2.2

      Сознание всплывало из густого, липкого, а главное — пустого сна, как со дна озера — неполноценно. Виски загудели прилившей и активно бегущей кровью, ополаскивая мозг вином, опьяняющим его до неприличного вида. Голова раскалывалась, казалась хрустальной или из тонкого стекла — нет разницы; есть ясное ощущение, что от любой попытки распознать: место, в котором Арина находиться, время, грубо и невежливо капающее на терпение ритмичной вибрацией телефона, и кто она вообще такая — фигуристка взорвется или вновь вырубится.       Тело — непосильно тяжелый мешок, набитый песком, трещало по швам, все больше, и больше погружаясь в матрас и тонув в простыне. Кравчук не сопротивлялась — позволила седативной химии влиться в свою первую положительную, встроиться в этот тяжелый скрипящий механизм и потеряла всякий контроль. Так проще. Сдаться, поднимая руки и позволяя накинуть на себя цепи, и, всё-таки приоткрыв стеклянные глаза, ковырять пальцем простыню, с интересом и максимально притупленным восторгом смотря за тем, как изгибается ткань под её ноготком.       Её отвлекает лишь повторный будильник через пять минут игнорирования. В ушах его эхо слышится еще минут семь, пока спортсменка пытается встать, опираясь на россыпь мышц, превратившихся в камни. В процессе матерится: и на одеяло, спутавшее ноги, и на подушку, насильно держащее её голову и шею, не дающую даже перевернуться. Но она это делает — пик усилий. Даже стонет с гневным рыком, упираясь лицом во вторую подушку, на этот раз перекрывающую доступ к кислороду, но, надорвавшись окончательно, оперевшись на руки, садиться, глазами упираясь в особенно красивую стену.       Как же Арина все ненавидит.       Утро её начинается чудесно. Во рту сухо, что аж сводит челюсти, а горло начинает першить. Арина медленно, с неохотой, повернула голову. Комната плыла перед глазами — только размытые пятна разных размеров, подобные бензину на асфальте, создавали ощущение, что она где-то в знаком месте. Но где? Когда? Кто «она»? Где телефон? Будильник? Рука, тяжелая и непослушная, скользила по тумбочке, не сразу находя знакомый прямоугольник, но нащупала его и потянула к себе. Яркий свет экрана заставил зажмуриться.       Она свесила ноги на пол. Мир качнулся. Пришлось ухватиться за край кровати, чтобы не опрокинуться назад, когда с телефоном в руках, что было крайне смело в её состоянии, фигуристка решила дойти до ванны. В ногах не было ни силы, ни упругости — только вялая, неприятная ватность, доносившая её до комнаты в нескольких шагах, ударяя об каждый угол и царапая защитное стекло гаджета.       Отупевший мозг даже сообразил взглянуть на время, когда та навалилась на раковину, пуская шумный, оглушительный поток воды. 9:14 — спала десять часов, почти одиннадцать и, мать вашу, как же это отвратительно, словно всю ночь её таскали по асфальту, пиная ногами и дергая за волосы.       С расчески уже можно собрать парик. Правда, кончики уже совсем неприличные и осветление слишком сильно отросли, оголяя сантиметров шесть натурального русого, но это Арина не видит, облокотившись об зеркало. Правильно делает. Только руки начинают гореть под кипятком, плещущим на полную силу, оставляя крупные брызги на одежде, чуть позже неприятно леденящие кожу, когда Арина выйдет на студеный паркет прохладной кухни, не сильно чувствуя различия, но конкретно ощущая дискомфорт.       Ослепительный свет, почти пустые полки и холодильник: несколько йогуртов, бутылка воды, пара зеленых яблок, а вид еды все равно вызвал глухую, подкатывающую тошноту. Она захлопнула дверцу, отворачиваясь к столу с чуть ли не животным вниманием и нетерпением ища заветную и одновременно проклятую баночку.        Розовая, неприметная таблетка выпала на дрожащую ладонь. Сердце, привыкшее за три дня к новому ритму, глухо стукнуло. Правильно ли это? Мысль пронеслась туманной тенью. Но тяжесть в голове и знакомое, ледяное щемление страха где-то глубоко внутри были весомее сомнений. Она высыпала таблетку, положила на язык и запила большим глотком холодной воды прямо из бутылки. Жидкость обожгла сжатое горло.       