2.4

      Пальцы неритмично стучали по экрану телефона, отстукивая какой-то свой — незнакомый и неконтролируемый Ариной ритм, что саморазрушающе бил по барабанным перепонкам и вискам. В голове стоял гул, соизмеримый только с потоком русской речи в аэропорту. Он туманил сознание, ослеплял, изображая цветные пятна, подобные северному сиянию, глушил, выключал, заставляя спортсменку отчаянно положить голову на холодную бетонную колону и нетерпеливо, хоть и не питая больших надежд, ждать сообщение.       Минуты тянулись катастрофически долго, словно Кравчук необходимо было пропитаться всеобщем безразличием и забыть про ожидаемый ответ Ильи. Так оно и происходило: маленький чемодан на пять дней отъехал, кофры с костюмами сползли, волосы из-под резинки вывалились, но гаджет всё-таки издал долгожданную вибрацию. Арина дернулась, словно очнулась, поднимая экран.       Илья скинул какое-то видео в тик токе, поддержав огонек.       Фигуристка цокнула, закатила глаза, откуда-то из недр вырвался рык усталости, но пальцы механически, по мышечной памяти разблокировали телефон, открыли чат с Ильей, где все еще красовалось ее прочитанное, но оставленное без ответа, сообщение, и устремилась глазами вверх экрана, где под многозначительным именем контакта «Илья» менялся статус на «в сети».

Илья

      Так же отработано написала спортсменка, внимательно отслеживая, не вышел ли «любимый» друг из телеграмма, в который младшая его затащила своим отказом от других соц.сетей, в тикток, чтобы накидать очередную порцию расстрела, разрыва, поджига, утопления и прочих пыток лабубы. Через секунду, опередив заторможенное мышление Кравчук, забывшей, как печатается вопрос, который она спрашивала за последние три часа раз шесть, все время получая игнорирование, пришло уведомление об очередном скинутом видео в другом приложении: «destruction of labuba»

Ты идиот?

Хахахахахах, че ты не чекаешь? Риша, хахахах, я в восторге

Я поняла

      Бесит. До желания поставить телефон в авиарежим заранее и не открывать его до приезда и «ласкового» отправления всех его репостов в одно место. Обычно это помогало, сейчас, когда у первого препарата снижаются дозы, желания разгорались до фанатичных. Зачем мелочиться? Лучше сразу отобрать телефон. Я видел про тренировки Спрашивал у родителей, они сами не знают Я не игнорю, в отличии от некоторых Зайди, в тт У меня такой завоз       Полетели сообщения, и Кравчук, раздраженно прикрывшую глаза, вдруг осенило. Идея снизошла на её голову, как что-то великое и недоступное окружающим, однако осуществить ее Арина поспешила нетерпеливо, даже если Илья, продолжающий разрывать её телефон гневными «АРИНА! РИША! АРИИИИШААА» и тиктоками, не догадывается куда подскочила недавно уставшая и ненавидящая все и всех фигуристка. Но это было слишком гениально.       Спустя почти суточный перелет, в доме Малининых-Скорняковых, куда Илья ее привез, как само собой разумеющиеся, разбирая огромный пакет с шоколадом, мармеладом, пряниками и прочими Шереметьевскими сувенирами duty frее и демонстрацией новых костюмов, за которыми, собственно, и была отправлена Арина, даже успевшая дать смазанное интервью Лине для Окко, спортсменка гордо, с приподнятым подбородком и неясным пока Илье, уже жующим тот самый мармелад, триумфом, протянула пакет. Через несколько минут безостановочных вопросов «что там?», вызванных слишком уж конкретным опасением из-за пугающей улыбки младшей, комната взорвется смехом Татьяны Валерьевны, усмешками Романа Александровича и почти криком Лизы.       Илья застыл с коробкой «любимой» игрушки в руках, медленно поднимая глаза на Арину.       Будь в Кравчук хоть доля человеческих эмоций, она бы не сдержалась и валялась где-то рядом с Лизой, у которой, кажется, начинался припадок, и единственное, что она могла выдавить из себя сквозь истерические всхлипы смеха младшей сестры было «Илья… с-сделай… сделай распаковку». Но пока она делала личные рекорды, и, поджав губы вниз в попытке улыбки, смотрела за тем, как менялось выражение друга.       