23. Финал

      24 апреля 2025 год (месяц спустя Чемпионата Мира в Бостоне)       Голова тяжело опустилась на оконную раму автомобиля, в которой за прочным стеклом мелькали загорающиеся огоньки вечернего города. Они проносились один за другим, мозоля уставшие глаза, смыкающиеся каждые двадцать секунд. В салоне настойчиво защелкал поворотник, его ритм отлично бы смог акомпанировать переживающему сердцу в костной клетке, если бы Арина его слышала и ей не было бы все равно. Водитель такси достаточно резко нажал на тормоз, ругаясь на перемещающуюся машину спереди, чем снова потревожил больную голову фигуристки и её терпение. В прочем, по правде приятным аккордом в этой какофонии звуков, световых миганий и движений стало отсутствие весомых пробок в пятницу вечером в Москве.       Темнело в апреле странно рано, в полшестого над городом опустились сумерки. Зажгись вывески магазинов, рекламы, а экран телефона стал резать глаза каждый раз, когда спортсменка пыталась отвлечься от атакующего сна.       — Отдыхать летите? — неожиданно прервал монотонность молчаливой езды взрослый мужчина лет пятидесяти, занимающий водительское сидение.       Весь его образ вызывал странную атмосферу добра и доверия, наверное, поэтому Кравчук всё-таки повело в сон, хоть и полностью расслабиться она не могла. Всегда боялась спать в такси.       Не хотелось грубить, но у языка крутилось едкое «вам какое дело?», а брови уже скептично изогнулись, отрываясь от разблокированного телефона. Надо постараться, — сжала зубы Арина, чуть приподнимаясь от окна и тут же чувствуя, как накатывает ослепляющая боль к вискам.       — Нет. — вышло слишком коротко, правда. Но зато сколько сил было вложено на то, чтобы сказать это без грубости, пропитавшей уста горьким, терпким послевкусием.       — Но, наверное, очень хочется? Правда? Видно, вы очень тяжело работаете. — фиолетовое тонкое веко непроизвольно дернулось, прикрывая правый глаз несколько раз на пару миллисекунд.       Работала. Возможно, даже больше, чем тяжело — за гранью своих возможностей, что треснули в настоящем и будущем. Сейчас же от них остались лишь ранящие осколки, которые сколько не пыталась Кравчук собрать, поднять и склеить воедино, были слишком тяжелыми, оставляли слишком много ран, слишком пугали, не подлежали восстановлению. Были «слишком» для Арины сейчас, тяжело встававшей с кровати, терпящей головную боль и слабость. Она уже месяц не тренировалась и не выходила на лёд.       — Нет, — снова сжалась спортсменка, — совсем нет.       — Значит, вы бежите? — через ощутимую паузу, продолжил мужчина. Глаз у Кравчук снова задергался, а зубы вцепились в губы, словно в еду, которую желудок не видел с вчерашнего обеда — жадно.       — С чего вы взяли? — нахмурившись, но собрав все силы в сжатый кулак, спросила фигуристка.       — Молодая девушка, одна с одним маленьким чемоданом, синяком на подбородке, без куртки в такую погоду, уставшая и не спавшая едет вечером в аэропорт. Вроде бы ничего странного, но Ваши руки…- через зеркало по середине салона таксист глазами указал на вцепившиеся в друг друга кисти. — Моя дочь учиться на психолога, рассказала пару штучек, — усмехнулся водитель. — Вы очень много думаете, чтобы просто бояться самолетов, но точно прощаетесь, ведь смотрите в окно, почти не отрываясь.       Арина удивленно опустила взгляд на, действительно, переплетенные пальцы. Они извивались подобно змеям, но тут же оторвались друг от друга и сжали ткань черных джинс. Странно, она же совсем не переживает. Чувство равнодушия она легко распознает в сравнении с той ночью после произвольных женщин, и знает его, как себя, ведь более, кроме ненависти и отвращения, она не испытывала ничего за последние четыре недели.       Прощается? Но с кем или с чем, если не имела ничего? С жизнью она попрощалась ещё в Бостоне, сидя за длинным овальным столом, на самом его конце, под прицелом камер, микрофонов и косых взглядов.       