Часть 2. Город Рейвенхоллоу.

Штат Айдахо, Рейвенхоллоу (2002 год) Пасмурная погода уже несколько дней не покидала маленький городок с населением около восьмисот человек. Он был затянут небом, словно серым пледом и будто бы стирая границы между днем и ночью. Тучи низко нависли над старой готической архитектурой, делая и без того мрачный город ещё более отрешённым от остального мира. Лёгкий туман просачивался из леса, что окружал город, медленно скользя по улицам, обволакивая каменные фасады домов и заброшенные витрины пылью времени. Воздух пах сырой землёй, хвоей и чем-то неуловимо древним. Жизнь в городе текла неспешно, почти в полусне: чёрные силуэты редких машин скользили по мокрому асфальту, оставляя за собой брызги, прохожие спешили, прикрываясь зонтами или поднятыми воротниками. Кто-то направлялся в местный бакалейный магазин, кто-то — в школу, которая стояла на холме, где ещё сохранились следы прошлой гордости. В окнах домов мерцал приглушённый свет, словно согревая стены, внутри которых жили воспоминания о других, более живых временах. Когда-то Рейвенхоллоу был местом, куда приезжали за вдохновением — художники, писатели, туристы, привлечённые сказочной природой и легендами о старом храме, венчающем центр города. Сейчас храм пуст, его башни торчат в небо, словно молчаливые свидетели ушедшей эпохи, а витражи давно утратили свой цвет, став серыми, как и всё вокруг. Изредка сюда приезжают странники — сталкеры, искатели тайн и призраков прошлого, заглядывая в полузаброшенные дома и снимая пыльные фотографии, чтобы увезти с собой частичку чужой памяти. Местные привыкли к ним и не обращают внимания. Они больше заняты тем, как бы выбраться отсюда самим: уехать туда, где улицы освещаются не только фонарями, но и надеждой на новую жизнь. А на вершине холма, за городской чертой, открывался вид на весь Рейвенхоллоу — словно на старую открытку, немного потёртую, но всё ещё хранящую в себе что-то важное. Город, забытый временем, но не до конца потерявший свою душу. Город, в котором, несмотря на всё, ещё может что-то начаться. Недалеко от города, в тени старых елей и дубов, скрывался особняк, принадлежавший уже семье Кларк. Он был построен в далеком 1830 году, со временем он немного обветшал, но выглядел все великолепно: тёмный серый камень, покрытый местами мхом, казался продолжением скал, на которых он стоял. Высокие стрельчатые окна, украшенные витражами с потускневшими цветными стёклами, тянулись вверх, отражая блеклый свет пасмурного неба. Окна второго этажа утопали в декоративных арках, обрамлённых резным камнем. Крыша поднималась в виде крутых треугольных фронтонов, украшенных зубцами и тонкими шпилями, отчего дом напоминал силуэт старинного европейского замка. Балконы с коваными перилами, изогнутыми в форме лилий и виноградных лоз, смотрели в сторону леса, будто искали в нём что-то потерянное. Передний вход вёл по узкой, каменной дорожке, утопающей в диком плюще и прошлогодних листьях. Дверь из тяжёлого дуба, с витой бронзовой ручкой в форме львиной головы, скрипела при каждом прикосновении, словно недовольная вторжением. Особняк был не просто домом — он был частью ландшафта, частью тишины и тайны этого места. Его архитектура дышала одиночеством, но не холодным, а почти одухотворённым: словно дом хранил не только тени прошлого, но и само время — застывшее, скрытое между стенами, шёпотом проходящее по коридорам. Когда-то он принадлежал городу и служил больницей, затем особняк выкупил местный богатый владелец, чье имя было утрачено в зарослях истории: жена умерла спустя пятьдесят лет, наследников не было, а затем умирает и сам хозяин особняка при загадочных обстоятельствах. С тех самых пор он пустовал, пока его не выкупила семья девушки, в