2.3

      Небольшая светлая кухня заполнилась плотным ароматом горячего, крепкого кофе и сладким паром молочной каши, стоявшей прямо перед носом и глазами, равнодушно разглядывавшими цветную вазу для фруктов, что стояла по середине стола. Запахи не рассеивались — они опускались, давя на горло и возрождая мерзкое тошнотворное отвращение к еде.       Арина выучилась отвлекаться в подобные моменты: поднимать глаза на интерьер гостиной, осматривая уже изученный вдоль и поперек буфет, поворачивать голову к окну, смотря за тем, как просыпается город и соседи Малининых-Скорняковых, перебирать ноготком чуть растрепанную салфетку, узоры которой были также выучены вдоль и поперек. Ничего не менялось, у Арины же появилось свое место за их столом, куда по негласной традиции Татьяна Валерьевна ставила еду, как Илье и Лизе.       Отказаться, идя на поводу у побочных эффектов, особенно обострившихся в первую неделю, но постепенно проникающий в её мозг и нервы, как что-то инородное, тяжелое, но фундаментальное, — невозможно. У Кравчук не было выбора, из-за стола она выходила съев хотя бы яблоко, которое давило на рефлексы меньше всего. Оно грубо и ощутимо проходило по пищеводу, но хотя бы как-то отвлекало пищеварительные соки от разъедания себя. Сил противостоять, как и желания из-за предельной заботы Малининой и всей её семьи, не было. Оставалось только сжимать кулак под столом и, набрав, немного на конец железной ложки, поднести ложку к губам.       Это утро не было особенным, не считая его принадлежность к субботе на календаре. Тренировки начинались позже, утро и пробуждение растягивалось на дольше, но ровно настолько, сколько хватало до прихода Ильи, открывающего Аринину студию собственным ключом.       Татьяна Валерьевна, позавтракавшая ещё до детей, пока они приходили в себя, суетилась с уборкой на кухне, не подпуская никого, вернее Кравчук, что усадила на место за столом, ставя её перед фактом, что она будет есть. Она протирала стол, мыла посуду, иногда поднимая глаза на Лизу, Илью и Арину, отвечала мычаниями, но всегда была в курсе происходящего. Была внимательна, словно настороже.       Илья, развалившись на месте рядом, не мог успокоится, все время сканируя вид подруги слева. Он следил за каждым вздохом, сдерживающим рвотные позывы, тихо гордился её выдержке и пытался помочь, поддержать, отвлекая её от почти полной тарелки, которую точно нужно было съесть, постоянными вбросами рандомной информации, шуток, заглядыванием в её слепые к его вниманию и попыткам сейчас отвести внимание глаза, которые стали повторятся уж слишком часто, и это начинало выглядеть смешно.       Лиза сжимала в руках ложку, от куда каша давно вывалилась обратно в тарелку. Она не равнодушно разглядывала стол, не с грустным вниманием и добродушной улыбкой смотрела на неё, иногда также вбрасывая в разговор, — точнее монолог Ильи, прерывающийся мычаниями Кравчук, — совершенно непредсказуемые вещи. Она буравила её взглядом, наполненным ледяным осуждением и откровенным отвращением, так, что зубы у младшей скрипели, челюсть сводило, а на ладони оставался белый след от метала кухонного прибора.       Лизу саму начинало тошнить, по крайней мере, все желание есть, сидеть за одним столом с Ариной испарилось за считанные секунды после её прихода. Эти дрожащие время от времени руки, на экране выглядевшими такими сильными и мощными, эти пустые серые глаза, в которых вся правда отражалась и ослепляла, не давая рассмотреть, эта слабость «жертвы», невинно хлопающей светлыми ресницами, даже не думая обратить внимание на Илью, из кожи вон вылезающего.       Где же тот хваленный характер и сила? В каком же месте это всё не показательное шоу и вранье, чтобы стоить хоть чего-то? Где тот смелый и острый язык, сейчас заворачивающийся обратно, в горло? Где дерзкий взгляд, унижающийся соперников ещё до выхода на лёд? А отчаянность? А трудолюбие? А целеустремленность?       Нет, как и не было. И никакая она не жертва — одна сплошная угроза.       Весь дом стоял на ушах, когда Арина приходила: все замолкали, успокаивались, по-доброму улыбались, крутились вокруг неё, суетились. А Илья…? Илья вообще с ума сошел.       