Часть остудивших свой пыл людей писали, что она повзрослела, что эта «ошибка спортивных чиновников», заключивших семнадцатилетнего человека в четырех стенах наедине со страхом и неизвестностью, держащих за глотку на каждом суде и апелляции, скрывающих решение об снятии всех обвинений около двух недель бессонных ночей, голодный дней, издевательств и нервных срывов, поставив жирное пятно на карьере спортсменки, не способной отмыться от той ненависти людей, что сдавила тонкую шею, воспитала её и сделала осознаннее.       Нет. Этот кошмар уничтожил.       «Ошибка», — дергает головой и опускает уголки губ в искривленной улыбке Кравчук. С кем не бывает, верно же? Правда, за них нужно платить, но об этом можно не волноваться, Арина обо всем позаботиться и за все ответит. За себя, чиновников, тренеров, родителей — за всех.       Это она будет шарахаться от одного упоминания льда, не справляясь со страхом, задыхаться дома, от черного ужаса, душащего её в панических атаках, это она будет поехавшей психичкой в глазах ненавидящей её матери и слабачкой для отца, это она покроется не заживающими царапинами, синяками по всему телу, это она станет неживым памятником живого, это её жизнь стремительно иссякнет.       Суд, правда, прошел успешно. Она выиграла, спустя две недели, получив объявление от ISU о том, как они извиняются за предоставленные неудобства. Только чего это стоило? В сплошь убитой психики?       Ненормальная, — сказал бы Чха, увидев свою «подружку» сейчас. Он бы, наверное, осуждал, может, даже отдалился на некоторое время, но непременно бы написал, ему же нужны были сто тысяч долларов, ему же нужно было выиграть в споре? Но почему?       Арина, правда, много думала. Часто настолько сильно и глубоко, что уходила внутрь себя на несколько дней, тяжело воспринимая изменения вокруг. Иногда, застревала, подолгу сидя и смотря в одну сторону, но чаще все заканчивалось очередным «припадком» и воздух из легких уходил.       Она старалась многое понять, на что раньше даже не смотрела. Она очень хотела во всем разобраться, но единственное на чем стоял барьер был смысл всего этого спора для Чха. Неужели ему не хватало денег? Но ведь все так затянулось. Может ему было скучно? Но тогда он настоящий псих. Может он хотел сделать больно? Но за что?       Пожалуй, она не отпустит этот вопрос никогда, навсегда сохраняя при себе тяжелое бремя исколотого сердца. Её проклятие — продолжить жить с бесчувственной душой и холодной головой, постоянно держащей образ любимого человека, сделавшего ее такой. Возможно, это очень больно, примерно также, как было в первое время, но сейчас, она не чувствует ничего. Только страх время от времени, ужас и собственную слабость, беспомощность. Она не осмелиться ему написать, позвонить в попытках узнать истину, проще и безопаснее было мучать себя до последнего потемнения в глазах.       Джун будет мерещиться ночью, душа до хруста ребер и соответственных болевых стонов. Он будет также равнодушно смотреть, выглядывая из-под шкафа и оставляя на спине спортсменки холодный пот, судороги и последующую бессонницу. Он будет доводить её до истеричных слез своей довольной улыбкой, застрявшей в голове с выхода из раздевалки, заставлять вскрикивать и, включив свет, сидеть с поджатым ногами в обнимку, раскачиваясь из стороны в сторону и дрожа.       Мама как-то раз заметит, с издевкой бросая что-то невероятно смешное для отца и ее самой, и исчезнет в коридоре, оставляя одну, вернее с Чха, с Чемпионатом Мира, со льдом, с черным ядом, кошмаром.       Кравчук, всхлипывая, потянет к губам один дрожащий указательный палец, сжимая в зубах кость, обмотанную кожей, в районе костяшки. Соленые слёзы смешались с вкусом крови во рту, появление которой всегда была неизвестным. Может зубы в судорогах сжали собственную конечность слишком сильно, может губа, от которой оставалось все меньше, и меньше вновь пострадала, может вишневая жидкость появилась из недр, просачиваясь из больного сердца. В любом случае, она была ненормальной, что приняла за месяц постоянных указывание на это.       