22.

      Российская фигуристка, выступающая в женском одиночном катании, Чемпионка Финала Гран-при, серебряный призер Чемпионата Европы и бронзовый призер Чемпионата России в сезоне 2024-2025 — Арина Кравчук — была дисквалифицирована с участия в Чемпионате Мира в Бостоне.       Спортсменку отстранили от участия в произвольной программе. Баллы, набранные ученицей Тутберидзе за короткую программу, по результатам которой она занимала третью строчку пьедестала, были аннулированы.       Информация в СМИ появилась почти сразу же после объявления. Сомневаться она не заставила, — фигуристка была исключена за «нечестную игру», порчу спортивного инвентаря своей коллеге (имена не разглашаются в рамках открытого судебного дела), в чем подозревалась ещё с Финала серии Гран-при. Чуть позже международный союз конькобежцев (ISU) подтвердил ее в своем заявлении.       На данный момент, дело набирает обороты. Ежеминутно появляются новые детали происходящего в Америке, где Аделия Петросян уверенно одержала победу, выполнив пять четверных, а Дарья Садкова заняла второе место, собрав три четверных место четырех запланированных. На данный момент известно, что Арина обязана находиться в индивидуальном номере и постоянно делиться своей геопозицией в случае необходимых передвижений. Завтра, после завершения соревнований (произвольной мужчин) пройдут первые слушания, в результате которых, если Арина не будет доказанно оправдана, спортсменка будет дисквалифицирована на 2-8 лет (по два года за каждое, присвоенное ей подобное нарушение).       Болельщики считают дисквалификацию необходимой и уверенны в нарушениях. Многие уже заполнили социальные сети ISU просьбами о скорейшем решении, пренебрегая правом фигуристки быть выслушанной. Страницы самой спортсменки завалены угрозами и пожеланиями смерти. Внимания от журналистов различных телеканалов и федераций Кравчук не лишена, хоть и не проявлялась основательно. Ни она, ни тренеры, ни прочие работающие со спортсменкой люди не выходили в контакт с прессой и не комментировали происходящее.       Перед глазами мутнеет темное окно с обрамляющим его прозрачным тюлем. Ему не хватало только железной, массивной решетки, чтобы удержать Кравчук в этой душной комнате. Ведь, за толстым стеклом также горит уличный фонарь, свет которого в глазах расходился лучами и бликами, ослепляя красные белки, на улице также мокро, как внутри, на рукавах какой-то кофты, натянутой Ариной дрожащими руками и отключенным мозгом, также холодно, как в душной комнате, опаляющей щеки и лоб жарким пламенем, а тело и руки льдом. Но там, снаружи, казалось, было намного приятнее. Там её одиночество ничего не окружало, как здесь. По стенам, потоку и полу ползло нечто страшное, черное, мгновенно убивающее, смыкаясь в одном углу, где подобрав под себя ноги, раскачиваясь, дрожала и царапала себя спортсменка.       Она думала, что умерла ещё сегодня утром, оставаясь бессердечным духом, приобретшим свое характерное хладнокровие сразу после потери контроля над своим телом. На самом деле, оказалось, что она живет, хоть и держится на тоненьком волоске, прорезающем кожу до костей и связок, мучившем ее до ухода разума.       Не может. Поверить не может, так глупо смотря на красные, влажные руки на секунду останавливающие свои хаотичные движение самоуничтожения, что Джун… он на самом деле, никогда и не любил её, как кричал Илья. Чха, правда, лишь играл, держал бумажник на видном месте. Арина никогда не была для него кем-то и чем-то. Разве что шуткой, посмешищем, поведшемся на его смазливую улыбку и «люблю» — такое странное, новое и отдающее долгожданным спокойствием.       