надежде, что свежий воздух и близость леса помогут дочери поправиться, но через год случилась авария. Её родители- Чарльз и Маргарет Кларк, принадлежали к числу тех людей, чья жизнь снаружи казалась идеально выстроенной: надёжный инвестиционный фонд, стабильный доход, уютный дом в городе Бойсе и в маленьком городке, с уверенностью в завтрашнем дне. Чарльз управлял небольшой, но уважаемой юридической фирмой, помогая местным предпринимателям и ведя семейные дела, а Маргарет занималась внутренними делами фонда, оставаясь в тени, но держа всё под контролем. Однако за всей внешней устойчивостью скрывалась хрупкость — их дочь Лилия, нежное и болезненное дитя, чьё здоровье казалось стеклянным. С раннего детства Лилия страдала идиопатической лёгочной гипертензией — редким заболеванием, при котором суженные сосуды лёгких препятствовали нормальному кровотоку, заставляя сердце работать с удвоенной нагрузкой. Это вызывало у неё частую одышку, головокружения и слабость, особенно в душных или загрязнённых местах. Именно поэтому её родители искали дом подальше от города, в месте, где воздух был чист, прохладен и наполнен запахом хвои. Именно по этому и решились на нечто неожиданное- выкупить старое поместье на окраине Рейвенхоллоу, полуразрушенное, заброшенное, но всё ещё гордое, словно хранитель древнего мира. Большую часть поместья удалось восстановить: усилили перекрытия, отреставрировали витражные окна, расчистили заросший сад и отремонтировали комнаты на втором этаже. Всё остальное сохраняло налёт времени: скрипучие лестницы, старые портреты в пыльных рамах, книжные полки, пахнущие прошлым. Комната Лилии на втором этаже была похожа на шкатулку с воспоминаниями- укрытая за резной дверью, чуть в стороне от главного коридора, она словно хранила тишину всего дома. Сразу за порогом начинался другой мир, такой тёплый, изысканный, слегка пыльный от времени, но невероятно живой в своей красоте. Стиль третьего рококо, в котором был выполнен интерьер всего поместья, задавал тон: изогнутые линии, декоративная лепнина по потолку в виде цветов и виноградных завитков, светлые стены с ручной росписью в бежево-розовых тонах, и высокий арочный проём окна, через который в комнату лилось мягкое, едва заметное дневное освещение. На полу лежал тонкий ковёр с выцветшим рисунком когда-то он был привезён из Европы, теперь же лишь дополнял эту винтажную палитру времени. Но в эту нейтральную, элегантную обстановку она добавила в комнату отголоски своей любви к барокко. У изножья кровати стояла антикварная светло-золотая банкетка с перламутровыми пуговицами, а сама кровать — с высоким изголовьем, обитым жемчужной тканью, с резными узорами в виде лилий и корон. На стене, прямо напротив окна, висело большое зеркало в золочёной барочной раме, слегка потемневшее от времени- девушка часто смотрела в него, будто искала там кого-то или что-то, чего не было в отражении. В углу — небольшой письменный стол из орехового дерева, с витиеватыми ножками и ящичками, в которых она хранила старые письма, листы с набросками, цветочные прессованные лепестки. Над ним висела картина — копия работы Франческо Гварди, изображающая таинственный сад во дворце. На подоконнике стояли фарфоровые фигурки, маленькая ваза с засушенными лилиями, пара книг в кожаных переплётах. Занавески были из плотного бархата, темно-зеленого с золотистыми кистями, но чаще всего их отдёргивали, чтобы дневной свет свободно проникал внутрь. Всё в этой комнате отражало Лилию: её любовь к прекрасному, её тихую, почти монастырскую жизнь, её привязанность к прошлому. Здесь было легко мечтать. Здесь было легко забываться. И когда снаружи шумел ветер в кронах елей или капли дождя стучали в стекло, комната будто замедляла время — и оставляла