержка дыхания — семь секунд. Выдох — восемь секунд. Обычная практика, которую она часто использовала перед экзаменами. Спустя, казалось, целую вечность Аими почувствовала себя чуть лучше. Она попыталась задеревеневшими, слегка дрожащими и липкими от пота пальцами развязать повязку. Тонкие и жёсткие пряди вместо её пушистых кудрей вновь заполнили разум паникой, заставив повторить дыхательную практику. Не прошло и минуты, как дыхание снова выбилось из лёгких вместе с воспоминаниями. Аими жалобно всхлипнула, но звук утонул в безумном набате её сердцебиения. Она упала на твёрдую простынь и сжалась, пытаясь не задохнуться от чувств. Перекатившись на бок, она прижала голову к согнутым коленям в надежде скрыться от леденящего душу ужаса. Первобытный, животный страх клубился во всём её естестве, вызывая крупную дрожь. Аими вновь и вновь переживала в воспоминаниях свой самый травмирующий, самый тяжёлый и ужасающий момент в жизни — свою смерть.

***

Чужие руки — морщинистые и грубые, — заменяют ей повязку. Ей всё ещё нельзя открывать глаза — она это поняла по недовольному отклику старушки, когда сделала попытку, получив в ответ новую порцию мигрени. Не сказать, что Аими это волновало — её вообще ничего не волновало. Ни беспокойный голос мужчины, зовущий её «Изуна» — если это, конечно, имя, а не просто слово, — ни ворчания старушки, что была здесь, судя по всему, местной лекаркой. Она не реагировала на их голоса. Даже если бы понимала их, всё равно бы не слушала. Этим Аими, кажется, и бесила старушку, что нагло то забирала её руку, проверяя пульс, то наклоняла ей голову для более удобной перевязки. Аими ощущала себя куклой — сломанной, бесчувственной игрушкой. Все эмоции померкли. Аими чувствовала, что сбылся худший её кошмар. Она любила свою жизнь — теперь вынуждена проживать чужую. Она любила своё тело — отныне есть лишь чужая оболочка. Она любила своих близких — вокруг одни незнакомцы. Старушка, закончив накладывать повязку, судя по звукам поднялась. За ней встал мужчина. Если Аими правильно поняла, то его звали «Мадарасама». Очень длинное и странное имя. Странный стук двери оповестил о том, что они вышли. Оставшись наедине, она ощутила, как желание найти острый предмет и закончить этот ад увеличивалось. Если бы Аими не была такой трусихой, держащуюся за свою жизнь, то действительно совершила бы самоубийство. Но всё, что ей в итоге остаётся, это положить голову на колени, обхватив их руками, и дрожать. Скулёж застревает в горле горьким комком.

***

Крики и звон стали ввинчиваются в уши. Желание закрыть их и начать кричать так громко, чтобы перебить шум, достигает пика. Но всё, что она делает — это крепче сжимает катану и кидается в бой. Чтобы ранить человека. Чтобы убить человека. Отвращение и ужас смешиваются в мерзкий коктейль, который Аими заставляют глотать. Она ненавидела войну всем своим естеством. То, что она видит, вызывает тошноту. Дети. На войне сражаются чёртовы дети. Это неправильно, это так неправильно, что Аими теряет дар речи. Калейдоскоп событий безумно вращается, истерзывая её душу, поглощая её целиком. Аими думала, что уже потеряла всё. Она ошибалась. Она теряется в бесконечных битвах; её плотно окутывает запах железа и разложения; трупы незнакомых людей — о боги, почему среди них дети? — разрывают её на тысячу ошмётков. Она хочет сбежать, но не может даже пошевелиться. Бессилие сжимает в тиски. Аими резко вскидывается, чувствуя боль в груди и глазах. Воздух раздирает горло, а пот скатывается ручьями с тела. Пульс шумит в ушах, не позволяя услышать, как в её комнату врываются. — Изуна?! — слышит сквозь вату в ушах она, захлёбываясь собственными слезами.        — Нии-сан… — всхлипывает она, бездумно протягивая руки в сторону его голоса. Инородное слово жжёт язык горечью и отвращением.        Аими потеряла то, что, казалось, не смогла бы утратить никогда. Она потеряла себя.