Она все очень хорошо помнит. Память — жесточайший враг.       Помнит, как шатаясь и прижав руки к себе, дойдет до Федерации, где еще не утихли скандалы и разбирательства из-за неё же самой, а проблемы, подобно крови в артериальных ранах, только вытекали, и вытекали, затапливая спортивных чиновников новыми подробностями, яркими заголовками новостей и попытками от них отвязаться. В прочем, у них неплохо получалось, ведь замять нового обвиняемого и тренерский штаб во всей этой истории, отрезав спортсменку от сборной и ответственных лиц, вышло на «ура». До Арины, скорее, никому не было дела. Все разбирались с фавориткой, оказавшейся настоящим виновным и с ее штабом, статус которых не должен был пострадать, а информация не должна была вылиться в люди. Петросян нужно было уберечь от того, что сыпется на Кравчук каждый день.       В первый раз спортсменке отказали в смене федерации, сборной и тренеров, из-за долга возместить все неудобства новыми медалями и титулами для страны, но возможно, прошение даже не рассматривали по причине загруженности, что объясняло столь быстро пришедший ответ. Арина тогда готова была броситься под первую попавшуюся машину на проспекте, если бы не звонок Романа Александровича.       С ним фигуристка была часто на связи, посвящая в происходящее в эпицентре шумного разбирательства, вне которого были слышны лишь бесконечные обвинения. Все было сложно, но он помогал думать, расплетал узлы в голове, внося ясность в мрак происходящего. Он знал о всех сообщениях тренеров и рабочих в Федерации, приходящих на телефон Кравчук и объяснял, что же все они хотят от неё и что же ей следует делать. Тренер часто вселял уверенность, даже в том, в чем девочка начинала сомневаться — в своей невиновности. Скорняков был отцом. Таким, какого ей не хватало всю жизнь.       Тогда Роман Александрович посоветовал просить второй раз — Арина, сжав зубы и кулаки, пришла на следующий день с повторным заявлением, с ударом по столу кладя его перед грузным мужчиной, скорчившимся, кажется, от одного её вида. Слишком уж много Арины, никому не приятной, было в жизни каждого сотрудника. Терпение заканчивалось. Но борьба, судя по острому взгляду измученных зеленых глаз, обведенных фиолетово-серым натуральным контуром, только начиналась.       Это дало хорошую почву усомниться в уничтожении врага, метившего прямо на взрыв всей платины, удерживающей российское фигурное катание в целости и положительном внимании, сохраняющей значимость и непобедимость «абсолютных лидеров» и их тренерских штабов.       Через неделю она стояла перед тренерской на домашнем катке, воюя с собственным желанием сбежать отсюда или провалиться под землю, не видя, не слыша, не чувствуя своего присутствия на льду и принадлежность к тому, что было до Чемпионата Мира. Арина чуть не падает, хватаясь за холодную стену.       И как назло из-за угла, по дороге на ОФП, появляется Даша, окончательно выбивающая из Кравчук дух.       — Надо же, значит, это правда? Ты переходишь за Америку? — чуть приподняв одну бровь, остановилась Садкова.       Горло обвивает терновая петля, вонзая свои острые шипы в тонкую, бледную кожу. Арина очень любила Дашу, считая самой близкой, самой родной, желая ей самого лучшего, прося прощения, чуть ли не на коленях, за всё, что говорила ей, за все свои психи и едкость — за все. Но только в голове и под ребрами, где снова было жгуче больно, а слёзы накатывались к пустым глазам. Ведь, Кравчук стоит, вжатая в стену затылком, видя, как безразлично смотрят на неё глаза подруги и как нетерпеливо они осматривают её всю с саркастичной ухмылкой.       Арина знает, как виновата перед Дашей. Как была до Чемпионата Мира, срываясь и подвергая ненависти Аделии, на нем, предавая ее веру в нее, любовь, и сейчас, боясь сделать шаг навстречу, страшась прошлого, с которым Садкова шла рука об руку, как со всей жизнью Кравчук. Виновата навсегда, что переливается в бликах на влажных глазах старшей.       