её одну, наедине с мыслями и шёпотом ушедшей эпохи. Несмотря на то что за окном стоял 2002 год, особняк словно существовал вне времени. Переступив его порог, ты оказывался в другой эпохе — там, где стены помнили шорох платьев из тафты, а в каждом витке лепнины затаилось дыхание ушедших лет. Это было место, где прошлое не умерло, а продолжало жить — в трещинах на старинной плитке, в скрипе паркета, в ароматах лаванды и пыли, впитавшихся в тяжелые портьеры. Лилия сидела на своей кровати, поджав под себя ноги, держа в руках потертый томик «Ловца снов» Стивена Кинга. Страницы были чуть загнуты, обложка мятая — она перечитывала его уже в третий раз. В фоне, на старом MP3-плеере, тихо играла Lifehouse – “Somewhere In Between”, и её голос вплетался в атмосферу комнаты так, будто сама песня была написана именно для этого момента — тоскливого, затянутого, полупрозрачного, как пыль в лучах вечернего солнца. За окном моросил мелкий дождь. Капли лениво стекали по стеклу, оставляя кривые следы, и казалось, будто сам день умывался слезами скуки. Ей было тринадцать, когда тётя Джей запретила ей ходить в школу, сославшись на слабое здоровье, и оформила домашнее обучение. Сейчас ей уже семнадцать лет, и до пор Лилия почти не покидала этих стен. Дом стал её клеткой, пусть и из резного дерева и позолоты. Учителя приходили и уходили, принося с собой запах дождя и чужой жизни — жизни, которая продолжалась за пределами особняка. Иногда ей казалось, что она становится частью этого дома, но лишь как мебель, как старое зеркало, как засохшие цветы в вазе. И если бы не он — Саймон, её единственный настоящий друг, её солнце в затянувшемся ненастье, то всё было бы иначе. Они познакомились, когда Лилия впервые ступила на каменные ступени особняка, испуганная, молчаливая. Тогда ей было всего одиннадцать. Саймон подошёл к ней с яблоком в руках и улыбкой, от которой мир стал чуть ярче. С тех пор прошло уже шесть лет, но его присутствие оставалось её главным утешением. В письмах, коротких встречах у ограды, случайных разговорах под окнами, или когда тетушка позволяла зайти в дом — только в эти моменты Лилия по-настоящему чувствовала себя живой. Остальное было похоже на сон. Сон, из которого никто не будил. Дослушав песню до конца, девушка встала с кровати, переключив на следующую, пропуская ненавистные ей песни. Она встала напротив зеркала, глядя в свое отражение: на неё смотрела девушка, словно какая-то героиня старинной картины, которые она иногда читала- хрупкая и утончённая, с естественной элегантностью, которой нельзя было научиться. Её чёрные волосы до плеч мягкими волнами ниспадали на спину, собранные в аккуратную мальвинку с помощью старинной заколки в виде хвоста павлина. Заколку та нашла тут, в особняке, когда была маленькой, и с того самого момента стала частью её самой: серебристые перья с оттенком зелени мягко мерцали при свете, подчеркивая её ярко-зелёные глаза, с глубоким, задумчивым взглядом, в котором часто читалась скрытая грусть. Её светлая кожа выглядела почти фарфоровой, а на шее красовалось родимое пятно в форме короны- небольшой, но изящный знак, придающий её облику загадочности. Мама часто говорила девушке в детстве, что это знак того, какая она особенная и такие родинки бывают исключительно у принцесс, чему она искренне верила. А теперь, живя в таком месте, каждая девушка с легкостью бы могла ощутить себя ею, окруженная таким старинным местом, но только не она- для неё этот дом стал золотой клеткой, без возможности сбежать на волю. Девушка любила сочетать стиль барокко с модой 2000-х годов, создавая уникальный, запоминающийся образ для их округи. На улице она носила бархатные платья глубоких винных, изумрудных и тёмно-синих оттенков, украшенные кружевами, а