Повелась. Как мотылек полетела на пламя собственных лживых надежд, выводов, иллюзий. Ведь, ничего между ними и не было, Арина который раз стала ненужной дурой, жалко ищущей собственную полноту, тепло и чужое постоянное присутствие, наивно поверившей, что её можно полюбить.       Летела старательно и слепо, не заметив, как сгорела изнутри и изнуренная её плоть не стала лишь уродливыми обломками, серой массой, подвергая страданиям все ещё бьющееся сердце и работающие легкие. Как жалко, что оно пробьется ещё ночь. Единственное о чем мечтала Кравчук, снова сдирая кусочек кожи, на этот раз у губ, поскорее бы покончить со всем этим.       Мечты никогда не сбываются, если к ним не приложить усилия, правда? Правда, Арин, ты это поняла ещё с детства, слепо веря в какое-то несуществующее для тебя комбо: внимание, полнота, тепло и любовь. Но ты слишком слаба, чтобы добиться этого хотя бы раз в жизни. Тебе не хватило золотых медалей и успехов в спорте, чтобы получить мамину радость и папин интерес. Не хватило доброжелательности для принятия зрителей. Не хватило смирения для хорошего отношения тренеров. Не хватило… идеальности для любви Джуна.       Арины просто не хватает.       И везде она «недо».       Но может она сможет быть достаточно смелой и желающей, чтобы доползти до окна, привстать на ватных ногах и, избавляясь от сознания, покончить со всем этим, чуть перевесив изодранную голову и туловище вниз?       Докажи. Ты же хочешь. Тебя больше ничего не держит, давай.       Ноющие пальцы впились в диван, таща за собой все, пропитанное ненавистью тело. С глаз на холодный пол упала замороженная слеза, разбиваясь с характерным звуком на мелкие кусочки льда. И ноги аккуратно переступили их, направляясь к порталу свободы и темноты, подбираясь к окну и хватая его ручку уже с черной мутью перед глазами, ознобом по всему телу, нервными и дерганиями и отсутствие сил сопротивляться.       Она этого хочет. Так почему же не исполнить то, что она хочет в первый и последний раз? Не заслужила? Да даже если так, плевать. Жалеть и винить себя за этот подарок себе Арина точно не будет.       Не сможет.       Рука потянула последнюю преграду на себя со всей, оставшейся в этом организме силе.       Только в дверь постучали. И как не вовремя пришли, твари, подозрительно сильно и настойчиво стучавшие для своих безразличных персон. Может, Арина не заслужила даже освободиться от всего этого? В таком случае, когда она сможет?       Но стучали громче, и громче, нервознее, и нервознее, что било по выдержке и дразнило нервны.       Арина к двери, скорее, падает, дернув её на себя и тут же теряя равновесие, покачивается.       Илья?       По спине поползла дрожь и холод, ударивший в затылок со всей своей ледяной силы. Мигрень ослепила окончательно и загорелась в глазах, укрытых черным занавесом, яркими разноцветными пятнами. Они стреляли по уставшим нервам, не выдерживающим бессонные ночи и соленые слёзы в подобном объеме, до боли и спонтанных сокращений тонкого фиолетового века. Наверное, выглядело это почти так же жутко, как было в груди.       Ужас растекался по еле-живым легким с ещё большим стремлением. Он разъедал ткани сердца, иссушал вены и артерии, убивал заживо. Тело само било тревогу, отступая назад, прижимая к себе вновь неконтролируемые руки, осознав неспособность головы сделать хоть что-нибудь.       Ей бы бежать, спрятаться хотя бы за угол комнаты, вжавшись в стену лицом чтобы не видеть, не слышать и не чувствовать того разочарования, которым непременно должен был быть пропитан Илья. Это хуже смерти, хуже её отсутствия и молчаливого издевающегося над ней одиночества с бесконечным ожиданием чего-то кошмарного и страхом в этой комнате.       Но Малинин… это удар по голове, отключающий её вовсе.       Ноги подкосились.       