Даша молодец. Она держится ровно, но возможно, даже не старается, на самом деле чувствуя такое ранящее равнодушие и презрение, что было ещё уничтожительнее лжи.       Даша все равно молодец. Навсегда ей останется.       — Да, жду документы, — с хрипотцой и дрожью в голосе опускает глаза спортсменка.       — Какая молодец. — выплевывает Садкова, ещё раз с ненавистью проходя по мешкам, накинутым на, наверное, через чур тонкое тело, что видно по впалым щекам. — Ты слабая дура.       Даша ненавидит Арину за все: за частую грубость, её импульсивность и скандальность, за ссору с Петросян, приводящую ко всему этому, за то что она такая самоуверенная, безрассудная и упрямая, за то, что всё-таки было перед произвольной программой, за то, что ей она ничего не рассказала, за то, что доверяла Чха, за все, что сделала с собой, до чего довела, за то, что это Арина.       — Даш, я пыталась тебе все объяснить, доказать, но…       — Закрой рот и убирайся отсюда. — про рычала младшая, делая прижимающий Кравчук шаг. — Катись в свою Америку, и про нас забудь. — тыкнув острым пальцев в плечо несколько раз, Садкова отступила, проглатывая злобу.       Это был последний раз, когда она приходила на каток штаба Этери Георгиевны, где во всю шли тренировки к Олимпийскому сезону, зарождались новые фаворитки и погибали старые. Арина не помнит, как добралась до дома, вывалив на стол перед родителями стопку документов и ручку.       — Я уезжаю в Америку навсегда, — заявляет спортсменка, присаживаясь напротив матери, что уронила в тарелку с салатом вилку. — подпишите здесь.       — В смысле, навсегда? Это шутка такая, шоу у тебя там? Тогда давай, подпишу. — с нескрываемой радостью потянулась женщина к бумаге, разворачивая перед собой первый лист.       — Нет, мам. Я уезжаю туда жить навсегда. Вы больше меня не увидите. — облокотившись рукой об стол, чуть вперёд подается спортсменка, тут же нервозно отъезжая назад.       Родители, задрав брови к вискам, шокировано переглянулись, вновь вонзаясь в дочь взглядами полными непонимания, отрицания и сомнений. Подобное затягивание с документами раздражало, вновь выводило на неконтролируемые шаловливые нервы, тянувшие фигуристку то к столу, то от него, то в правый бок, то в левый, но никак не оставляли на месте ровно. Казалось, она сейчас подпрыгнет или, не дождавшись ответа, сбежит.       Было бы отлично.       — Я не буду это подписывать, что значит уезжаешь в Америку? — наконец отмерла мама, отталкивая от себя стопку с документами, так, что они расползлись по столу, открывая всю глубину проблемы, вставшей поперек горла и будущей репутации женщины. Тогда, заметив жирные заявления об расторжении контракта с Тутберидзе, о смене федерации, тренерского штаба и принятие эмансипации, полностью заполненное кроме подписей внизу, женщина резко изменилась в лице. — Арина, я спрашиваю тебя, что это такое? Что ты творишь, неблагодарная дура?       Мать мгновенно вскочила, поднимая этим грузного отца, слишком внимательно изучающего бумаги. У неё в глазах горела ярость, полностью вытеснившая всю неуверенность и смятение. Кулаки сжались, губы поджались, и только деревянный стол сохранял Кравчук от непременного удара по лицу, от чего глаза непроизвольно зажмурились, пропуская по шее и спине холодный пот.       — Ты хоть понимаешь, что все, что мы для тебя делали, сколько вкладывались — все сейчас идет под откос. Ты нас не во что не ставишь. — отец согласно хмыкнул.       — Дорогая, а что ты удивляешься? — неожиданно для всех заговорил мужчина, поднимая свои глаза на сгорбившуюся дочь. — Наша дочь шлюха. Она за каждым дружком своим бегает, сначала за корейцем, всё-таки заложившим всю её лавку. Молодец парень. А теперь за тем американцем полетела, ноги раздвигать и наш кошелек вытряхивать. Ты же к его родителям собираешься?       — Да. — выплюнула Арина, сдерживая накалявшую злобу. — Не волнуйся, я беру свои деньги.       — Свои. — усмехнулся отец. — Ну ты послушай, свои значит. Своего у тебя ничего нет. Ничего. Это мы оплачивали тебе тренировки, которые приводили тебя на Чемпионаты. Можешь идти спать, мы разберемся с макулатурой.       — Нет. Вы подпишите эмансипацию. — дрожащим голосом, но невероятно уверенным тоном отрезала фигуристка, вновь пододвигая бумагу. — Разве вам не лучше, если я уеду? Ах да, мама, ты же не сможешь трепаться со своими подружками о твоей «любимой» доченьке, — изобразив кавычки руками, спортсменка выгнула губу, будто увидела что-то нечто отвратительное. — Она же тебе даже не позвонит. А ты, пап? Можешь лишишься денежного мешка? Мне кажется, я уже отдала тебе долг за то, что родилась такой.       — Ах ты мразь! — не выдержала женщина, за секунду преодолевая расстояние между ею и дочерью, швыряя младшую в стену. — Как ты смеешь так разговаривать? Что ты несешь?       — Правду, мам, и она, видимо, глаза тебе режет. — дернув левым глазом, продолжила Кравчук. Которую ни капли не усомнило свое нахождение вжатой в стенку и с новой шишкой на затылке.       — Андрей, разберись с ней, я решу с бумагой. — прорычала женщина, жадно хватаясь за документы, но чужая, сильная ладонь звонко прилетела по щеке, а затем ещё раз и последний, отталкивая от себя в пол, что оставило хороший синяк на подбородке.       Но странно было отсутствие безразличия к своей боли, она вскочила, дергая, женщину за рукав, взглядывая прямо в глаза.       — Я умру громко, если не уеду от сюда. Там об этом никто не узнает, даже вы.              От подступивших слез в глазах стал размываться город, провожающий её фонарями в последний раз. Арина не может сказать почему плакала снова, но чуть больше она об этом задумывалась, тем сильнее и обильнее скапливалась жидкость в глазах, пока, наконец, не выпала, подобно снежинке, на белоснежную кожу. Она знает точно, что никогда это место домом не считала, оно никогда не грело, не наполняло, как-то, на что она повелась, улетая в Америку, но в нем было стабильно плохо. Стабильно. Привычно. Как бы оно не душило, в последнее время доводя до смерти.       — Так вы бежите? — с еле заметной самодовольной улыбкой повторил вопрос таксист, когда Кравчук обернулась от окна и взглянула на него пустым взглядом.       — Бегу.

***

      Гул суетившихся людей, сконцентрированный на слишком небольшом, для такого количества постоянно сменяющихся лиц, пространстве опережал разум, притормаживая его. Английский язык был экстремально концентрирован чтобы Кравчук, и без того терявшаяся в шумном потоке, разбиралась куда ей идти, что говорить как себя вести. К тому же, о просьбе Ильи написать, как только она приземлиться, Арина благополучно забыла, следуя за своим соседом на этот долгий полет, который, кажется, прекрасно понимал и уверенно протискивался среди толпящихся иностранцев.       Только вцепившись в ручку чемодана, который чудом оказался у нее, в отличии от других пассажиров того же рейса, все еще стоявших в душном зале с пыльными дорожками для багажа, и вжавшись в какой-то угол между небольшими сувенирными магазинами, куда не заходил почти никто, спеша выйти и уехать домой с тяжелый дороги, спортсменка вытащила бесполезный телефон из кармана джинс. В правом верхнем углу дисплея все ещё был самолет, подтверждающий оплошность девочки, но он тут же исчез спустя два движения большого пальца по экрану. Уведомления посыпались градом. Илья Как ты? Прилетела? Я тута Жду тебя       Проходящая мимо толпа встречающих, наконец соединившаяся с прилетевшими, отвлекла от отправленных тридцать минут назад Малининым сообщений. Хотя, возможно, толпа была лишь прикрытием и на самом деле её отвлекали осознание и пробудившиеся эмоции.       Был страх, но не тот, что был смертельно опасен дома. Страх перед неизвестностью, что приятно покалывал в районе шеи, живота, кончиков холодных пальцев. Было смятение, как ощущение, что все это лживая иллюзия и к реальности не относиться. Было что-то ещё — масштабное, легкое, расширяющееся в груди, то, что спортсменка, чей глаз вновь непроизвольно дернулся пару раз, не могла объяснить, имея крайне скупой эмоциональный интеллект. Но оно было. Арина чувствовала, пока её не дернули за плечи и это что-то не упало вниз, в пятки.       — Ариша!       На обезображенном безразличием лице показалась еле-уловимая улыбка, в глазах блеснул восторг и руки потянулись навстречу, пожалуй, впервые обнимая без боязни быть замеченной, показаться легкомысленной, быть неверной. Арина бы очень хотела сказать, что впервые обнимала без боли и страха, не хватаясь за него, как за последний шанс выбраться или хотя бы расстаться с этими чувствами на несколько секунд, минут, часов, но кровь из раны все ещё сочилась, даже сквозь наложенную повязку — все еще призрачный переезд.       — Как ты? Я так скучал и ждал тебя. — Илья за редко мерцающие огоньки в глазах, тлеющие, но яростно борющиеся за свою жизнь, и живость улыбки хватается и удержать в голове пытается, как только может, возможно, теряя смысл собственных слов и ответ за них.       Арина мнется, пытаясь оправдать ожидания друга, натягивая искаженную эмоцию, все сильнее, и сильнее. Ей бы очень хотелось казаться нормальной для него, что отдавал собственный отдых и подготовку к главному прокату в сезоне ради нее, что, в целом, сделал для нее все, что можно было и нельзя, вытаскивая с самого дна, спасая от смерти во лжи и обвинениях. Кравчук очень хотелось быть хорошей.       — Хорошо, спасибо. А ты? — на одном дыхании, по слову и не двигаясь, отвечает спортсменка, не отрываясь от лица Малинина. Оно непременно должно было выразить какую-то реакцию на её слова.       — Уверенна? — недоверчиво подняв одну бровь, Илья уткнулся глазами в небольшое желтое пятно на подбородке. — Я, вот, хорошо. А что с тобой? — неожиданно потянувшись к лицу, ещё больше нахмурился Малинин.       И Арина совершает первую совершенно глупую оплошность, будучи слабой, трусливой и ненормальной. Она дергается, вновь сжимая глаза до последующих судорог и приподнимая руки.       — Прости, — сразу выпаливает она, с опаской встречаясь с парой напряженных, слишком много в себе содержащих голубых глаз.       — Это ты меня прости, я не хотел обидеть. — вновь напряг лоб фигурист. Оторваться от Кравчук напротив было бы преступлением, хотя, сейчас, закипая изнутри волнением за подругу и злобой на всех, кто стал замешанным в её вздрагиваниях и синяке, он хотел лишь ударить по чему-то сжатым кулаком. — Если хочешь не сейчас, но ты мне расскажешь откуда у тебя синяк и почему ты так вздрагиваешь.       — Ладно, — вновь натянув, скорее, нездоровую улыбку, Арина шустро закивала головой.       — Как хорошо, что ты приехала. — Илья же улыбался по-человечески.       Наверное, даже лучше, чем по-человечески — по-ангельски восхищенно, всецело погружаясь в свое счастье и утопая в эмоциях, что туманили сознание, прикрывали глаза и все сильнее тянули уголки губ. В конце концов, спортсмен стал похож на мартовского кота, пригревшегося на солнце, и это умиляло даже ледяную Кравчук.       Какой же Илья живой.       Так мало настоящих живых людей видела Арина, привыкшая к безжалостным зверям в костюмах и засохшим цветам в ярких платьях на льду, что каждое слово, пропитанное чувством, становилось идеальной мелодией, а каждая искренняя эмоция становилась чудом, достоянием Мира. Малинин всегда был среди них в обычной жизни, вне льда и тренировок. Он лучился солнечным светом, радуя всех прохожих своей скромной улыбкой, смешной шуткой знакомых, надежным плечом и поддержкой друзей, честностью и добротой семью. Илья был чудом. Невероятный.       Казалось, что такая темная, грязная и холодная Кравчук никогда не сможет стоять рядом, не нанося вред жизни этой прекрасной звезде или не сгорая дотла в тепле. Но ей было так хорошо, как бы не было больно на подкорке сознания и остатков заржавевших чувств. Так светло, тепло, заполнено и безопасно, что непременное разрушение этого сказочного замка дало бы мощную трещину, оставляя в память о себе наркотическую ломку.       