В этот момент завибрировал телефон. Сообщение от Татьяны Валерьевны: «Арин, доброе. Как самочувствие? Будешь сегодня, все в силе?»       Арина поставила бутылку на стол и обвела взглядом свою тихую, пустующую студию. Мысли текли медленно, тягуче, как патока. Они были тяжелыми. О прошлом. О будущем. О льде, который ждал. Но — и это было ново — они были легче воспоминаний. Не острые осколки, а просто тёмные, давящие глыбы. Она могла о них думать, не задыхаясь.       Она снова почувствовала холод пола под босыми ногами и медленно, шаг за шагом, пошла к окну, чтобы отодвинуть штору и впустить в свой ватный мир хоть немного резкого, летнего солнца.       На телефон тренера пришло ответное: «Здравствуйте, да».       С уже выученным, от части, приятным скрипом железная дверь в общую раздевалку для старших приоткрылась, впуская Арину и тренировочный чемодан внутрь раздевалки. Сине-белая кафельная плитка на станах, от близости льда становившаяся лучшим пристанищем головы после изнуряющих тренировок, по которым Кравчук соскучилась, деревянные лавки, усовершенствованные мягким покрытием, что создавало определенное количество мест и разделяло территории вещей, слабый свет и специальное покрытие пола, чтобы коньки не испортить, мокрое после первых прошедших тренировок — мгновенно стало тепло и в глазах сново потемнело. Спортсменка поспешила приземлиться рядом со знакомыми, разбросанными под сидением коньками в цветных чехлах.       Напротив, словно специально ставя перед выбором, расположилось ещё более небрежное место: один конек лежал под лавкой, другой на ней, сверху, без единой попытки сложить аккуратно, была свалена теплая кофта, лонгслив, а раскрытый чемодан, ещё ярче демонстрирующий всем бардак, вообще лежал в метре от выбранного места, так, что всем проходящим ко льду нужно будет переступать и перепрыгивать его. В этом весь Илья. Но от его неаккуратности, нарушающей идеальность, вместе с прочими житейскими привычками, манерами и чертами характера, он становился живым. Еще более настоящим.       Сара тоже не всегда занудно правильно относилась к порядку, не смотря на то, что она девочка, — как обязательно добавили бы родители, — но она старалась.       Разобрав свои вещи и одевшись в несколько слоев — постановка короткой программы без прыжков и сильной активности, как настояла Малинина, другого не позволяла, учитывая то, что Кравчук и не на льду, летом в жару 25+ мерзнет — Арина развалилась в своем излюбленном углу, с телефоном в руках. Листала что угодно, только бы скоротать время до конца общего сфп. Наверняка, ее там проклинают.       Через минут десять дверь излюбленно заскрипела и под гам английской речи спортсмены один за другим начали заваливаться в раздевалку. Никто не обратил на Арину никакого внимание — она тихо ликовала, отрываясь от телефона, чтобы прийти в себя. Побочки не щадили. Били по выносливости, сознанию и координации с поразительной точностью.       В глазах рассеялась муть, когда Сара и Илья влетели последними, продолжая свою словесную перепалку, корчась от смеха. Они почти сразу увидели дошедшую подругу, прекращая ругательства.       — Вау, Арина! Как хорошо, что ты пришла. — воскликнула старшая, отталкивая Илью, потянувшегося обнять первым, и притягивая девочку к себе.       Тот приподнял брови и подвернул губу, корча детскую рожицу обиды. Эверхадт это, видимо, льстило, что она не отпускала фигуристку, наоборот развивая объятие покачиваниями из стороны в сторону, немного выбивавшими из ориентирования, но кажущиеся забавными при такой реакции Ильи, что рядом начал уже откровенно бурчать.              — Что, Малинин, завидуешь? Не досталось тебе первое объятие. Теперь Арина — моя. Моё солнышко-вернувшееся! — чуть отстраняясь, чтобы взглянуть на подругу, с ехидным удовольствием сообщает Эверхадт и тут же поглаживающе кладет руку на голову. — У тебя было три дня, теперь моя очередь. Может, даже на ночь к себе заберу, будем стразы на коньки клеить и про тебя плохое говорить.       