Какой-то глухой удар чего-то каменного, завернутого в ткань, об стену и холод у плеча потерялся вместе с отголосками пульса, еле чувствуемых в висках.       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох….       — Она спит, Илья. — вновь заверяет вызванный Роман Александрович, чуть склоняя голову от усталости повторять сыну одно и тоже который раз, словно, он вновь маленький, гиперактивный ребенок, не унимающийся и не сидящий на одном месте. — Боюсь, она долго уже не спала, ослабла.       — Правда? Точно? — все также суетливо, как несколько минут назад, вопросил Илья, почти не отрываясь от бледного, серого лица, которое сейчас вообще перестало подавать признаки жизни.       Его сводило с ума волнение, заставляющее то и дело подпрыгивать, оборачиваясь на сидящего в каком-то кресле отца, и наклоняться чуть ближе в поисках дыхания. Оно было всегда, хоть и совсем незаметное, слабое, а пульс не звучал в венах у руки, что была уже приклеена к руке самого Малинина, иногда обводящего, поглаживавшего костлявые пальцы и костяшки своими, местами жесткими от мозолей после шнурков, подушечками.       Может и спала, что было больше всего вероятно, ведь последнюю их встречу она так и заснула, с чужой рукой в своей, доказывающей присутствие кого-то кроме её самой, страха и черноты. В таком случае, Илья старается не шевелиться особо резко и сжимает чуть сильнее, накрывая второй своей ладонью. Но она же упала.       Пожалуй, эта картинка надолго застрянет в его голове, наверное, навсегда. Застрянет ночным кошмаром и болью при взгляде на измученную спортсменку. И это невыносимо видеть снова и снова.       Как та качается у двери, с каким ужасом в мутных глазах, очерченными фиолетовыми кругами, смотрела на него, как пятилась, руками пытаясь нащупать свое убежище, которое так бесчеловечно разрушил Чха, но его нет и страх овладевает Ариной полностью, сбивает с ног, бросая в стену. Может, он и поймал её, не давая и без того искалеченной голове, все еще спазмированной пучком к произвольной программе, коснуться холодного пола, но простить его Кравчук не сможет никогда.       Чха бы никогда не довел Арину до такого состояния просто так. Он бы осмелился прижать самого Илью к раскаленной батарее, но только не обыкновенную девочку, ему бы было просто лень. Но сейчас…       Он отыгрался.       Да, Джунхван Чха нанес сокрушительный удар, достойный наивысшей военной премии фашизма. Илья готов поднять руки, сжатые в кулаки и жалко разрыдаться, если бы не был так ответственен и виноват перед девочкой, неровно дышащей и неспокойно спящей на диване своей камеры. Сейчас обе руки его были с ней и направлены на помощь ей, а слёзы превратились в ревущую ненависть к Чха и желание убить его.       Но тут Кравчук снова вздрагивает и тогда вся ярость уходит на второй план, уступая волнению, трепетной заботе, которой он хотел укрыть Арину, пряча от всего и всех, и… любви.       Огромной, смелой, всепоглощающей и походящей на боготворение. Которую спрятать, затолкать внутрь сознания больше не приходилось возможным. И Илья это понимал, принимал и жил от встречи к встрече, от появления в фае отеля утром до появления в коридоре между номерами вечером, сходил с ума, но был счастлив. Возможно, он не спал несколько месяцев, приходя на тренировки с больной улыбкой и мечтаниями о том, как Кравчук бы им гордилась и восхищалась, что давало нечеловеческий прогресс и результаты. Наверное, даже был слишком поглощен этой идей — стать идеальным для неё, стать лучшим, заметным, ведь иногда забывал о еде и уроках, или напрыгивая и работая до полусмерти в зале, или изучая её страницы во всех социальных сетях, подобно хищнику ища там хоть немного информации о ней сейчас. Это же совсем другой человек. Нельзя было не увидеть перемены, будучи главным сталкером.       