на ногах всегда были сапожки на небольшом каблуке. Но в домашней обстановке она облачалась в длинные шёлковые халаты с кружевами, которые струились по её телу, и мягкие тапочки на платформе, придавая её образу чуть больше уюта. На шее почти всегда висел золотой медальон в форме сердца с фотографией родителей внутри, ведь, кроме этого дома, это была единственная вещь, к которой она относилась с особым трепетом. Внезапно, повернув голову к окну, Лилия заметила, как к воротам особняка медленно подкатил чёрный Buick Roadmaster. Машина блестела от дождевых капель, словно покрытая лаком, и её размер казался слишком большим для узкой дороги, ведущей к дому. Сердце девушки болезненно сжалось. -Доктор Уильям…- пронеслось у неё в голове. Его нельзя было спутать ни с кем другим. Этот холодный, безэмоциональный тип, всегда в идеально выглаженном плаще и с кожаным портфелем, будто вышедший из старой больницы, где душевная боль лечится уколами и молчанием. Он никогда не поднимал голос, но в его взгляде было что-то хищное и равнодушное, как будто он не видел в ней человека — только объект наблюдения, лабораторную мышь в изысканном барочном террариуме. Девушка машинально сжала край шторы, вцепившись в ткань, будто это могло защитить её. Она закусила губу до крови, вспоминая, как он заставлял её принимать горькие таблетки — те, от которых сердце колотилось, руки дрожали, а мысли становились вязкими, как патока. Она резко отшатнулась от окна, спрятавшись за шторой, чтобы он не успел заметить её силуэт на фоне света. Тот слишком хорошо умел читать по глазам- а сегодня она бы не смогла вытерпеть даже одного его взгляда. Не теряя времени, Лилия бросилась к тумбочке, где лежал её домашний телефон — старый, с закрученным проводом, слегка покрытый тонким слоем пыли. Дрожащими пальцами она сняла трубку и набрала номер Саймона, словно от этого зависела вся её жизнь. - Ответь… пожалуйста, только ответь…- прошептала она в пустоту, прикрыв другой рукой ухо, будто хотела отгородиться от стука каблуков по мраморной плитке внизу, которые вот-вот могли раздаваться в холле. На другом конце провода, сквозь потрескивание связи и напряжённое ожидание, наконец прозвучало долгожданное: -Алло. Лилия закрыла глаза от облегчения, но голос её всё ещё дрожал, как капля на стекле: - Приходи сюда. Ты мне нужен. Доктор Уильям тут. Небольшая пауза. Её сердце билось непривычно быстро, в горле стоял горький ком, пока в ответ не донеслось: -Но что ты хочешь, чтобы я сделал? Твоя тётя и он меня ненавидят. На мгновение повисла тишина. Лилия смотрела в пустоту, будто собираясь с духом, и только потом выдохнула: -Но они знают… знают про призраков. Потому и пичкают меня таблетками. Тишина на другом конце стала чуть гуще, а затем прозвучало то, ради чего она и позвонила, голос, в котором сквозила решимость: -Ладно. Не волнуйся. Я заставлю его уйти. Скажу ему то, что он хочет услышать. Лилия прижала трубку ближе, словно боялась потерять его слова: - Поторопись… пока они не отослали меня. Связь оборвалась, короткий щелчок, и комната вновь наполнилась тишиной, нарушаемой только дождём за окном. В мастерской пахло маслом, металлом и дождём, просачивающимся сквозь приоткрытые ворота. Саймон стоял, наклонившись над старым Chevrolet Impala, по локоть в смазке. Он только что закончил замену тормозных колодок и проверял работу подвески, крутя гаечный ключ в ритме гудящего в голове мотора. Металлический лязг инструментов был привычным, почти успокаивающим- до тех пор, пока не раздался звонок. Он снял перчатку, провёл рукой по волосам, оставив на лбу мазок машинной пыли, и взял телефон. После короткого разговора и сброшенного вызова, он остался на мгновение стоять в тишине, лишь звук дождя по железной крыше