Она говорит это с такой сладкой, противной нежностью, явно дразня его. И получается превосходно — ещё немного и недовольно поднятые брови отправятся к космосу, зубы в крошку сотрутся, а он не выдержит и вырвет его Арину, даже из Сариных рук.       Вся забавная детская обида растворяется во взрослой, хищной ухмылке. Он шагает в сторону своего места медленно, не отвлекаясь от обомлевшей, но не сдающаяся Сары и удивленной Арины, чьи уголки губ, кажется, дрогнули вверх. В другом мире она бы уже задыхалась от смеха.       Забирай, — говорит он на удивление спокойно, потягивая воду, что незаметно, по-кошачьи достал из чемодана на полу. — Только учти, Сар. У моей Арины, — он нарочито выделяет «моей», — строгий режим. В восемь ужин, в девять таблетка от давления, в десять спать. А кто собьет с режима…       Нет, он не угрожал. Приближение чуть ли не вплотную, сжатие кулаков и грозный, свойственный ему только на соревнованиях взгляд Илья бы назвал констатацией факта.       Сара, видимо поняла, что зашла слишком далеко, да и Арина в руках сбивчиво дышала, пытаясь подражать смеху. Ей не нужно было повторять дважды перед тем, как она резко отпустит Кравчук, чуть толкая её в сторону Ильи.       — Фу, ладно! Слишком уж ты принципиален в этом вашем спортивном режиме! Нате вам ваше сокровище обратно! — отпрянула спортсменка, поднимая руки.       Илья не потянул на себя, не вырвал, полностью отдавая право Арине самой решить, хочет ли она. Он стоял, словно солдатик, опустив руки по швам и вытирая влагу от холодной бутылки, что таяла в руках, об спортивные штаны. Конечно, не опытный, плохой, недисциплинированный, ведь глаза его переменившегося лица мягко следили за Кравчук и её макушкой, что спустя некоторое время сама облокотилась об эго предплечье, но не поворачиваясь лицом. Младшая все сбито дышала, смотря за Сарой, изогнувшей брови и губы.       Малинин обнял и так, обвивая руками плечи. Правда, дергано и оставляя пространство между ними — не по настоящему, от чего чуть опускает вниз уголок губы и тяжело глотает. Арина, видимо, ясно ощутила его осторожность и отдаление, но промолчала, сделала вид, что не обратила внимания. На самом деле, под заинтересованным шнуровкой коньков Эверхадт взглядом крылось смятение и еле читаемый испуг.       — Арин, — позвала рядом склонившаяся к конькам спортсменка, чуть приподнимая голову, не поворачивая ее на соседку. Кравчук ответно помычала, также не смотря за Сарой. — Ты, получается, уже четыре дня на лекарствах. Как это… ощущается?       На пару секунд в полной раздевалке поселилась гробовая тишина или трое, оторвавшиеся от шнурков, оглохли. Илья насторожился и замедлился, как только Сара обратилась к Арине этим тоном. Тихим, внимательным, серьезным — не её обычным веселым с Кравчук и издевающимся с Малининым. Он поднял глаза сразу же после слова «лекарствах», в груди все, ранее бившееся с немыслимой силой и скоростью в присутствии Арины, замерло насовсем и губы его чуть приоткрылись в немой фразе беспокойства. Сара, заметившая волнение друга, сразу поняла, как нагло она переступила черту. Она знает, если бы Илья так не переживал и не был озабочен замиревшей девочкой напротив, то непременно бы смотрел осуждающе на Эверхадт и был бы прав. Она сама мысленно себе подзатыльник дала и повесила. Ещё больше её пугало равнодушие младшей. Арина замерла с шнурками в руках и только подняла пустые глаза в некуда. Ни слова, ни эмоции — каменная, пораженная.       — В глазах плывет, — разрезая электризованную тишь холодным, железным голосом, что протыкал легкие друзьям, смотревшим на неё, не отрываясь. — Сердце сильно стучит — дышать тяжело. И… — робот, читавший инструкцию в горле Кравчук чуть приостановился, поднимая весь корпус от зашнурованных коньков. — Не чувствую ничего.       Тишина продолжилась, но она больше не была пронзительной. Она стала траурной, осуждающей, напоминающей.       Эверхадт стыдливо опустила голову, боясь поднять её и встретиться с стеклянными глазами Арины, словно они кричали ей о предательстве. Она ошибалась. У Кравчук давно замолчало все живое. О том, как нужны были люди спортсменке, знающие и верящие, что она не виновата, Саре пытливо кричал собственны голос, ломающийся у связок и отдающийся болью в горле.       