Он изменился. В глазах не гас пожар нужды и необходимости быть с Ариной. Он дрожал при ней и трясся без неё. Он раскрашивался в розовый с ней и бледнел без. Он смотрел прямо, смотрел куда нужно, — если в руках телефон — в телефон, если это Лиза — на Лизу, — но видел только одно, словно параноик. Глаза меняли свой цвет, обращаясь в воды океана: иногда спокойные, светлые, как бриз у побережья, иногда темные, наполненные необъяснимым девочке давлением, что не просто рассеивалось на окружающих, но и обременяло жизнь самого фигуриста, как тяжелый шторм, ломающий все корабли и рамки. Он забывался, — в прямом и переносном смысле. Иногда, тупо глазел на дверь или стену, явно находясь не здесь, а где-то в сознании, при чем не в своем точно, говорил и терял мысль, останавливаясь. Илья постепенно, но стремительно терял себя во всей этой беготне за «жертвой».       Лизу бесит Илья, какой бы он не был, даже сейчас, когда у него не было толи сил, толи желания её донимать и он ограничивался лишь «заткнись, мелочь» и подобными подколами, которые были в них фундаментально. Но ненавидит Лиза Арину, неслышно дышащую, сидя на их диване, кушающую их еду, тренирующуюся у её родителей, почти вписавших её в свою семью, как особенную, такую бедную и несчастную, что аж реветь хочется. От злобы.       Младшая Малинина с каждым потерянным кивком Арины свирепела. Весь гнев, копившийся неделями, днями, секундами совместного нахождения в одном помещении и постоянно витавшего в воздухе её имени, наливался краской на её лице и в темных, крупных карих глазах, впивавшихся в спортсменку напротив до колючих ощущений. Но Кравчук не решалась поднять свой взгляд, чем ещё больше выводила девочку, не решалась столкнуться с тем презрением, которое уже прожигало её лоб и когда-то принадлежало ей.       Лиза не сдержалась. Она не отбросила от себя ложку, не отодвинула тарелку, вскакивая из-за стола, не ударила по дереву кулаком, представляя, что бьет Аришеньку напротив. Младшая на выдохе, уверенно и громко, со всеми копившимися эмоциями сложила руки на столе, подняла подбородок и обратилась к Кравчук.       — Арин, а у тебя в России тоже была сестра? Брат? Родители? — Старшая замерла, окаменела, не имея возможности даже взглянуть на ядовитый интерес Малининой. Она может и попыталась бы приподнять голову, отрицательно кивая, но её перебили новым ударом под дых. — Как ты их оставила там?       Зеленые глаза, скорее судорожно, нежели осознанно взглянули на девочку, терпеливо на этот раз дожидающуюся ответа. Малинина была если не в восторге, то точно удовлетворена, кивая в такт чужому пульсу и поднимая брови, словно её, действительно, крайне интересуют подробности жизни Кравчук. На самом деле, ее до жути интересовала её реакция, она бы хотела сорвать эту натянутую маску скромности и равнодушия, которая не распространялась только на зрачки, сузившиеся от страха, как у загнанного в угол хищником зверька. И это приносило удовольствие, забавляло, разогревало жестокость.       Но прикольно было только младшей. Татьяна Валерьевна отвлеклась от стола и тряпки, поднимая глаза на движущийся затылок дочери, Арина уставилась в тарелку, не двигаясь и, кажется, не дыша, только Илья открыто выразил свой протест.       Он стрельнул на неё многозначительным взглядом, кричавшем о его раздувающемся гневе и угрозах, которые пока остались только в атмосфере и его голове. Видя, как безразлично сестра продолжила кивать паузам после своего вопроса, он даже сквозь зубы буркнул: «Прекрати». Но из всего этого Малинина вычислила лишь то, что слишком пожалела Кравчук этим вопросом, не такой уж он был отравленным, раз брат не сорвался, а вновь предательский склонился к подруге, подталкивая пальцами её руку, словно проверяя, жива ли она, в сознании ли.       Про себя униженная Лиза озлобленно рыкнула. Ярость накатывала волной и прорвала весь такт и воспитание очередным выдохом:       — Ма-ам, а вот если кто-то очень слабый вечно падает, его же на соревнования не возьмут? — в комнате тишина, только слова младшей эхом отдаются от стекла буфета. — А то ведь, мешать другим будет. На льду же сложно одному вставать.       