По началу все радовались, хлопая в ладоши. Папа поджимал нижнюю губу, приоткрывал глаза шире и довольно кивал, мама улыбалась, аплодировала часто после удачных прокатов, Рафаэль Владимирович прихлопывал по плечу, даже Лиза задерживалась и смотрела его прокаты от начала до конца, приоткрывала рот на попытках пятерных или сальто. Все было чудесно, пока не перешло в маразм.       Тогда отец вытаскивал с арены в двенадцать ночи чуть ли не за шиворот, мама хваталась за голову, прося поберечься, сохранить здоровье и успокоиться, Арутюнян отпускал пораньше или не пускал вовсе и Лиза отворачивалась, пыталась отыскать в соц сетях брата то, на чем он так залипал и сходил с ума.       Но Илья, без сил разваливающийся на заднем сиденье машины, блаженно улыбался, пропуская все переживания родителей мимо ушей.       — Успокойся. — посоветовал отец, совершенно не приказным тоном. Он тоже переживал, но вдвойне: за сына и за ослабшую Арину, которую всё-таки довели тренеры. И он тоже чувствовал грызущую вину. — Я пойду, если ты позволишь, тебе я ничего не могу сказать, наверное, лучше чтобы ты был с ней рядом.       Роман Александрович не торопился. Он медленно встал со стула напротив дивана, не отпуская взгляда от спортсменки и мысль о том, что на все это могли повлиять тренеры. Что если он просто промолчал, проигнорировал, решив не вмешиваться и не усложнять тяжелые отношения еще больше, а на самом деле лишь дал им возможность осуществить свой грязный план? Неужели, это он соучастник, расплачивающийся неживым видом девочки и стремительно ухудшающимся видом сына, склонившегося перед ней? Он же прекрасно знает как это, держать за руку умирающего любимого человека.       — Илья, — неожиданно для двоих начал Скорняков, поворачивая лишь голову на фигуриста, с надеждой уставившегося на него. — Её тренеры завтра не помогут. Они ненавидят Арину.       Ром, но как, как?       Я не смогу сама, как мне без них, какой смысл всего этого?       Кто меня будет тренировать, я же не выйду на лёд.       — Мы ей поможем. Я с Рафаэлем разберусь. Но ты… ты должен быть рядом, ты единственный, кто ей нужен. — выдохнул Роман Александрович. Голубые глаза далеко не сына, переполненные горечью и болью, резали его, как прежде, а рука поползла в карман, к телефону.       — Спасибо, пап.

      …Тихо. Только иногда из приоткрытого окна слышно, как проезжает одинокая машина одного из жителя соседнего дома. Чуть раньше можно было уловить смех и разноязычные разговоры спортсменов, приезжающих с катка в отель, особенно выделялись женские, чьи обладательницы завершили для себя Чемпионат Мира и праздновали конец сезона. Их ждало гало с поздравлениями зрителей, вручением наград от ISU, банкет, праздник с друзьями и семьей, отпуск до предолимпийского межсезонья и сбор. Они все, независимо от места и результата, полученного сегодня были хотя бы на капельку счастливы. А Арина?       Что ждало её? Суд, больше похожий на масштабное издевательство, дисквалификация в лучшем случае на два года, всеобщая ненависть, лишение тренировочного штаба, а может вовсе возможности тренироваться в своей стране, больное одиночество и жизнь с пониманием, что ты никогда и никому не была нужна? Что ты никогда не заслужишь чего-то лучше, чем презрение, отвращение и смех?       Не справедливо. Она же, на самом деле не заслужила всего этого, особенно в том количестве и мере, что убивало все живое. Никто бы не смог выдержать даже грамма, не согнувшись, не проломившись. Но Арина смогла. Она выбрала быть разрушенной до конца, только бы не подогнутой под систему. И это восхищало Малинина, не отрывающей своей руки и не смыкающего глаза ни на секунду, не меньше, чем она сама. И это заслуживало самого высшего приза.       — Я не смогла. — прорезалось вместе с тяжело дававшимся вдохом и резким разворотом головы в другую сторону. — Я правда… правда ничего с ними не сделала.       Тело вновь свела уничтожающая судорога, нападающая на Кравчук, словно свирепый хищный зверь, впивающийся в спину своими острыми когтями, что насаживают жертву. Её пальцы, незаметно выскользнувшие из-под ладони Ильи, не способного противиться её воле, с прогрессирующей силой и рвением вцепились в бледную, и без того очерченную красными линиями шею, поднимаясь к губам, вискам, зарываясь в волосы, что жадно выдирались. Аринины руки причиняли боль ей же, что было выше желания и правила Малинина, поймавшего и прижавшего их к себе, к самой груди, откуда ей было не достать себя.       Кравчук мучилась. Мучилась, как не выдержал бы никто и не выдерживает она.       Это страшно. Не знать, как помочь, когда внутри все трепещет от переполняющего искреннего желания спасти, вытащить, вылечить, оживить. Не знать, не сделает ли он хуже, не навредит, не изранит ещё больше.       — Джун… — Арина выгибается, подгибая губу и скуля, словно забитый котенок. Слеза, просочившаяся из-под светлых ресниц прошлась по впалой щеке, как по руслу. — Я же тебе верила.       Это больно. Знать, что он виноват, из-за него она еле дышит, из-за него хочет изодрать себя. Знать, что Кравчук, действительно, любила Чха, издевающегося над ней и играющего с ней в эту жестокую игру. Держать руки у груди, чуть склонившись над страдающим телом, и аккуратно, переложив чужие кисти в левую руку, правой прикоснуться к горящему лбу, сползая на щеку и выбившимся из-под пучка волосам.       — Ариш, — в тоже мгновение, как ладонь накрыла лоб, девочка вздрогнула и открыла влажные глаза, смотря на Малинина перед ней с наибольшим удивлением. — Все хорошо.       Но чем дольше спортсменка изучала образ перед ней, возможно, пытаясь узнать или что-то распознать по волнующемуся выражению лица и прикосновениям, которые Малинин так и не прекратил, напротив, сделал ещё более ясными и ощутимыми, тем сильнее накатывались слёзы, чуть позже падая уже полноценными реками. Ей становилось больнее.       Илья не хотел делать хуже, но в красных глазах с суженным зрачком отражался страх, боль и беспомощность, совсем несвойственная для этой сильной, отважной девочки и, кажется, затылок стал больше вжиматься в небольшую подушку, проминая её крепкой прической. Может ему не надо было приходить, касаться, обращаться, смотреть в глаза Кравчук? Но как же он мог оставить её одну?       — Прости, я хотел помочь, — одергивая руку и отодвигаясь, тараторит Илья. — Аришенька, что мне сделать?       У неё в глазах, под слоем боли, в глубине, внутри, куда он так умело забирался, читая эмоции, чувства, желания, пустота и Малинин видит в ней собственной отражение. Оно его пугает не меньше, чем дрожь, снова обнимающая фигуристку своими ледяными руками. Арину бы обнять, прижать к себе, отогревая внутренним живым теплом, вытащить из черного болота, высасывающего из неё соки с каждой минутой все больше, и больше, но можно ли ему теперь?       Они столько не виделись, не общались, не контактировали вовсе. Два месяца показались вечностью, умещающей в себе несколько жизней, в каждой из которых Арина пыталась сделать все, чтобы полюбили её, а Илья все, чтобы полюбили его. Однако, он точно понимал, что сейчас перед ним лежит и дрожит совсем другой человек, не Фурия, не новая королева четверных, не импульсивная спортсменка, выстроившая в одиночном катании выставку четверных и квадисток, ими обладающими. Не Арина и, может, даже не Ариша. Позволит ли она быть рядом, помочь?       