Однако, сейчас ничего не трескалось и это было страшно ново, от чего спортсменка ни шаг в сторону сделать не может, боясь расстаться, очнуться и понять, что все это сон и злая шутка. Только это сейчас сохранялось, и сохранялось, а лучи, кажется пробирались корнями ей под кожу.       — Пойдем домой? Мама тебя с шести утра ждет, — усмехнулся друг, уже более медленно и осторожно потянувшись за чемоданом. — Я, конечно, дольше и сильнее, но вишневый пирог ещё хочу успеть съесть, пока можно и он есть.       Девичьи губы снова натянулись, когда глаза блеснули и игриво взглянули в сторону. На этот раз, почти все выглядело здорово, кроме постоянных, но уже привычных и неизбежных вздрагиваний головы, плеч, рук, глаз, уголков губ. Она могла даже добиться веры в свою радость и положительную оценку шутки у Ильи, что получила, в виде ответной улыбки.       — Надо же, так скучал? — постаралась усмехнуться девочка. Вроде, получилось.       — Больше, чем ты думаешь. — кивнул спортсмен, чуть наклонившись на уровень глаз, но тут же поворачиваясь к выходу, куда потянул и подругу.       Что-то израненное снова судорожно забилось, принося дискомфорт своими ударами об ребра. Стоп — стоп- стоп. Нет, так не должно было начаться, о чем они говорили? О пироге?       — Я скучала по Татьяне Валерьевне, очень. — сжав на секунду зубы, Кравчук схватилась свободными руками об молнию спортивной кофты. Перед глазами теперь красовался кафельный пол аэропорта.       Илья промолчал пару секунд, видимо, всё-таки дожидаясь личного «я скучала по тебе, Илья», но опустив смущенное лицо, тут же отвлекся от набредших в голову фантазий и надежд, и повернул голову на спортсменку с прежним настроением.       — О да. — закивал Малинин. — Я думаю, она по мне так не скучает, когда мы с папой на соревах. Так что, простите, повезу Вас к себе домой, если Вы не против, конечно.       — Нет, что Вы. Как я могу позволить себе расстроить Вашу прекрасную маму. — ещё более правдоподобно улыбнулась Арина.       — Ариш, если устала, я лучше сразу до твоего дома тебя отвезу. Все-таки, как бы мы все тебя не ждали, я предупреждал, что после суток полета каждый захочет отдохнуть. Проблемы нет.       — Нет, нет, правда, все нормально. — заверила фигуристка, тут же отпуская Малинину неосознанно поднявшиеся в выражении «ну пожалуйста» брови. — Я очень благодарна и тебе, и твоим родителям. Если бы не вы… — Кравчук замолчала, безразлично всматриваясь в неизвестную точку спереди.       — Все хорошо. — перебил затянувшуюся, явно каторжную Арининой психике паузу. — Все будет хорошо. Ты мне поверила, видишь, все уже там, позади. — кивнул головой спортсмен. — Но ты не оборачивайся, пойдем, — положив теплую руку на лопатки, Илья удержал, направляя.       И ей очень хочется поверить ему снова. Поэтому, лишь посмотрев на него с нескрываемой мольбой, Кравчук отвернулась, смотря прямо.       Она верит Илье.       Солнечный свет пробивался сквозь полупрозрачный тюль на панорамных окнах в гостиной, скользя по теплой комнате и играясь с заметным зеркалом в прихожей. Погода была лучше Московской в несколько раз, ровно также, как дом семьи Малининых и Скорняковых. Солнце начинало пригревать землю до приятных двадцати градусов и молодой, салатовой зелени во дворе, как заставляли расцветать искренние приветливые улыбки будущих тренеров и Ильи, с азартом проводившего экскурсию, усаживающего за стол и помогающего собственной маме со столом, хотя раньше на кухни являлся чистым потребителем, а Кравчук рвалась помочь. Подобное внимание смущало до небольшого, но такого долгожданного румянца, что друг мотивировался ещё больше.       От места, в котором она находилась, Кравчук приходила в восторг. В этом мягком гнездышке, что сказать она могла и про стул, на котором сидела, рассматривая и пропитываясь атмосферой, было прекрасно все: начиная приятным дизайном, не кричащем о моде и дерзости, а напротив, успокаивающим своей теплой цветовой гаммой и легкими деталями, заканчивая взаимоотношениями между сыном и родителями, за которыми Арина наблюдала особенно трепетно. Перед ней был не талантливый, сильный и пылкий спортсмен с тренерами, воспитывающими и покорявшими его буйный характер, а родители, с заботой и любовью смотревшие на своего ребенка и сын, правда, восхищающийся тем, что это его родители, был внимателен и уважал. Наверное, именно так спортсменка представляла идеальные семьи в интервью, когда её спрашивали про собственную.       