Последний вдох сделала Арина прежде, чем младшая Малинина лицезрела падение даже химического спокойствия и судорогу, пробивающую нервные клетки. Это был триумф, раскатистый голос победных труб, поющих об остроумие и выигрыше Лизы, крахе и слабости Арины, даже перед словами ребенка.       Арина оступилась. Который раз. Подумала, что может быть не одна, что вокруг есть те, кто с ней, те, кто ей верят, но всеобщая ненависть настолько глубоко пустила свои корни, что оказалась смертельно рядом.       Как ей могло показаться, что у неё есть дом и семья, если их она оставила за океаном? Как она могла посчитать, что Татьяна Валерьевна, Илья, Роман Александрович…       Впрочем, это не важно, важно то, что Арина снова оборвалась и трос, держащий её над обрывом не выдержал веса, порвался, роняя всю шаткую конструкцию спокойствия вниз. Лиза только напомнила. Она только подсказала, что Кравчук другая, чего не осмеливался сказать никто.       Лиза просто смелая и решительная, всегда говорящая правду прямо, что хоть и стало ненавистным за всю боль, причиненную правдой, но было необходимо. Для безопасности окружающих. Засунутый в здоровое общество больной когда-то заразит всех, а Арина не хотела этого, особенно для этой семьи.       — Простите, я… — это была попытка сбежать, упасть ещё глубже, чтобы разбиться и не чувствовать вины, пока Илья не схватил её за руку, вставая рядом.       — Идем. — пробормотал увидевший ужас Малинин, почти таща Кравчук в свою комнату.       Тяжелая пауза оседала на плечи оставшимся непосильным грузом. Может, Лиза он и был приятен, но на этот раз она не решалась обернуться на маму, ясно прекратившую всю уборку и застывшую на одном месте, провожая ушедших глазами. Дышать сейчас не хотелось и ей. Каждая попытка ощущалась острой болью в районе груди и в конце концов все это пришлось выдохнуть в руки. Совесть не исчезла, не переставала крутить добитый взгляд Кравчук за столом, как в старом кино, она спазмировала голову, что чуть отклонилась назад, не выдерживая груза.       Лиза не видела ничего, только слышала тяжелое сбитое дыхание мамы за спиной, видела взволнованный на грани кошмара вид брата, даже не обратившего на неё внимание, а сразу вскочившего за Кравчук, и что-то в ней, в её злобе начинало резать до накапливающихся в уголках глаз слез. Не из-за жалости, нет. От чувства, которое рождалось помимо гнева и раздражения в отношении Арины становилось плохо. От того, что сделала Лиза с близкими ей, роняя их самообладание, ей было больно и, наверное, ей стоит извиниться. А простят?       Младшая вцепилась в свои руки под столом, закусывая губы и стыдливо опуская глаза. О каше, съеденной на половину, не было и мысли, а солнце, освещающее пустые места напротив, больше не радовало, а только ковыряло ранку. Чувство вины ложилось поверх солью.       — Лиза, это слишком. — заключила Татьяна Валерьевна сзади, от чего младшая тяжело вдохнула. — Арина далеко не от счастливой жизни оказалась здесь, если тебя это так смущает. Мы лишь пытаемся ей помочь, дать то, чего, может, у неё никогда не было. А ты? Справедливо ли ты так относишься к ней? Что она тебе сделала?       — Мама, она… — и замолчала, рассеивая свои мысли через открытый рот беззвучно.       Она гадкая. Она слабая. Она противная, лживая и злая. Она пользуется вами, Ильей. Она заслужила. Люди не меняются, подставила один раз с коньками — подставит второй, только больнее в разы, потому что Илье не все равно на неё. Она грязная. В ней нет человечного: с таблетками и без. Она сделает больно. Она предаст. Потому что она монстр, отнимающая все самое дорогое.       Но поверят ли?       — Лиза, она не сделала ничего, за что могла бы заслужить такое отношение, особенно нам, тебе. — наконец, младшая развернулась. Мама склонила голову, облокотившись об столешницу. — Будь добра, извинись перед Ариной и больше никогда не говори подобное. Не хочешь общаться — молчи, но говорить так не смей. Наш дом - последнее место, где Арине может что-то угрожать.       Младшая глотнула, разворачиваясь обратно. Ранка вся затянулась соленным слоем. Она молчала, сжав зубы, но глаза покраснели и опухли, словно налились копившейся внутри обидой и ненавистью       Лиза Арину ненавидит за все.