напоминал, что время идёт. Саймон медленно опустил взгляд на экран мобильника, его брови сошлись в тени. Он не сказал ни слова. Просто положил ключ на верстак, вытер руки о старую тряпку, бросил взгляд на оставленную машину и, чуть вздохнув, накинул бомбер, что лежал на спинке стула, а ткань чуть хрустнула от пропитавшегося масла. Сняв с крючка чёрный шлем, он защёлкнул ремешок и шагнул к выходу, закрыв за собой тяжёлую дверь мастерской, изнутри защёлкнув замок. Снаружи дождь лил, как из ведра, капли разбивались о бетон и оставляли мокрые круги на его джинсах. Он сел на своего “Honda Rebel 250”, чёрный, немного поцарапанный, но надёжный — почти как продолжение его самого. Двигатель зарычал, и он рванул с места, не снижая скорости, даже когда дорога стала скользкой от воды. Парень ехал, словно дождь не существовал, словно между ним и её голосом, дрожащим в трубке, больше не стояло ничего — ни погоды, ни страха, ни здравого смысла. Только путь. Только она. Дождь лил, как свинец, затапливая улицы Рейвенхоллоу, и асфальт блестел, словно стекло, отражая жёлтый свет редких уличных фонарей. Мотор мотоцикла ревел, рассекая сырой воздух, шины шипели по лужам, оставляя за собой след, который сразу же исчезал под тяжестью воды. Саймон пронёсся по пустынной центральной улице, где когда-то кипела жизнь, а теперь- лишь эхо прошлого в каждом кирпиче. Он замедлил ход, проезжая мимо старого готического храма, возвышавшегося мрачной громадой посреди города. Его тёмные шпили царапали серое небо, а стены, заросшие плющом, были покрыты трещинами и потемнели от времени и дождя. Когда-то здесь звучал орган, витражи сияли, переливаясь на солнце, и сюда стекались люди со всего округа. Теперь же… храм стоял пустой, полузабытый, сломленный, как и сам город. Один из витражей был выбит, и сквозь его зияющую дыру вглядывалась внутрь серая туча, как будто небо пыталось заглянуть в давно покинутую святыню. Рядом с храмом находился некогда величественный фонтан. В центре стояли четыре ангела, стоящих спинами друг к другу, с крыльями, наполовину сломанными, и потускневшими лицами. Из их ладоней когда-то текла вода, создавая музыку капель и света. Теперь же вода не лилась, чаши покрылись зелёным налётом, а ангелы казались больше стражами руин, чем символами надежды, что так сильно привлекали охотников за историей. Саймон провёл по ним взглядом, не сбавляя скорости. В его груди что-то сжалось, словно грусть по ушедшему, ярость к настоящему и тревога за неё. Колёса мотоцикла ударились о выбоину, но он даже не поморщился, город давно стал частью его самого: с его трещинами, тенями и молчаливыми улицами. Он свернул с центральной дороги, направляясь туда, где лес закрывает мир от глаз. Туда, где стоит старый особняк, и где её голос звучал в трубке так, будто она звала его не просто за помощью- а домой. Тем временем, в затенённой гостиной, где на стенах от мокрого света дождя дрожали слабые отблески старинной люстры, тётя Джей стояла у камина, скрестив руки на груди. Её пальцы нервно барабанили по локтю, пока доктор Уильям сидел в старинном кресле, спокойно попивая чай из фарфоровой чашки с розовым узором. Его тонкие губы изогнулись в снисходительной улыбке, когда он поднял взгляд от своих бумаг. -Она всё выдумывает,- сказал он холодно, почти с удовольствием.- У неё вновь были припадки. Она врёт, как и прежде.. Но она не хочет этого признавать. Джей резко повернулась к нему, глаза её блеснули. -Я уже сама видела, как она сливает таблетки в раковину или унитаз. Категорически отказывается их принимать. Вы же сами сказали, что без них она не справится. Доктор лишь кивнул, аккуратно поставив чашку на блюдце. - Так и есть. Но она всё ещё опасна, для себя и окружающих. Иллюзии, истерики, разговоры о… призраках. Мы оба понимаем, насколько это может быть серьёзно. Прежде чем Джей успела ответить, в доме раздался резкий звонок в дверь. Звук прорезал тишину, как нож, заставив её вздрогнуть. Она обернулась, глаза сузились, в лице проступила холодная ярость. -Опять он… Я ненавижу этого парня,- процедила она сквозь зубы, сжав руку в кулак.