Оно было жутко кривым, какое-то время Кравчук даже думала, что Малинин наброситься на неё, однако, все это ощущение растворилось с его взглядом. Теплым, принимающим и немного, где-то слишком на поверхности, не пуская свои корни а сердцу, ненавидящем.       Он и признался в этом, когда каким-то, необъяснимым себе образом, без драк и убийств, сел на стул перед телефоном Кравчук и с торжественным, намученным видом произнес: «Hi guys, today we're unboxing the long-awaited Labuba.» «Долгожданной» выделит особенно сладко, переводя взгляд с чудо-коробки на подругу, задыхающуюся слишком громко для рился в инсте, чтобы никто не узнал её голос. Лизу настигнет подобная участь чуть позже, когда это видео разлетится по всему фандому.       — Я тебя ненавижу, Арин. — сквозь бурчание английских ругательств выпаливает Илья, когда подруга с гордостью демонстрировала ему число лайков и просмотров. — Клянусь, дура.       Но младшая, только «виновато» опускала губы, прятала телефон в карман и клала руку, — нет, скорее подбивала, — плечо старшего, смотря вверх с непереносимой преданностью. Илья долго обижаться не мог. Слишком ценил эти глаза. Слишком любил.       Межсезонье завершалось подобно дню — заходящим солнцем, забирающим весь теплый, предсказуемый и яркий свет. Впереди ночь — непредсказуемая, холодная, страшная, но кажущаяся чем-то нормальным и необходимым как будильник по утрам, тренировки, таблетки. Все это вросло в разрушенное ДНК, восстанавливая недостающие, потерянные в результате изнеможения и ужаса клетки. Это не было чем-то родным, это было инородным, но это было, а все, что сейчас есть у Арины это притворная стабильность, стремящаяся к разрушение с каждым приближающимся к Ломбардии днем, и Илья. Он был фундаментом. Его присутствие где-то в районе вытянутой руки или одного катка было постоянным и предсказуемым. Было исцеляющим и нужным до состояния хоть какого-то натянутого спокойствия. И он не стремился исчезать. Напротив.       Малинин был. — но сказав так, Кравчук неблагодарно сотрет все, что Илья делал, словно татуировку. Следы все равно останутся, они неизбежны, как грызущее чувство вины, которое ни за что не позволит так обесценить причину своей жизни.       Малинин был рядом. Всегда. Даже если ночью Кравчук перебирается к себе и, не соображая, валиться на подушку — ночью её подглаживает и греет подаренная им на недавний день рождение толстовка его мерча. Теплая, мягкая изнутри, с перечнем её прыжкого контента на предстоящий сезон и максимальными GOE справа, но главное, пролежавшая в его вещах около месяца и успевающая пропитаться запахом льда, утреней каши и самим Ильей. Арина ею очень дорожила.       Илья был рядом на каждой неудачной тренировке, не отворачиваясь когда она прыгает или падает, а наоборот всматриваясь, сжимаясь и приседая, словно синхронизировавшись с её телом. Он не подходил сразу после — знал — она сейчас пойдёт переделывать, не обращая внимание ни на что вокруг, сжимая кулаки и зубы. Если упадет — вскачет второй раз. На третий — ударит рукой по льду. На четвертый может раскрыться, пиная лед и рыча. Но на десятый обязательно сделает, и тогда Илья будет первым, кто зааплодирует на весь лёд или фанатично крикнет, заставляя суровые глаза перемениться на улыбающиеся, задорные и загоревшиеся. Если же нет, и на десятый раз она вновь упадет, скорее, больнее, чем до этого, то Илья встанет рядом. Будет стоять, смотреть, как она встаёт, а, убедившись, что жива и не хромает, демонстрационно зайдет и сделает прыжок, который ей не поддавался, даже если весь день не прыгал и скользил. Просто, без разминки, с самодовольной улыбкой, от которой Кравчук бесится и заходит заново. Делает.       Илья был рядом, когда она с откровенно безумным видом говорила о четверном акселе, прося его вставить, в аргументы преподнося совершенно неоднозначные, глупые выводы, что «она же делала в прошлом году пару раз, ну пробовала», совершенно тупо выглядя, ведь сама знала — она другая, тело другое. И ему, пожалуй, первому бы возмутиться, откинуть весь этот бред быстрее, чем она убьется. Он бы так и сделал, если бы не был рядом и, глубоко набрав воздух в легкие от страха, словно вот-вот оборвется вниз сам, не подожмет губы и не возьмет удочку, раньше, чем тренеры дадут окончательное одобрение и откинут «ну… может быть можно… надо подумать… это тяжело», кивнув ей уверенно, как будто не кричит внутри от ужаса и волнения за неё: «Делай. Сейчас соберем.»       