***

      Аринину фанбазу, кстати, составляло не мало человек. По меркам нынешней сборной это количество считалось роскошью и безусловным престижем. По крайне мере, ни одна из условных трех девушек, отобранных на Олимпиаду, не обладала тем количеством статей, заинтересованных, вниманием. Что там девушки? Даже Илья, как бы не пытался вести инстаграм или стримить на твиче, все равно удостоился меньшего. И все вроде бы здорово, замечательно — Арина открывает соц.сети, видит свои фотографии, яркие громкие заголовки, количество просмотров и репостов ее публикаций, комментарии, после публикации летевшие, как птицы на хлеб зимой. Её знают все. Даже те, кто к фигурному катанию никогда не относился и не интересовался даже самыми легендарными прокатами той же Медведевой, Трусовой, Валиевой.       Уникальная фигуристка Арина Кравчук. Только телефон почему-то вниз экраном кладет, если не прячет в карманы и сумки, а последний пост у неё, кажется… 24 марта? Да, и комментарии почему-то ее дружок не дает смотреть ровно также, как паблики и все, что содержит её имя, если он не убедился в характере контента. Что же не так? А, все эти люди её ненавидят? Смерти желают и каждый миллиметр её тела проклинают? Вот незадача. Никто с ней дела иметь не хочет: ни одна корпорация мира, ни один бренд, ни один агент, ни одно шоу. Никто.       Тогда навязывается логичный вопрос, как она оказалась в самолете в Канаду по дороге к одному из лучших постановщиков Шей-Линн Бурн? Но на этом вся логика Арины, засовывающей свой выключенный гаджет в сумку друга рядом, ломается с треском.       Наверное, здесь и сейчас нет этому иного объяснения, как чудо. У Федерации все фигуры в руках и то, как они пойдут зависит только от них. Вот например, Кравчук можно было хорошо и глубоко задвинуть, не смотря на то, что она какая-никакая, но подружка главной надежды и как полагает все время с ним. Или послать куда дальше, объяснив все уже набранной и утвержденной тройкой, но ей оплатили постановку произвольной. Как Илье, сидевшему на совсем другой вершине.       Всю торжествующую глубокую благодарность всем причастным, начиная Ильей и заканчивая главой федерации, в Арине глушили таблетки. На подкорке сознания почему-то был восхищенный образ счастливой спортсменки, скачущей и обнимающей всех, осознающей, что на этом лёд ненависти тронулся, но он был настолько мутным и эфемерным, что рассеялся царапающей пылью. Ни мысли, ни чувства, только попытка зацепиться. За шанс и за Илью, недолго думавши поднимающему перегородку между ними в виде подлокотника.       — Ты спать? — с мягкой еле заметной улыбкой в глазах спрашивает друг, пригласительно поднимая руку.       До ужаса страшно, что Илья настолько близкий, что он столько знает, столько делает. Он подкладывает на свое плечо снятую кофту, делая его ещё мягче и теплее, приподнимает руку, почти пальцами касаясь её позвоночника. Он не отворачивается, пока она не ответит, чтобы не показать, что и ему она не интересна. Он ждет и может ли Кравчук, которой протягивают шанс на жизнь, отказаться?       Нет.       Илья позволяет улечься на себе так, как было бы удобно Арине, не дышащий сначала, чтобы не сделать неудобно или не создать тяжесть, пока он не положит руку ей на предплечье, обнимая и позволяя расположиться удобнее. Илья поглаживает её все дорогу, даже если сам засыпает или рука затекает. Сходит с ума от скуки и отсутствия возможности пошевелиться пять часов, но сидит, иногда склоняя голову, чтобы проверить, как выпавший волос на лице поднимается от слабых вздохов.       Даже спя, Кравчук чувствует как живет всей площадью виска, лежащего на умиротворенно приподнимающейся ключице, плеча, по которому Илья рукой выводит незамысловатые окружности с каждым разом увеличивая площадь касания. Ненавидит эту слабость — спать на нем, изредка подрагивая или ища еще более теплое место головой, просить и воровать у него тепло, жизненные соки, выматывать собой.       Чувство бесконечной, огромной вины вселялось в её ДНК рядом со страхом. Ещё немного и разбудило бы, но рука Малинина перемещается на голову, пальцами проникая в волосы, собранные в низкий хвост «на отвали», и прижимает её к себе, словно пытался впитать. И все снова пропадало. Оставались только слепые тепло и слух, И Илья, одевавший наушники одной рукой.