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Вдох…       Окончательно сбившиеся дыхание стало последней каплей. Побороть уважение он смог, но любовь нет и, пусть, это станет главной ошибкой в его жизни.       — Тише, тише, тише. — шипит он на ухо, когда одной рукой подползает под шеей, другой под ребрами и обнимает до основательного ощущения чужого тела под своим. — Ты молодец, дыши.       Девочка, подобно котенку, тычется в ключицу, плачет. Спортсмен чувствует это не по намокающему вороту футболки, а по всхлипывающим вдохам и сам расплакаться хочет. Может, слабый и ребенок, но её прозрачная печаль была сущей пыткой. Она заставляла сжать руки ещё сильнее, провести собственной щекой по вискам, залезть пальцами в скованные пучком волосы и штурмом взять преграду в виде шпилек и резинок, снятых почти одной кистью. Светлые, совсем белые волосы рассыпались на ладонь, на них скатилось пару капель сольной жидкости.       Только бы все это был сон. Лучше бы было так. Илья бы смог пережить, что крепкие близкие объятия с Ариной, она так рядом и возможность её коснуться всего лишь ночная фантазия, сможет ли Кравчук пережить все это? Он бы пожертвовал все свое счастье на то, чтобы была счастлива она, ведь не смог бы быть счастливым, пока не станет она.       И о Боже, услышь его, пусть Ариша забудет все, что с ней произошло и происходило, пусть забудет его, но будет счастлива и жива.       — Прости меня пожалуйста, — скулит младшая охрипшим шепотом. — Я так перед тобой виновата, я такая мразь, Илья, прости, прости пожалуйста.       Внутри все рушиться, веревочки, держащим его с самого Чемпионата Мира в Сайтаме рвутся, выдержка срывается.       — Нет, нет, Ариш, ты умница. — поспешно поглаживая Кравчук по вискам, так и не отпуская, спешит ответить фигурист. — Все хорошо, моя девочка, все будет хорошо, я тебе обещаю.       — Я не смогла сточить ей лезвия, Илья. Но я хотела, правда, хотела и пришла туда. — Арина сжимает пальцами чужую футболку на разных местах со спины, чуть ли не причиняя дискомфорт, но боясь потерять, остаться одной.       — Ты бы никогда не сделала. — слишком уверенно и четко произносит старший, снова сжимая Арине что-то под ребрами до боли и нервных вздрагиваний по всему телу. — Ты не монстр, Ариш. Ты не такая. Ты самая добрая, самая сильная, самая хорошая.       — Но Джун, — и слезы покатились с её щек с новой силы, когда Илья чуть отстранился смотря прямо, в страдающие глаза. — Почему? Я думала, что он любит меня, я так хотела чтобы он любил меня. Почему, Илья?       Илье нечего сказать, что не смогло бы ударить её ещё глубже. Он ненавидит Чха, ненавидит за все и обожает Кравчук, обожает за все.       Ему больно. Её вопрос — как удар ниже пояса, заново пускающий пленку самоуничтожения в голове и сердце, пускающем алую кровь из открытых глубоких шрамов. Каждое её слово о Джуне — это напоминание о её слезах, её страданиях, в которых он был бессильным свидетелем. Илья чувствует её боль как свою собственную, они переплелись.       Глубокое бессилие и ярость окутали его насмерть. Жгучая ревность и несправедливость утопили тело. Ведь, мать его, Арина слепо и крепко привязана к нему, любит его. Она всё ещё ищет в нём оправдания, всё ещё думает о нём. А Илья, который всё это время был рядом, для которого Кравчук стала целым миром со звездочной, вынужден снова быть «другом», снова помочь, сново нанести себе вред.       Он не знает, что сказать. Ужасный выбор: быть тварью или быть честной тварью. Малинин страшно боится сделать неверный шаг, боится потерять её окончательно.       Но сквозь всю свою боль и ярость он слышит её раненое сердце. И Илья хочет помочь, с безумными глазами смотря на неё, не отрываясь. Он сделает все.       — Поцелуй меня.       И он целует.