- Мне кажется, в прошлый раз я вполне ясно объяснила, что он тут лишний. Её брови сурово сошлись, черты лица стали каменными, словно сама она была частью этого старого особняка- твёрдой, мрачной и упрямой. Доктор откинулся в кресле и невозмутимо сказал: -Позвольте мне. Я с ним разберусь. В его голосе звучала уверенность и тонкая тень превосходства, как будто он давно ждал этого момента. -Саймон, что ты тут делаешь?- голос доктора Уильяма прозвучал резко, как хруст сухой ветки под ногой. Парень, с шлемом подмышкой и каплями дождя, стекающими с бровей, стоял на пороге, не двигаясь. Он слегка склонил голову, с еле заметной усмешкой на губах, с почти насмешливой, почти вызывающей. - Я пришёл навестить Лили. Позволите мне войти, сэр?- произнёс он с тонкой наигранной вежливостью, словно повторял заученные строки в школьной пьесе. Доктор смерил его холодным взглядом, тонкие губы сжались в тонкую линию. Он помедлил, будто взвешивая, стоит ли пускать «этого мальчишку» в дом. -Возможно… на пару минут,- нехотя проговорил он.- Скажи мне, у неё были припадки в последнее время? Как она себя чувствовала? Он застыл, его лицо на миг потускнело. Перед глазами вспыхнуло воспоминание- та комната, искажённая лунным светом, Лилия с всклокоченными волосами, стоящая посреди беспорядка, окружённая тенями. Она металась, как птица в клетке, бросала подушки в пустоту, закрывала уши и кричала: -Он опять здесь! Он не уходит! Оставь меня в покое! Никого в доме тогда не было. Только он и она, и это не было просто фантазией. - Саймон?- повторил доктор, чуть повысив голос. Парень моргнул, выныривая из воспоминаний. -Эм… нормально. Она была в порядке,- ответил он, глядя куда-то в сторону, словно не мог заставить себя смотреть доктору в глаза. - Саймон, давай честно. Ты уверен в этом? Он выпрямился, лицо стало серьёзным, почти упрямым. - Ровно настолько, насколько я стою здесь перед вами. На мгновение повисла гнетущая тишина. Затем, не дожидаясь ответа, Саймон шагнул вперёд, обошёл доктора и направился к лестнице. - Эй!- окликнул его Уильям, но тот не остановился. Его шаги глухо отдавались по деревянному полу, отражаясь эхом от старых стен. Он знал: там, наверху, за дверью комнаты с полупрозрачными шторами и книгами на полу, она ждёт его- не врача, не тётю, а единственного, кто видел её настоящую и не боялся этого. Когда силуэт Саймона исчез за поворотом на втором этаже дома, доктор, не спеша, оперся о косяк двери. Он чуть наклонился, наблюдая за тем, как молодой человек уходит, и произнес, не спуская глаз с лестницы: -Ну, припадки или нет… Эти порезы и синяки не могли появиться просто так на её руке. Тетя Джей, вальяжно подходя к нему, продолжала держать в руках рамку с фотографией её брата и его дочерью Лилией. На лице её застыла легкая улыбка, почти с оттенком иронии. - Ты же не думаешь, что это на самом деле могли сделать те самые призраки?- спросила она, как бы поигрывая с мыслью, а её голос звучал насмешливо. Доктор оторвался от окна, смахнул с лба пару прядей и ответил, не скрывая легкого раздражения: -Та ладно тебе, Джей, мы оба знаем, что никаких призраков нет. Но эти следы… они нам могут пойти только на пользу, даже помогут осуществить наш план. Джей чуть наклонила голову, как будто обдумывая его слова, затем её улыбка стала шире, а взгляд стал более задумчивым. - Я просто не знаю, док,- произнесла она, опуская глаза на фотографию.