Илья был рядом, негласно ведя или довозя подругу до своего дома, куда проще было переехать — настолько часто фигуристка там оказывалась, иногда оставаясь на ночь. Малинин плюхался, буквально, прыгал на кровать, что уже со скрипом выдерживала нагрузку, рукой похлопывая место рядом, куда уже скромнее ляжет Арины и, следуя примеру друга, застрянет в тиктоке до первого репоста Ильи с ней или «Малинчуками». Спортсмен рядом, часто заглядывавший с соседний экран, почти мимолетно потянется к кнопке лайка и репоста ещё и с её официального аккаунта, протягивая у уха почти по-детски: «ну это только в репост, ну лайкни»       Малинин был рядом, вытаскивая Лизу из её комнаты, пока Кравчук непонятливо хлопала глазами, сидя у стены на его кровати. Заставлял извиняться, что младшая девочка делала эта крайне недовольно, дуясь на все вокруг.       Илья был рядом. Он разгонял все сомнения, страхи, вопросы, оставляя, наверное, только два, которые Кравчук никак не может задать — «за что?» и «почему?»       Неудивительно, что и на Ломбардию — первый старт после скандала, первый старт в этом, олимпийском сезоне, первый старт от новых тренеров и сборной, первый старт в начале нечеловечной борьбы за золото, борьбы за Олимпиаду, как бы страшно это осознавать на было, они едут вместе. Вчетвером. Илья, Арина, Сара, Роман Александрович.

***

      Капюшон объемной толстовки прятал укороченные на сантиметров пять русые волосы в плотной, шоколадной ткани, в рукавах налезающей на запястья, крепко сжимающие в одной руке ручку маленького, а в другой большого чемоданов. Измученные перелетом и подготовкой, чуть красные глаза с желтыми овалами под ними безразлично скользили по кафелю, время от времени поднимаясь на светлые, отросшие пряди друга, стоявшего чуть поодаль и пытавшегося быстрее получит аккредитации. Не смотря на 8 часов дороги, проведенной в отключке сознания и внимания, Арина хотела спать, по крайней мере, закрыть глаза точно — таблетки диктовали отвращение ко всему происходящему здесь итальянскому гаму и любопытным взглядам на неё, как на подопытного зверька.       Саре рядом происходящее тоже не доставляло никакого удовольствия, но она нашла свое утешение в листании ленты инстаграмма, почти вдоль и поперек заполненной формулой и иногда пропускающей несколько постов разных фигуристов, которые Эверхардт лайкала, не задерживаясь на содержании. Хорошая идея, только Кравчук о местонахождении своего телефона не знала. Может забыла где-то, оставила в самолете, отдала кому-то в аэропорту, Илья в сумку забрал, но ясно было только, что не у неё он, иначе бы спортсменка заметила пришедшее почти во все паблики сообщение: «Спортсмены Вашингтонской команды прибыли в Бергамо. Арина Кравчук с ними». А сверху прикрепленное сообщение из сторис Ари Закаряна, о котором явно не подозревал ни Илья, чуть наклонившийся чтобы что-то сказать подруге, ни Арина, равнодушно слушавшая и сейчас даже не вспомнившая что тогда говорил ей Малинин, — вроде про то, что на билетах уже изображен Миланский собор в снегу и эмблемой Олимпиады, — ни Сара, все также зависшая в телефоне, ни Роман, наблюдающий за детьми весьма спокойно. Постарался, молодец.       Но если этого не видела Арина и её окружение, занятое делами, то это не значит, что этого не видели остальные, например, российская сборная, уже акредитированная и размещенная в небольшую гостиницу.       К приезду небольшой команды в достаточно приятное, не старое, чистое здание у входа, у входа уже по струночке сидел штаб Тутберидзе, состоящий из Дудакова и Глейхенгауза и двух девочек: Сони и Алисы, довольно переглядывающихся, стреляя глазками и милыми улыбками.       