***

      Малинин на каток заходит, сбивая нескольких рабочих, впервые игнорируя болельщиков под бурчание Закаряна под ухом, стреляя глазами по всем углам, словно рыщущий голодный хищник и сглаживая углы, в которые врезался разными плечами. Залетел вихрем, готовым снести здесь все и всех, и дело было не в семи четверных, прогнозируемых всеми на сегодняшний прокат, от Ильи животная ярость расходилась на километр. В нем поселилась страшная, никем невиданная раньше ненависть и желание мстить.       Роман Александрович шел чуть сзади сына и трясущегося над ним с попытками остудить и заставить одуматься Ари, не вмешиваясь, но при любой экстремально нервирующих обоих фразе язвя. Ему понятно было желание подопечного как можно скорее настигнуть спортивного зала, где к разминке уже приступили участники первой группы соревнований и в злобе, лоснящейся в остром взгляде, из-под сжатых зуб, он не видел ничего неправильно. Напротив, Скорняков не думал останавливать сына, только если предупредить об внимательности и ответственности. Раздражающего на этот раз двоих агента отец решил взять на себя, кивнул спортсмену, обернувшемуся около лестницы, и ухватив спешившего за сыном Ари за плечо.       Илья знал, что снова идёт на приличный риск, ровно также, как придя в номер к Арине, когда её специально отселили от всех и оставшись там на ночь, но завидев черную макушку в коридоре между залом и раздевалкой, решительно зашагал на встречу.       — Вот же мразь, — единственное, что успел понять насильно развернутый Чха перед тем, как кулак влетел в нос и звездочки стали переливаться перед глазами. — Что же ты за животное, Джун?       Ещё один ударил в живот, переворачивая органы и складывая шокированного корейца пополам. Илья перед глазами раздваивался после третьего удара в голову, в котором, как кажется старшему, заточены были вся ненависть, и фигурист вжимается в каменную стену, чувствуя, что ещё немного и скатиться по ней, пачкая одежду бордовой кровью из носа.       — Она тебе верила, мудак. А ты… ты даже не бросил её, ты ударил в спину. — рычит Малинин, вцепившись обеими руками в кофту Федерации Кореи. — Тварь, я убью тебя!       Но Илью хватают за плечи сзади, с силой оттягивая, когда Джун все-таки скатывается вниз, придерживаясь за нос и живот. Может ему было без разницы или слишком знакомыми показались руки, удерживающие его, но он даже не обернулся. Лишь дернув по сильней, освободился и шагнул к Чха.       — Чтоб тебе было хотя бы также больно, как ей.       Джун поднял глаза, на возвышающегося над ним Малинина, сжимающего кулаки. И ему было страшно, ведь мальчик, раньше наивно верящий в дружбу и уступающий ему места больше не мальчик, больше не наивный. В нем сила, недоступная никому, убивающая остальных. В нем ненависть к Чха, с которой он пинает его, как мусор, ногой, поворачиваюсь к отцу.