Илья осознанно повторял себе то, что до сих пор ему сниться, когда он спит один, а не приходит к Арине вечером с ягодами или прочей едой, движимый огромным, не помещающимся в рамки «друг» желанием излечить, помочь, уберечь, сохранить, вытеснить все черное и убивающее белым, ослепляющим его. «Ты мог быть рядом. Ты мог быть ближе. Тогда бы Арина все рассказа тебе, а не Чха. Тогда бы Арина была цела, ты бы помог. Тогда бы она жила.» В конце концов, чего он боялся, когда молчал об этом долбанном споре? Того, что ее убьют раньше проигрышами? Того, что ее будут пытать и убивать медленно, лишая справедливости и убивая мечты, желания, цели? А ведь, если бы Илья был не таким слабым и мог держать себя в руках, то Чха бы никогда не узнал, как близка ему Кравчук.       Как Илья крупно проиграл.       — Илья, ты придешь вечером? — сдавлено из-за всех оставшихся сил, почти прошептала Арина с сопротивляющимся хрипом.       Это не вопрос. Это робкое приглашение, уязвимая и голая просьба, почти мольба, признающая слабость и зависимость. Не от таблеток, отключивших все чувства, опьяняющих разум и делающих из Арины нечто существующие, пока она пьет, спит и ест иногда. От Ильи, как бы жалко и позорно это не звучало.       Она заснет — таблетки вырубят по расписанию. И, наверное, проснется тоже — таблетки заставят. Может, съест яблоко, йогурт, чтобы не чувствовать предательскую субстанцию в желудке — таблетку. Сядет на пол у кровати, смотря в стену и видя только бетонное шершавое покрытие, не отличая больше ни чьих ликов — таблетки сотрут. Только «Ариной» со всем багажом производных, которые Малинин придумал специально или случайно, не будет — таблетки убьют.       Существовать, оказывается, не то же самое, что жить.       — Да. — растерянно бросает спортсмен, начиная кивать. — Да, да, конечно приду.       Наверное, плохо получилось с Сарой, вжатой в угол нагнанным чувством вины и вцепившейся в телефон, как в щит, спасающий ее от желания взглянуть на Кравчук. Арина знает, как это быть третьей, быть лишней и неудобной. Может, перед Сарой она ещё не так и испорчена, чтоб та видела её больную слабость, с которой она разваливается, шатаясь по дому за Ильей, но Арине, кажется, она ее тоже любит. Почти как Илью. Как друга.       — Сар, ты тоже приходи, если свободна и хочешь. Втроем… даже логичнее.       — Я приду. — с почтением и глубокой внутренней благодарностью, кивает старшая.       Лёд переливается в глазах разноцветными кристаллами, расплываясь а поле зрения молниями. Арина вышла на лёд последняя, чуть пошатываясь, ища борт чуть дрожащими руками и подсказываясь на ровном месте, почти сразу, как конек коснулся только что залитой поверхности. Илья чуть придержал за плечи, надавливая. Это вернуло выветривающийся разум на свое место, это его собрало.       Кравчук не сразу различила приветливое, но уже настороженное лицо Татьяны Валерьевны — расширенные зрачки не фокусировались, пачкая тренера огромным черным пятном с цветной рамкой вокруг. Она даже дернулась, когда старшая положила ей руку на плечо, пытаясь вернуть, вновь, вытащить с того света, в котором, видимо, находилась Арина, пусто и беспомощно бегающая глазами по арене.       — Как ты? Точно сможешь? Уверена? — обеспокоенно спрашивала Малинина, плавно опуская руку с плеча на запястье.       Вместо ответа выдавленный на пике возможностей решительный кивок. Фигуристка сжала зубы, словно призывая и концентрируя всю растекающуюся наружу силу, и набрала скорость, веря в мышечную память. Но была бы хоть какая-то не смытая лекарствами…       Выбор музыки для короткой программы Кравчук очень приятно удивил. Если бы не атрофирование эмоций, она бы растянулась в улыбке с телефоном в руках, прикладывая руку к груди в знак благодарности. Но в силу сложившихся, совершенно не благоприятных обстоятельств Арина могла лишь торопливо набрать ответ в чат с тренером: «спасибо».       