Ей бы тоже так хотелось, очень. Но в этом желании не было прежней, ощутимой остротой в горле зависти. Была чистая радость за друга.              — Ариночка, дорогая, ты какой чай пьешь? — стоило чайнику закипеть и пропиликать незамысловатую мелодию, как Татьяна Валерьевна вытащила на столешницу около пяти банок чая. — Черный, зеленый листовой, молочный улун, каркаде, ягодный какой-то? Надарили тут разных, разобраться не могу.       «Ариночка, дорогая…» — у Кравчук на долю секунду пропало сознание. Видимо, выбилось вместе с острым вдохом, пока замок в двери крутился, два каблука ступали на кафель в прихожей и сумка падала на пол, стуча золотой застежкой в её сознании. Но в себя её приводит неожиданный удар по шее и жгучая, подобно ожогу, распространяющаяся боль. И она дергается, сжимаясь и чувствуя холодные мурашки на спине. Улыбка неожиданно и неправильно изобразилась на её лице, тут же опускаясь после появления длительных, пугающих судорог правого глаза.       — Я… э… мне как всем, спасибо большое. — кивает головой фигуристка, сжимая в руках край кофты.       Роман Александрович чуть подожмет губы, переглядываясь с женой. Ещё вчера вечером, вновь натыкаясь на статью с участием Кравчук, которые семья старалась избегать, как водопад лжи, мужчину зацепил заголовок — «Она уже не выйдет на лёд. Просто нездорова». Тогда Татьяну Валерьевну сильно возмутили цитаты неизвестной ей женщины-русской журналистки, о том, какой слабой морально оказалась девочка и как не справилась с давлением, теряясь в страхе, ненависти и боли. Но теперь, смотря на, по правде, обугленный кусок железа, жалостливо хлопающий глазами, смотрящий на неё, как на чудо света, Малинина все поняла. Она была слишком сильной. Груз был слишком тяжелый, нереальным. Тысячу когтей рвали грудь всех присутствующих.       Арину убили жестоко.       Странно, что даже с трупом Илья возился так трепетно и заботливо, восхищался им и боготворил, как некогда, предвкушая созерцание девочки каждый день, возможность к ней прикоснуться, поговорить, почувствовать. Он пытался скормить ей все свои любимые шоколадки, отложенные на праздник и соревнования, ровно также, как Татьяна Валерьевна весь дом. Малинин разложил ей собственную кровать, параллельно открывая самые потайные углы комнаты и слушая тяжело соединившиеся слова про комнату самой спортсменки. Он скакал от счастья, когда и девочка вручила ему плитки знаменитой «Аленки». Илья проводил по голове, осторожно перебирая пострадавшие, но от того не менее красивые пряди волос, чувствуя, как сладкий аромат ползет по руке, рисовал неизвестные никому узоры на впалой щеке и скуле, заставляя младшую ухватиться за чужую футболку и прижаться, боясь потерять тепло и присутствие, засматриваемся, мечтал.       Илья был всем.       И пусть, она не сможет зайти на каток, шарахаясь от гула и приближающегося холода, находясь в раздевалке — тут же схватиться за стену, плача и задыхаясь, но Илья же рядом.       И пусть есть она не может — снова плачет и ползет от стола, Илья же рядом.       И пусть спать не может, каждый день чувствуя, как приближается этот жуткий давление к горлу, но Илья же рядом.       Илья всегда рядом, даже тогда, когда Арина ожидать не может. И он ей поможет.       В первую очередь понять.       — Илья, почему Джун поспорил на меня? — равнодушно бьет она сквозь ребра, гипнотизируя одну точку в паркете съемного дома.       — Хотел отмстить мне. — у Кравчук темнеет в глазах. — Ты мне очень дорога, небезопасно важна, необходима и…       Дорога… важна… необходима… Арина?       Воздух вышел из легких. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Тишина. Темнота. Пустота. И холод.