***

      Трибуны, давящие на лёд аплодисментами, криками и плакатами, поддерживающими разных фигуристов, вжимали Кравчук в картонную стенку арки, предназначенной для волонтеров, пряча от внимания эмоциональных болельщиков и голодных камер. Произвольная программа у мужчин в Бостоне была одним из ярчайших событий в этом сезоне, собирающая вокруг себя тысячи внимательных глаз, радость побед и горечь поражений. Прекрасная возможность показать себя с наилучшей стороны, запомниться, побить рекорд, только у Арины она не состоялась.       Положив больную голову на ворсистое покрытие арки, спортсменка с отвращением и ненавистью смотрела на лёд. Хрустальное покрытие всецело было занято неудачной произвольной Кагиямы, что заканчивал свой сезон финальным вращением и разочарованным выражением лица на электроном кубе в центре катка. Фигуристку тошнило от всего этого, но следующий был Илья и она замерла, пропитываясь холодом.       Как же спортсменка ненавидит это все.       Ненавидит фигурное катание, и это не истеричный порыв, не ерунда, выскочившая случайно, а то, что она чувствует на самом деле, под тонной терпения и выдержки. Кравчук ненавидит этот спорт, начиная с семейных взаимоотношений, державшихся лишь на ее достижениях и медалях, заканчивая тем, что с ней оно сделало и кем она стала. Серый призрак ненавидел лёд за вечную борьбу, от которой руки стирались в кровь, костяшки трескались, за несбывшиеся мечты и цели, за растоптанную в грязи работу и её нечеловеческий труд, за то, что она Фурия, грязь и лживая тварь, падения которой ждут около восемьсот тысяч человек, по крайней мере, написавших ей об этом в директ и комментарии, за Джуна, показавшего всем какая она наивная, доверчивая дура, за то, что он так и не смог ее полюбить, за проигрыши, за жизнь, созданную в стенах морозной арены. Ненавидит.       Сложив руки, от боли в груди, пробитой холодом, Арина теряет смысл этого суда. Она не может смотреть на бортики и замороженную блестящую воду, не теряя рассудок, не дергая глазом, не задыхаясь, что уж тут говорить про тренировки, подготовку к Олимпиаде, следующий сезон и саму Олимпиаду. Плевать она на все это хочет, ровно также сильно, как бежать от всего этого, не оборачиваясь и не останавливаясь, но почему-то остается стоять, ожидая когда Этери Георгиевна подзовет к себе.       Малинин выехал, уверенно приподняв подбородок, словно король осматривающий свои владения. Но им он не был — он был Богом, в чем Кравчук перестала сомневаться слишком давно, чтобы не смотреть этот прокат с развивающимся волнением и мурашками на спине. Только сейчас, вдобавок ко всему подкашивались ноги, когда красные от слез глаза начинали слезиться, напоминая о вчерашнем вечере.       Возможно, Арина не заслужила Чемпионат Мира в своей карьере, поставленных рекордов, побед, но Илья да. Он, как никто, достоин всего самого лучшего. Ему должны все это дать.       Кравчук искренне об этом просит.       Илья делает шесть четверных, раскрываясь на втором лутце в двойной. Илья первый, но Илья готов изодрать себя на части в КиКе. Поэтому Арина ненавидит фигурное катание ещё больше.       Поэтому она молчит в светлом зале, за огромным столом, пусто смотря вперёд, на судью, ожидающего от неё оправданий. Ведь, их нет. Она, правда, хотела все это сделать, была готова — просто струсила, что не простит себе никогда. Есть ли у неё оправдание? Тишина.       Странно, что внутри загорается маленький фитилек надежды, когда в зале, среди независимых лиц, она видит Рафаэля Владимировича, встающего с просьбой открыть все камеры, со всех соревнований, проверить коньки Петросян, раз проехала она идеально чисто, поднять всех работающих со спортсменками людей, чем пугает Аделию, побледневшую в углу и настораживает тренеров. Бывших тренеров.       Странно все это.       Имеет ли смысл?       А временное отстранение и суд через десять дней с результатами всех востребованных доказательств?       А помощь Арутюняна, за которую Кравчук не расплатиться никогда в жизни?       А тот солено-сладкий поцелуй с Ильей, когда жизнь, казалось, оборвалась и все это останется её самым последним, самым счастливым воспоминанием?       Есть ли смысл у неё?       — Ариш, — хватает Илья за плечи, утягивая к себе, туда, где её никто не мог тронуть, туда, где тепло и лёд, преследующий её всю жизнь таял, туда, где пустота ощущается полной. — Все будет хорошо. Ты справишься — я в тебя верю.       Возможно, смысл есть.