Экс-россиянка бы не заметила их присутствия и удовольствия, если бы не очередной комментарий Закаряна, как необходимо именно сейчас подойти поздороваться, сфотографироваться, чтобы нагнать внимание и обсуждение. Кравчук в тот момент думала, что упадет незамедлительно, стоило ей медленно развернуть голову и встретится с улыбкой Акатьевой, отправленной то ли ей, толи такой же счастливой Алисе, толи Ари, радостно махавшему в ответ, пока Роман Александрович не рыкнул: «не сейчас».       Поздно. Аринино и без того обезображенное усталостью и лекарствами лицо смертельно побелело, затем посерело и окаменело, перестав функционировать, как и весь организм, забывший как дышать. Крупные глаза округлились ещё больше, и так не крупные губы окончательно стерлись с лица, изменив цвет, а руки задрожали. Это ужас. Это тихая истерика, спасение от которой тело искало уже без разума, отключившегося в ту же секунду, что она повернула голову обратно и впилась взглядом в взволнованное и испугавшееся лицо друга напротив.       Малинин тоже был в кошмаре, но дорога к нему была другая. Он не боялся ни прошлого штаба подруги, ни Сони, ни незнакомой ему вообще Алисы — у него сердце в пятки упало от вида Кравчук перед ним, от того, как вся она исказилась, задрожала и замерла. Илья позабыл вообще все, что мог в этот момент: ответить папе, убить агента. Возможно, грубо, сконцентрировав весь кошмар, охвативший его, Малинин схватил подругу за плечи и, качнув её со всей силы на себя, так, что девочка почти рухнула, сжал её ребра. Арина выдохнула.       С воздухом из легких вышел животный страх, разместившийся в груди бетонным, царапающим камнем. Признаться, он занимал слишком много места, с исчезновением оставляя чувство пустоты, такое, что почва под ногами не ощущается, а в глазах темнеет на пару секунд, голова на предплечье друга опускается, пока химический стержень не возвращается и Илья решительно не кивает, смотря в пустые, но глубокие зеленые глаза.       Она на месте. Рядом. Илья сам выдыхает, опуская руки по чужим.       Это было тяжелее, чем Арина могла представить своим атрофированным мозгом, как-то собиравшимся в кучу только в присутствии одного человека. Ломбардия Трофи в этом году собрала слишком много сильных конкурентноспособных фигуристов, как в женском одиночном, так и в мужском. Кравчук, оказывается, смотрела заявки очень давно, вернее ей позволили их смотреть очень давно, последующее время осведомляя лишь частыми фразами самовнушения «будь внимательна, работай серьезно». В этом была своя причина, знала бы Арина, что поедет Алиса, собиравшая чуть ли не все пять ультра-си в одной программе ещё в прошлом сезоне, а в этом, наверное, и все шесть с пятью четверными, то железно бы накатывала программу с полным контентом, что безусловно бы убило её сейчас на амитриптилине и не впустило бы дальше. Но золотая медаль, ведь, сука, была жизненно необходима.       Выходя на тренировки шляться по бортам, потерянно скользя глазами по фигурам в кофтах бывшей сборной, смотреть как Двоеглазова легко приземляет лутц, тулуп, сальхов, флип, а Соня весело и радостно выкатывает свою дорожку перед носом и несколько раз за десять минут задавать себе вопрос «а, вообще, что она тут делает?», спортсменка убеждалась в собственной никчемности. Да, она сделала каждый из четырех квадов по одному-два раза на первой тренировке, затем полетала со всего на следующей, падая в руки Скорнякова на выходе без способности сформулировать даже извинения, но ведь на старте Арина даже не встанет — упадет на начальной позе, чувствуя как не хватает ей дозы лекарства, которые стали заменять на менее тяжелые.       Это был позор. Позор перед всеми, кем было можно: перед тренерами, перед прошлыми тренерами, перед прошлыми одногруппниками, перед родителями, наверняка, уже прочитавших в какой «великолепной» форме находится их сбежавшая дочь, перед Федерацией, принявшей и помогающей с гражданством, рассчитывая на выезд Кравчук на Олимпиаду, перед Ильей, в конце концов. Перед ним, как перед собой — непростительно, уничижительно и отвратительно. Как он ещё приходит за ней, вытаскивая в свой общий номер спать.       