Для Татьяны Валерьевны, последние два дня для которой стали черной дырой, высасывающей всю память, фантазию и логику и выкладывающей их, как инструменты, «спасибо» на вопрос «как тебе? нравится?» после отправленного файла с нарезанной музыкой, стало блаженным выдохом, позволяющим уронить голову на спинку кресла. Ничего благодарнее Кравчук написать не могла.       Все жертвы временем и силой оправдали себя. Женщина не просто подобрала идеально-подходящую, понравившуюся музыку для своей спортсменки, она вдохнула в неё желание. Желание говорить, желание исполнять, желание бороться с самой собой — а это самое главное.       Музыкой и темой новой, другой короткой программы стал образ погибшей девочки, которую знали все и не знал никто — Лоры Палмер из забытого всеми, запутанного и, далеко, не самого популярного Американского сериала — Твин Пикс, где все кажутся не теми, кем являются на самом деле.       Постановка не начиналась и не могла закончиться. Арина не выкатывала — она проживала. По-страшному честно, без грамма игры и чувств смотрела прямо, замораживая всех завороженных. Она не врала — внутри, правда, было пусто из-за боли, холода, таблеток. Далеко, не каждый выдерживал.       Каток теряет четкость, как и все, что было на нем. Размытые полосы в глазах, не успевающих за набранной летающей скоростью, превращались в загадочный, полный призраков и сов лес. Лампы теплого и холодного света, безобразно смешавшихся, лишь бы осветить лёд, — звезды и месяц, освещающие тайны ночью. Крошка льда, слегка прожигающая кожу холодом и жестокостью, — брызги великого водопада. Там не найдут ещё одно тело.       Время растягивается, нарушая все законы физики и правильности. Каждое движение, каждая секунда — зацикленный сон, в котором отражалась правда. Красная комната… там тягуче, все нелогично. Но не Арине изображать это — ей рассказывать. О страхе, о пустоте, о ненависти, о боли, о слабости, о беспомощности и уязвимости, о потере контроля и всего человечного. Тело больше не надежный инструмент: ноги подкашиваются, руки дрожат, в глазах темнеет. Но по вискам бьют первые звуки.       До опасности похожа на Лору. Светлые волосы, даже если у Арины вся краска отрастает и смывается, превращаясь в свой натуральный, невзрачный русый с оттенком рыжины. Зеленые глаза, в которых изначально сидела тайна, постепенно притянувшая ужас. История…       Пожалуй, только в одном они отличались. Изящество.       Лору Палмер — девочку с глянцевой обложки местного журнала, примерную ученицу и любимую дочь заполняла ложь. Но искусственность этого образа была настолько незаметна и проработана, что каждый вздох становился церемонией для поклонников, даже если он был перед дорожкой кокаина. Светлая, жизнерадостная, красивая, умная, изящная Лора.       Арина же красовалась на других обложках, напротив, собирающих массы просмотров. Её имя — синоним слову «грязь». Её вид — антоним слову «жизнь». И буквы заголовков, прорисовывавшиеся жирным шрифтом строчили о её неблагодарности, слабости, проигрыше, мерзости. Искусственность образа смелой, и первой была настолько лжива, что все перестали этому возмущаться и смирились, забыли.       Изящество было хрупким на грани падения, оно толкало Лору все ближе, и ближе к обрыву. Изящества Арины не существовало. Вместо него был взгляд — пустой, бесстрашный, немой, но кричащий о боле, страхе, о лекарствах. Хрупкость спортсменки заключалась в ее диетах, если так можно назвать почти полный отказ от еды, особенно когда одна и начинает отказываться от жизни, в целом, в таблетках, побочные эффекты которых толкали ее с перебежек, лишь напоминающими о прежнем величии и силы в этом теле. Была правда.       Во рту пересохло. Сбитое дыхание — немой крик. Фигуристка, всегда кричавшая, чтобы чего-то стоять, дышать, существовать, теперь физически лишена этой возможности, сил. На языке холодно и сухо, что казалось, он трескается. Горло, сдавленное тисками связок, окаменевших из-за утреней таблетки, выпитой с холодной водой, болело, когда Арина напрягалась ненадолго, чтобы показать элемент или шаг, который рекомендует Малинина.       Сейчас же она немая и заламывавшая пальцы на руках плывет к борту с бутылкой воды и салфетницей в виде дневной фурии. Она за последние дни стала отвратительна.       