***

      Что там говорят? С кем поведешься, от того и наберешься?       Взглянут на Арину через пару месяцев, на ее программы, облегченные в начале сезона из-за заявки на Челленджеры, которые почти всегда лишены сильной конкуренции и перехода с амитриптилина на миртазапин — скажут, что она несет бред. Может, закричат, что она обиделась, что через чур зациклена на себе, что истеричка и пытается вернуть себе внимание абстрактными и кричащими программами. Возненавидят ещё больше, если существует у человеческой души такое омерзение чем-то или кем-то.       Только этот бред, преподнесенный Кравчук с полным безразличием к чужим эмоциям и гневу, доводит до ужаса своей правдивостью. Каждый стеклянный, пустой и глубокий одновременно взгляд в короткой, каждое вытащенное из последних сил движение, падение, образ и музыка, его представляющая негласно — все пропитано болью, которую все так боятся и избегают, которая уничтожает и убивает и которой все так добивались для неё, желали. Это укол совести, соизмеримый с ударом ножа в грудь, заставляющий задуматься и увидеть в зеркале чудовище. Это все ненавидят. Никто не признает.       Отчаянный, нездоровый спортивный азарт, дерзость заключенного, нечеловеческая техническая сложность, битва в произвольной, доказывающая всю ничтожность и безрезультатность всеобщей ненависти и злобы — месть, преподнесенная самым честным образом, что делает удар больнее в разы, сокрушительнее. Как же сладко увидеть комментарии и лица всех, кто открывал свой рот, когда она скажет прямо «в меня стреляли те, кого я называла любимыми, они убили правила и человечность — не меня».       Саундтрек к произвольной программе, начавшей свою постановку на следующий день после прилета в горную, хвойную Канаду, «Убить Билла». Илья, впервые услышав эту задумку от мамы, не выдержит и поправит: «Убить всех».       Арина же, рассуждая о возможных вариантах программ сразу знала, что она будет «Убить себя». Другое бы в ее обстоятельствах, сейчас и здесь было бы непростительно, поэтому с уверенностью и лицом, изуродованным безумием, она заявила, что на меньше, чем шесть квадов с акселем в произвольной не пойдет. Это не просьба, это не истерика. Это утверждение, вбитое в ее голову железобетонно.       Просьбой был выбор более активной, бодрой музыки, чтобы на все это было проще заходить, не думая и не копаясь в своих страхах, может сейчас и приглушенных из-за амитриптилина, но в перспективе накатывающих в большей мере.       Это отчаяние и хождение по лезвию ножа, как по грани самоубийства, но это то, что было в Арине, что принадлежало и зависело от неё, как бы тяжело эту ношу нести не было. И её Кравчук с мазохизмом охраняет, бережет, воплощает, вырисовывая на своей коже черно-фиолетовые узоры. Надрывается. Не только физически, а где-то внутри.       До сих пор ее руки складывались у живота, обнимая себя, словно спасая от всепоглощающего холода, а тело сгибалось чуть вперёд, пытаясь сжаться, сложиться пополам и занимать, как можно меньше пространства. До сих пор она боялась смотреть в глаза всем, кроме Ильи и тренеров. До сих пор ее губ сжимались в точку или приоткрывались, чтобы глотать недостающий воздух. До сих пор она существовала без друга, но теперь… теперь она существует с оружием, охранявшим ее способностью к мести. К животной мести.       Было тяжело казаться сильной и смелой, будучи человеком с разрушенным контролем собственного организма, но было просто говорить, что это она. Словно, так и есть и никакая эта не ложь, ведь в это поверил и Илья, часто рассиживающий на трибунах и иногда снимавший что-то маме или себе. Но это он в номере не валиться после тренировок и звукозаписывающей студии, а не Арина, которую тот уже чуть ли не с ложки кормит, спать укладывает, таблетки подает.       