Он её, наверное, тихо и молча ненавидел, за то, что терпел и терпит, жертвуя своим свободным, а иногда и нет, временем и прогулками с друзьями, в том числе и Владом из бывшей сборной чудо-подружки, для нее. Мокрой и холодной после падений, дрожащей и тяжело дышавшей после встречи и совместно-проведенного времени с россиянками, резкой и грубой после тренировок и неблагодарно неспособной докрутить тулуп или выехать триксель для короткой. Это унижение, Илья, — хочется плакать и кричать, отворачиваюсь от него, а ещё лучше уходя в свой пустой номер, — Сара гулять пошла. Только слез нет. Никаких. Закончились. Осталась ядовитость каждого слова и взгляда, поражающего в самую душу своим холодом. Бежать бы, Илье. Спасаться.       Он оставался, — псих.       Илья слушал обвинения всего и всех, когда руки у нее дрожали от чего-то, что у нормальных людей стоит назвать яростью, а у неё нет, как любых других эмоций. Кивал, соглашался, заключая в конце концов: «да все они дебилы, Ариш», от чего младшая терялась и несколько секунд сидела, смотря в одну точку — на него, а тот кусал губы изнутри, толи от тяжести её глаз на себе, от которых оторваться нельзя было, даже если высыхали собственные, то ли от желания сказать ещё что-то, толи от желания подойти и коснуться её таких же обкусанных, но с внешней стороны губ своими.       Илья ложился рядом, плечом к плечу, смотря в тот же потолок, что она, желательно, в ту же точку, ибо она уже казалась священной, раз привлекла внимание девочки рядом. Пытался слушать как она дышит — никогда не получалось, а может и получалось иногда, когда она особенно уставала после офп, но взять ее в запястье между большим и остальными пальцами, первый кладя на маленькую, синею венку, чуть надавливая и слушая как бьется её жизнь, было необходимо. Да и Кравчук почти всегда было все равно, она засыпала. Крепко засыпала, не чувствуя и не слышала, как эта же венка уже билась у губ друга.       Илья терпел все её нытье о том, как ничего не получается, как страшно и необходимо все делать. Не просто терпел, сам вытаскивал объятиями в коридоре или в номере, уже перед сном, осторожно, словно боясь сбить, водя рукой по спине, забираясь под капюшон и роясь второй в волосах, всегда распускаемых им же после тренировок, — просто чтобы голова не болела и отдыхала, не потому-что обожал и цвет, и текстуру, и запах, ударяющий по нему битами и оглушающий ещё когда Аринина голова на предплечье ляжет, подставляя шею, всегда спрятанную в какие-то кофты, из-за которых её запах был ещё и теплым. Дышал крупно и тепло, молчал, но только её слова достигали пика «эмоций» и она отчаянно заключала: «Илья, я такая ничтожная», отстраняясь и поворачивая голову от него, Илья не сдерживался и отвечал так, как было правильно:       — Замолчи, дура.       В последний раз, в ночь перед короткой она даже схватилась за рукав его толстовки, заглядывая в глаза и, видимо, найдя там то, что ей было необходимо, успокаивалась и уходила умываться. Возвращалась всегда с красными глазами, говорила, что вода попала, Малинин соглашался, прекрасно понимая, что за вода и как она попала, но никогда не пытал. Арина знает, что Илья понимает, и была ему благодарна.       За ночь её состояние менялось всегда кардинально, словно аккумулятор подзарядили. Сара так по-дружески и шутила, советуя спать им вместе каждый час, чтобы с Ариной можно было хотя бы по-человечески разговаривать. Илья никогда против не был. Кравчук корчилась.       На короткие программы выйти получилось, только через успокоительные, добавленные к утреннем амитриптилину, миртазапину и дружескую поддержку, читаемую в каждом жесте, взгляде и словах старшего, крепко сжимающего чужие плечи, что из-за коньков стали выше, сильнее, мужественнее. Да, определенно.       Малинин никогда в жизни не видел таких сильных, как она — способных пережить тот кошмар и ужас, что убивает, душит, толкает к окнам, веревкам, таблеткам, лезвиям. Способных сесть, затем перебраться на корточки, медленно, но решительно встать после пуль, выбивших душу. Способных говорить, когда их душат; видеть, когда ослепляют; слышать, когда оглушают; учиться чувствовать, когда эмоции стирают вместе с будущим. Способных злиться и желать всем отомстить. Илья никогда не видел таких сильных, как она.       