Ничего в ней прежнего сильного, мощного, смелого не было.       Кравчук не заметила, как тихо затормозил Илья, пристраиваясь рядом со своей бутылкой. Вид непринужденный, словно не он только что боролся с флипом и вырвал десять чистых приземлений подряд, покрываясь влагой у лба, шеи и волос, даже неосязаемая улыбка была на нем. Только в глазах — губы и прочие мышцы лица не шевелились, только первые были приоткрыты, чтобы глотать холодный воздух, но они, в конце концов, сложились и растянулись в мягкую, искреннюю улыбку.       Малинин опустил голову, наблюдая за тем, как собственный конек тихо постукивает по чужим. Он делал так с начала их совместных тренировок. Забавный, дружеский жест.       — Ты как? — отпивая и закручивая воду, спрашивает старший, чуть наклоняя голову, чтоб быть ближе и лучше слышать подругу сквозь гул холодильника, лезвия коньков и частых комментариев отца другим спортсменам.       — Нормально, — почти шепчет Кравчук, не поднимая глаз и головы от борта. В них темнота, которая может ударить по голове и оглушить, если она сделает движение. — Флип хороший.       — А?.. да, спасибо — читая по губам, кивает. — Устала? Может, на сегодня хватит? Мне, конечно, очень нравится, но не будет хуже?       — Нет, все нормально. Татьяна Валерьевна говорит не в полную силу делать.       — Ладно, тогда осторожней. — в последний раз кивает Малинин, отъезжая, видимо, почувствовал взгляд отца на себе.       Илья — это опора, даже если она не висит на нем в объятиях или не ныряет в рукава толстовок, зарываясь, или его руки не держат плечи, возвращая в реальность. Это платина, сдерживающая сбивающий поток воды, что нахлынет сразу, как только он отойдет больше, чем на пять метров. Это спасение собственной жизни вне существования и уничтожение себя вне жизни. Это зависимость, верно. При чем доза даже не касание, а просто присутствие: физическое или ментальное.       Арина знает, что рассыпется, воя, если шагнет от него. Знает, что не переживет, если он шагнет от нее, даже принимая лекарства, — для него, ради него их принимая, — даже приходя на тренировки к его родителям или к нему домой, где каждая вещь пропитана этим опасным препаратом, которого ей всю жизни не хватало и она дорвалась. Правда, Арина никогда об этом не скажет, боясь напугать, повесить на него ещё более глобальную ответственность и что-то изменить в нем, в них, в его жизни. Это уничтожение, да. Не только свое.       Мир заткнул ей рот.       Малинин заходил на риттбергер, когда с холодным ветром пустил волну и она ударила по голове, сбивая всю устойчивость и делая ноги ватными. Только на секунду, пока традиционно не встретился своими ищущими, контролирующими глазами с её, словно отдавая знак с маяка «я тут».       Эта программа, правда, должна стать гениальной. Еще гениальнее она будет на соревнованиях, когда на льду не будет тренеров и Ильи, а вокруг будут ненавидящие ее лица. Эффект удушья, паники — спецэффекты. Притупленные, но от того тягучие и тошнотворные эмоции, замедленная, разваливавшаяся реакция — это та тайна, что была спрятана, зашифрована в глазах Лоры, на самом деле отстраненной и замкнутой. Но у Лоры в них хотя бы что-то было. Из неё достали жизнь — из Арины душу и глаза стали стеклянными, зеркалами. Часто острыми и резкими, но честными и пустыми. Маска снята вместе с кожей.       Такая правда пугала, даже Илью, прошедшего её почти от и до и знающего хотя бы большую часть пережитого. Хотя, нет, не правда — ее признание, приводящее к истории, которую катала Арина, невольно, под действием препаратов, проникая внутрь и вживаясь. Вписывая себя в Лору, в её конец, который для Малинина был ужасом, леденящим и не дающим спокойно продолжать.       Он сново прямой наводкой подкатывает к Арине, тормозя на этот раз порезче, прям, перед ней, не оставляя себя незамеченным, даже для апатичной Кравчук, смотрящей на лёд, пока Малинина рядом додумывала выход из последнего прыжка, и хватает её за плечи, чуть встряхивая.       — Ри-иш, скучаешь? — она не успела отмереть и ответить, как Илья смело и шустро оказался у нижних ребер и надавил, вызывая почти ясное ощущение прикосновения, заставляющего выгнуться и схватить друга за руки.       — Нет, — с подавленным не ею смехом, хрипит младшая, на этот раз держа старшего за руки, но он сильно и не сопротивлялся.       Миссия выполнена. Над ней больше не весит судьба Палмер и её смерть больше не грозит её ровеснице — спортсменке. Можно выдохнуть и позволить себе улыбнуться, от того, как старалась Арина избежать подобного касания. Почти по-живому, только её улыбки не хватало и какого-то подкалывающего, дерзкого ответа с азартом в глазах.       Только Татьяна Валерьевна, скрестив руки на груди и подняв брови, подъезжала к «сладкой парочке». Илья мгновенно оторвал руки, вставая ровно, почти смирно.       — Илья, дорогой, я тут думаю… Может, нам официально оформить тебя секретарем Арины? — ещё больше превратив лицо в смеющееся, издевающееся, Малинина оказалась у спортсменов. — Составим график, зарплату символическую? А то я смотрю, твоя собственная работа идет по остаточному принципу — пять минут прыжков, пятнадцать — кружение вокруг да около. Эффективно!       Илья замирает. Он не смотрит на маму, не смотрит на Арину, слишком по-детски виновно опускает голову в лёд и чуть крутиться из стороны в сторону, пока все его лицо, кончики ушей, затылок пылают багрянцем. Он пытался сохранить невинное выражение, но как не смотри, выглядел он как пойманный щенок с поводком в зубах.       Арина наблюдала за ним, отвлекаясь только на Татьяну Валерьевну, сквозь призму своего химического спокойствия. Но картинка доходит: сильный, амбициозный, непобедимый Илья, который всегда знает, что сказать, съеживается и краснеет из-за пары пытливых фраз матери.       Абсурдность ситуации пробивает легкую брешь в апатии. О том, как велико было это достижение, Илья догадается чуть позже, полностью оправдывая все жертвы, в виде шутливого унижения.       В уголках глаз, искушенных лекарствами, появляется микроскопическая, посли невидимая влажная искорка. Не слёзы, а просто признак работы лицевых мышц. Губы остаются неподвижными, но в их напряжении читается попытка сдержать что-то, что могло быть смехом в другой жизни. Илья же, фыркнув, отталкивается от борта с таким видом, будто ему совершенно неинтересно, и воообще, он не пытался щекотать подругу и не собирался её трогать, просто воды попить, прокатиться. Татьяне Валерьевне останется покачать головой, вздохнуть, но глаза её светятся смехом и нежностью.       Постановка короткой программы уложилась в два льда, что было рекордом. Никогда Арине не ставили программу меньше, чем за два дня, в случае произвольной — меньше, чем за три. И причины были разные: не было времени, не было идей, не складывалась картина. Арина ожидала любую. Учитывая, свое состояние и трепетное отношение к нему всей семьи Малининых-Скорняковых, она думала, что постановка даже трехминутной программы растянется на неделю, что, конечно, не радовало, пока Татьяна Валерьевна не совершила чудо.       Тренер, правда, была очень озабочена, как постановкой, так и обязательствами. Время шло, вероятное открытие сезона Челленджерами тоже и выходить на них с прошлыми программами было невозможно. Этот вариант даже не обсуждался. Женщина не могла себе позволить ни часовой задержки, которая могла подвести очнувшуюся целеустремленность младшей. По мимо того, как тщательно она проработала все вне льда, на льду Малинина с тем же внимание подбирала движения, непосредственно, видя Арину. Кажется, и тренер ощутила на себе роль матери Лоры Палмер, поэтому они двигались на одном языке, складывая незабываемую постановку.       Незабываемой пока она, конечно, не была, особенно для Арины, чей атрофированный мозг начинал забывать последние две минуты, поэтому, пришлось поднапрячь и крутившегося все время рядом Илью, чтобы он записал. Со льда они выходили, заглядывая в телефон старшего, который в последствии всё-таки оказался у Арины, пока та расшнуровывалась.       