Арина, честно, потерялась во всех этих мягких толстовках, теплых объятьях, осторожных касаниях. Она уже не принадлежала себе в той мере, в которой следовало бы для выхода в состояние «овощ» или «кукла», у неё уже не было головы, объясняющий ей, почему так больно, почему так плохо и страшно, у нее не было чувств, объяснять которое приходилось. У неё было только тело, и то приклеенное к Малинину, не имеющее своей воли и силы. Все остальное втекло, слилось в Илью       Если он садится рядом на трибунах перед тренировкой, то было необходимо сесть рядом плечом к плечу, если он протягивает гречку с курицей со словами «это для сил, очень нужно, съешь пожалуйста», то ее нужно съесть, хотя бы постараться до первого нервозного рвотного позыва, если он укладывает спать, сидя в ногах и рассказывая, возможно, полный бред, который Кравчук совсем не понимала, значит, ей нужно было спать. Под его рукой на затылке. С ним. Со своим разумом и чувством.       У Шей-Линн Илья пропадал намного больше, чем Арина, как минимум потому, что ему ставили две программы: и короткую, и произвольную. А максимум то, что от него уже сейчас требовали идеальный вариант, с которым можно ехать на соревнования, даже с такими сложными для обкатки, технически и морально программами. Кравчук в это время чаще слонялась где-то на арене. Могла пойти на соседний лёд, — для постановки забирали весь основной, — попрыгать флип, попробовать его стабилизировать, затем осторожно перешла на Лутц по звонку с Романом Александровичем. Но в целом, долго без сознания и с пустотой под ребрами находиться было тяжело, ровно также как сопротивляться туману побочных эффектов.       Арина, одетая во все свои куртки и иногда в снятые Малинина, сидела на трибунах, наблюдая. Долго оставаться на холоде ей не разрешал сам Илья, а раз голова говорит ей идти в номер, валяться в глухих стенах и сходить с ума, то нужно идти, надеясь лишь на то, что скоро тренировка закончится. Она заканчивалась, но через пятнадцать минут опять начиналась. И так днем и вечером четыре дня подряд.       Под конец данного интерактива в Канаде Арина валялась, выжатая во всех аспектах, которые представлялись возможным. Безграничные тренировки, хоть и на массовых, где нельзя было особо разгоняться или расширять площадь захода из-за людей, уже вжатых в борты, потягивали нервы в икрах, плечах, камнями скапливались в ступнях, спине, руках, что приходилось стонать при каждой необходимости двинуться с центра кровати Ильи. Режим сна был сбит и хлипкий новый был совсем не подходящий Америке, от чего Кравчук каждое утро ненавидела то, что она проснулась, свой внешний вид и химическую слабость. Под утро все таблетки, циркулирующие в крови, впитывались в стенки вен и артерий.                     Зато вечером было тихо, только доносились редкие человеческие реплики, то на английском, то на французском языке с первого этажа гостиницы и открытой настежь двери балкона. Ещё дальше слышались голоса лесных птиц, смешивающиеся с нарастающим шумом в небольшом кафе внизу, пение сверчков, затаившихся в сосновой хвое. Стоял гул, но он, особенно с приходом Ильи с последней тренировки перед вылетом домой, был бальзамом на растянутые нервы и каменную душу. Арина не сразу поднимается, когда заходит Илья, скидывая вещи при входе.       Его спокойные, немного шаркающие отельными тапочками по ковролину шаги еще более умиротворяли, как будто весь мир, лежавший до этого несопоставимыми кусочками, собирался воедино. Он склеивался плотно, крепко, так, что можно было опереться, вставая на встречу, и не упасть, а в груди появляется ясное ощущение наполненности, пусть и бесполезное, но ощущаемое точно теплее, чем глухая пустота, давящая на ребра ледяным дымом.       