- Мне не нравится, что этот парень так часто её навещает. Но она действительно впадает в истерику, если его нет рядом… Доктор нахмурился и тихо, но уверенно произнес: -Тогда нужно отгородить его от неё, дабы она наносила себе больше увечий, и тогда мы сможем поместить её в больницу. А пока пусть насладится последними моментами рядом. К тому же, эти припадки продолжаются почти шесть лет. Долго она притворяться нормальной не сможет уже точно. Он говорил так, будто бы Лилия была всего лишь его инструментом в исследованиях. Джей, внимательно слушая, провела пальцем по стеклу рамки, но её взгляд был холодным и отрешённым. -Пожалуй, ты прав,- сказала она, поставив фотографию на полку.- Лилия больше не будет мешать нашему плану. Всё будет, как ты сказал. В её словах было что-то неясное, но решительное, как будто эта затянувшаяся игра в заботу о племяннице подошла к концу. Он шел по длинному коридору второго этажа, ступая по старым деревянным полам, которые слегка поскрипывали под его весом. Каждую секунду его взгляд скользил по картинам, висящим вдоль стен- старинным, наполненным историей, но почти забытым. Они рассказывали о прошлом этого дома, о том, что когда-то было здесь живым и полным ярких воспоминаний. Дождь всё ещё стучал по окнам, капли скользили по стеклу, оставляя после себя тонкие следы, как мягкие паутинки. Но дождь уже успокаивался, и туман, который он приносил, стал чуть менее густым. С каждым шагом, приближаясь к её комнате, Саймон всё больше ощущал тяжесть тишины, что царила в этом доме, и в её комнате в особенности. Он остановился у дверей, глубоко вдохнув, чтобы немного собраться перед встречей с ней. Когда он вошёл в комнату, его взгляд сразу же устремился к девушке. Лилия сидела на кровати, обнимая свои ноги, как будто пыталась укрыться от чего-то, что давило на неё. Но как только она подняла голову и увидела его в дверном проёме, её лицо немного оживилось. В её глазах можно было прочитать мгновенное облегчение и усталость, всё как всегда, но с каждым его появлением она как бы возвращалась к жизни, хотя бы на мгновение. И вот он стоял перед ней- Саймон. Этот парень с характерной смесью азиатской утонченности и западной резкости. Его чёрные волосы, слегка взъерошенные после мотоцикла, придавали ему вид немного дикой природы, а Миндалевидные серо-голубые глаза, казавшиеся почти абсолютно серыми от утомительной погоды, были полны внимательности и, возможно, скрытого беспокойства. Его лицо было спокойным, но в этих чертах скрывалось что-то такое, что Лилия никогда не могла игнорировать- мягкая ирония, но при этом глубокая серьёзность. Его фигура, стройная, но с чёткими мускулами, широкими плечами и сильными руками, была ещё более контрастной в этот момент. На его теле, как всегда, было что-то рабочее- следы масла из мастерской, по которым она всегда могла его узнать, и это ей нравилось. Он выглядел так, как никогда не мог бы выглядеть тот, кто учился бы на историка, но всё же, это был он, тот парень, который был ей так близок, как никто другой после смерти родителей. Сегодня он был в своём привычном наряде: черная футболка, черные джинсы и бомбер. Этот набор стал его визитной карточкой. А на его шее блеск серебряной цепочки, который ещё раз напоминал ей о том, что даже в самых простых вещах есть что-то особенное. Парень смотрел на неё, и, несмотря на его обычно сдержанный взгляд, в его глазах было столько нежности и переживания, что Лилия не выдержала. Она быстро вскочила с кровати и бросилась ему на шею, обнимая так сильно, что он чуть не потерял равновесие, но, конечно, поймал её, прижимая к себе. В этот момент вся тревога, все страхи исчезли, оставив только его, только его тепло и силу, от которых ей становилось легче дышать.