Никто не задерживался, все расходились на последующее офп, только Арина вяло перебирала пальцами по шнуркам, предчувствуя, какой жаркой будет дорога до дома. Сара убежала с Эммой, на прощание обнимая и говоря, что короткая будет очень красивой, Илья же остался, ковыряться с вещами в чемодане, что было лишь попыткой задержаться — ни о каком порядке речи не шло.       — Живая? — наконец, обращается Малинин, подходя, к собиравшейся Кравчук.       — Да… но спать хочу очень. — отвлекаясь на пару секунд, чтобы выпрямиться и взглянуть на Илью, жалуется младшая.       — За то я видел, как ты то падение делала… это было зрелищно. — с нескрываемым искренним восторгом прокомментировал спортсмен, опускаясь взглядом по всему телу, словно вспоминая, как оно делало этот хореографический компонент.       «Зрелищно» — это слово, означавшее глубокую вовлеченность одного из самых главных зрителей, наверное, закрепиться в ее памяти и не при каких корректировках программы она не позволит его теперь убрать.       — Зрелищно… или жутко? — Арина остановится с коньками с руках, вновь поднимая голову на друга.       — Да какая разница, — пожимает плечами Малинин. На этот раз он не отвлекается ни на что. — Главное — не оставляет равнодушным. После твоего куска, я на луп зайти не мог — первые секунды просто ехал, забыв, что надо делать. Папа потом два раза рычал. — под конец и его самоуничижительная усмешка превращается в смешок и обиженное подворачивание губ.       В его словах нет ни капли лести. Есть констатация факта: ее работа настолько цепляет, что выбивает из колеи даже его, опытного спортсмена со своими не менее сложными и восхитительными программами. Арина молча кивает, снова принимаясь за конек, но движения становятся чуть уверенне, по сосудам в мышцы тоненькой струйкой поступает сила.       — А тебе не кажется… что это слишком? Слишком мрачно, слишком… лично? — это был не вопрос тренеру, коллеги, это был вопрос другу, предано севшего рядом и наблюдающим за каждым движением.       — Не знаю, что такое «слишком» в нашем деле. Если бы все делали «в меру», мы бы до сих пор катались под вальсы в перьях. А так… — отмахнулся Илья рукой. — у нас все есть. И твой «Твин Пикс», и… не знаю, у Сары там кукла какая-то. Главное — веришь ты в это или нет. А в то, что ты там делала сегодня — веришь. Это видно даже сквозь всю эту… — он не находит слова и просто показывает руками у виска, изображая туман. — Даже сквозь это.       Он не дает советов. Он дает разрешение. Разрешение быть собой, даже если это «слишком». Арина замирает, явно на пару секунд вновь попадая в своей голове, в тумане. Потом очень тихо, почти шепотом, говорит:       — Спасибо.       И это уже не автоматизм. В этом слове, произнесенным эхом в пустой кафельной, но теплой раздевалке, слышится крошечная живая трещинка в ледяной скорлупе.       — Не за что. И отвлекись от Лоры Палмер. — встаёт, пряча наушники и телефон в карман штанов. — До вечера. А я… пойду, пока родители не решили, что я сбежал.       Он уже отвернулся к двери, к которой Арина его провожала глазами, обнимая руками коньки, что осталось только положить в чемодан, но вновь застрял, медленно проворачиваясь.       — А, и да… насчет того, что «слишком», — он вновь делает паузу, заполненную ее вниманием. — Когда ты делала то падение… не ошибку, а то, хореографическое… у меня аж дыхание перехватило. Так что… продолжай в том же духе. Только пожалуйста не разбивайся.       Он не ждал ответа, словно знал, что Кравчук так и не ответит на его чистосердечный комплимент. Он просто кивает и выходит, оставляя дверь чуть приоткрытой и Арину одну, в полной тишине. Она смотрит на свои коньки, уже чистые и сухие, пальцы чуть дрожат, но уже не от слабости. Она думает о его словах.       «У меня аж дыхание перехватило»       Не «красиво», не «технично». «Дыхание перехватило». Физическая реакция — самая честная из возможных.       Она медленно складывает вещи в сумку. Действия по прежнему размазанные, мутные и но в них появляется новая, едва уловимая определенность. Не надежда, а осязаемое понимание: ее новая, странная, болезненная правда на льду — ее не осуждают. Ее видят, читают. И… кажется, даже чувствуют. И пока это длиться она не просто существо на таблетках. Она — человек.