Как это тяжело осознать, быть может, не столько, как принять, но Арина смотрит в угол, встречающийся с коридором, где копошился друг, возможно, принявший тишину за сон Кравчук, и никогда не допустит мысли на крупном плане о том, что если бы его там сейчас не было, она бы, навряд ли смогла дышать вообще, не просто так плотно, жадно, словно дорвалась. Так и было.       Она никогда не кинется к нему на коленях, говоря о том, как зависима. А она зависима. Может, чуть сильнее ляжет на него в объятиях, сядет ближе и будет молчать, также, как молчит он, открывая плечо сильнее, позволяя без унижающих её слов.       — Привет, — осторожно ступая в просторную комнату, тихо, но издав сначала немного удивленный звук, здоровается спортсмен. — Я думал ты спишь, всё нормально?       Арина кивает, спеша отвести взгляд и устремить его на пол, но Илья то это видит. Он все видит, все слышит, он все про неё знает, как не знал, не знает и не будет знать никто. Наверное поэтому, видя её желание промолчать, не докучает расспросами о пожирающих ее голову рассуждениях, которые сама фигуристка желала бы променять на очередной сон. Просто плавно обходит её, не кидая, а тихо ставя рюкзак с формой на раскрытый чемодан с вещами и снимая спортивную толстовку.       Он в паре метров, пока Арина, как отрешенная, сидит и ковыряет его же одеяло, на его же кровати, смотря на узоры покрытия пола. На самом деле, он не имел никакого внимания от неё, спросив какого цвета ковролин — она ответит «не знаю», а не «бежевый с темными полосами». Все её сознание уже принадлежало перечню бытовых дел, который Илья всегда делает, как приходит: ставит рюкзак — снимает толстовку, небрежно навешивая её на стул у письменного стола, — кипятит чайник — заваривает им чай (Арине всегда зеленый или молочный улун) — садиться или ложиться рядом, ставя горячие напитки на прикроватную тумбу — и говорит.       Как Арина может существовать без этого?       Представлять страшно, даже пытаться, от чего она первая нарушает заученный ими порядок и поворачивается к нему. Сначала только головой, заставая во время попыток «осторожно», как казалось только ему, сложить толстовку на стул, а затем всем телом, что становится уже более заметно.       — Точно всё в порядке? — подходя к чайнику, но смотря на Кравчук уже более внимательно и серьезно, спрашивает Малинин.       Да. Слава Богу, что да. Все в порядке. Все стабильно и все предсказуемо. Благодаря ему. Она кивает.       — Могу тебя поздравить. Две гениальные, самые красивые и незабываемые олимпийские программы поставлены, — улыбается Малинин, наконец, опуская включатель чайника и полностью разворачиваясь к подруге. — Выйдем? — кивает старший в сторону открытого балкона.       Арина не ответит, не она решает. За нее все решает кто-то другой, кто-то, кому принадлежит ее разум, тот, на ком держалось ее хлипкое состояние, пытающиеся называться жизнью. Она молча встаёт, следуя за отпечатавшимся в голове плечом, немного пошевелившимся неожиданно, когда оно медленно вытянулась, захватывая другую толстовку из горы. Полегче, но мягкую внутри, почти новую.       По сузившимся сосудам в висках сразу ударил кислород, пропитанный душистым лесом горной Канады и сладкими, уличными булочками. На секунду потемнело в глазах, но только до того момента, пока вытащенная из уже необходимой и родной свалки кофта не легла ей на плечи у деревянных перил.       Арина ничего не скажет, как и Илья, но поднимет на него голову, смотря не в глаза, а в до жути преданную душу и скажет «спасибо» теплым, редким, но таким искренним благодарным взглядом, от которого и у Ильи потемнеет в глазах, а что-то из груди упадет в пятки.       — Мама говорит, что я тебя замучал и ты уже от скуки три из шести собираешь. — со смешком кивая, но уводя взгляд на улицу, улыбается Малинин.       — Во сне. — хмыкает младшая, также разворачиваясь к лесу.       — Не скромничай, я видел. — продолжает мягко улыбаться друг. — Ты молодец. Огромная молодец, Ариш.       — А ты? Как ты? — неуверенно бросает младшая, тут же на мгновение взглядывая на него, ища подтверждения.       Неловко, страшно, уязвимо навязываться, чего теперь спортсменка боялась, как животное огня. Вопрос, вставший между ними на пару секунд, как бы Илья не пытался ускорить процесс своего удивления, благодарности, восхищения и ответ, чтобы поскорее разрушить давившее на неё напряжение, все это нельзя было проигнорировать и оставить здесь, капал в одну точку, пытал.       — Все отлично, спасибо. Сегодня пробовал по плану, флип, конечно, вызывает вопросы, но вроде норм. — почти тараторит старший.       Пауза, вызванная Ильиным удивлением и Арининым смущением затягивалась. Малинин ясно понимал, что что-то точно нужно сказать, даже самое глупое, но ничего в голову не лезло, кроме «а…э…о….м». Арина, видимо, просто ушла в посторонние звуки: в гул на улице, в голос сверчков, воспевающих опускающиеся сумерки. Ей не было плохо, не было страшно, не было ничего, и это лучшее, что случалось с ней за последние месяцы. Потому что Илья рядом и голова, кажется, инстинктивно к нему постепенно прилипла без ведома хозяйки.       Лучшее… она так думала, если описание своих ощущений было разумным, если она ещё могла это сделать.       Возможно, да. Пока Илья не пополз рукой по её спине к плечу, вбирая в себя. Вторую руку на затылок кладет не сразу, но когда касается чужих, совсем потемневших до натурального русых волос почти неосязаемо ведет от затылка к лопаткам, а затем заново. Как в круговой поруке, но такой трепетной и осторожной, дрожащей.       Да, у Ильи дрогнула рука, когда он коснулся кончиками пальцев виска, словно чего-то хрустального, что боялся запачкать или разбить, не зная, что это «что-то» только и грезило чтобы ее растворили в этой грязи и осколках. Но он видел в ее глазах, когда чуть отклоняется, давая шанс сбежать, не страх, не счастье, а платоническую боль, ровно также, как она видит в нем не ее друга. Илью, по прежнему осторожного, теплого, мягкого, со светлыми, преданными, но мутнеющими глазами, чей зрачок почти полностью перекрывал радужку, разливаясь черным пятном, каким окрасилось все в ее глазах, когда рука, блуждающая по её волосам, сосредотачивается на выпавшей из общей массы пряди и ведет её за ухо. Осторожно, по-Ильински и одновременно так по-чужому.       В упавшей на пригород темноте Кравчук цепляется только за жестоко-мягкую, скромную и …       За улыбку на его лице, прояснившуюся только если в глазах, не отрывающихся от ее облика, пока она не потерялась снова.       — Чайник закипел уже наверное, пойдем. — Кравчук может считаться себя окончательно поехавшей, если в его голосе на самом деле не было глубоко-зарытой личной боли и тайны. Тихой, темной, но почему-то совсем не пугающей, а успокаивающей.       Все будет как обычно, по расписанию. Чайник, уже скорее остывающий нежели вскипевший, — два разных чая, у нее - зеленый, у него - первый схваченный, ведь все сейчас внутри кричало и дрожало. Но Арина, смотревшая за Ильей скорее от отсутствия сознания сейчас, в попытках уцепиться за что-то знакомое, родное, а Малинин, напротив, будет избегать все шансы пересечься с ней взглядами. Это была пытка.       И закончилась для Ильи она, только когда тот прижался лбом к её макушке, выдыхая тихо, чтобы не разбудить, но долго, ровно также как вдыхая всю её суть, спрятавшуюся в шее, у линии роста волос. Когда тот, прикрыв глаза от растворяющегося в груди теплого удовольствия, касается губами её пульсирующего виска. Не целует, просто вжимается. Просто приклоняется.