Илья никогда не видел таких смелых. Кравчук смотрела прямо — в никуда, но одновременно, кажется, в душу, от чего хотелось упасть вместо неё, как можно ниже. Арина не смотрела ни на кого и одновременно ее взгляд, — до жути честный и громкий, — на себе ощущал каждый. Даже Илья, стоявших глубже тренерской зоны, прижимаясь к стене всем телом и нервозно щелкая пальцами, видел эти глаза. Светло-зеленые, мутные, часто скрытые большим зрачком или веками, но самые красивые, самые глубокие, самые любимые. Илья видел, как она смотрит на него.       Каскад. 3А+2Т. Малинин приседает, чувствуя, как темнеет в глазах, только и может тараторить себе под нос, словно колдуя «do it, do it, do it». Ариша права, — псих. Но ведь, приземляет, чуть поборовшись с лезвием на перекрученном тулупе, который в перспективе должен трансформироваться в тройной. Молодец. Бесконечно молодец.       Илье бы уже врача, пульс померить, вколоть что-то, но он стоит, как вкопанные, не отрываясь, пока Кравчук не выпрыгивает в тройной лутц, приземляя его хорошо и уверенно. Илья вскрикнет, но тут же поднесет руку к лицу — последний прыжок.       Тройной флип. Делает, тут же заходя во вращение, а Илья скачет, хотя знает — впереди ещё самое тяжелое: дорожку, вращения на 4 уровень поднять, правду донести, ее показать. Хотя что тут, для Ильи она уже все сказала, уже плюнула в морду своим возвращением и участием, своим катанием и программой, заканчивающейся трагично — падением на колени в бок, протягивая руку с немой просьбой «помогите». И Малинин подпрыгивает на месте, ударяя кулаком по стене. Он бы помог. Он бы сделал все. Он бы сделал больше, чем все.       Блестящее, серо-синее платье с огромным количеством градиентов, похожим на горные ручьи, водопады и аэрозоль, стоявшую над пенистыми потоками Твин Пикса, особенно сильно блестело под профессиональными лампами журналистов, как только фигуристка ушла в смешанную зону, отдав Илье и кофту, и салфетницу, и бутылку воды, — повесив на него все, пока тот добровольно, не говоря и слова, позволял делать из себя вешалку, но не отрывался от младшей.       Сам костюм был не самым сложным или особенным из всех, что у Кравчук были. Не замудренная форма рукавов, вновь отсутствующих, неглубокого выреза, доходящего строго на шесть сантиметров от ключицы, диагональная юбка — более короткая на одном бедре и длинная на втором, и перчатки — темно-синие у ладони и светло-серые к локтю. На шее голубой, переливающийся аксессуар, обсуждение которого шло дольше, чем всего остального. Нельзя было перебарщивать, хотелось показать простоту и повседневность, поэтому ткань была максимально однослойной, без сеток, кроме перчаток. Однако, стразы и изменения цвета говорили об искаженной обыденности этого маленького города. Журналистам понравилось, Илье тоже, но не спускал с неё взгляда на интервью не из-за наряда.       Арина очень устала, — как напишут в пабликах после всех её тяжело сформулированных слов об эмоциях после проката, после скандала, после перехода. Но ведь, правда. На сегодняшний день она уже выжала из себя все силы, чтобы выйти и откатать короткую, занимая промежуточное третье место после Сони и Алисы. И сама она, и стоящий чуть поодаль так, чтобы увлеченные пыткой Кравчук журналисты не заметили крупную из-за одежды и набранных в руки вещей фигуру, Малинин прекрасно понимал, что ей сейчас нужно — дойти до гостиницы и рухнуть спать, позволяя всем пробуждающимся минимальным чувствам, оглушаемых сейчас успокоительными, вылиться в сон, впервые после кошмаров.       Это должно быть страшно, но Арина почему-то рассчитывает, что плохого не будет. Возможно, просто присутствие друга и его кивание каждому её выдавленному слову, как чему-то великому, внушало доверие и спокойствие. Даже собрало целое конкретное предложение, которое фигуристка продемонстрировала с особой техникой — уверенной, четкой и без «а…э…м»:       — Я очень благодарна близким людям, за то, что могу сейчас стоять здесь.       И как бы горько это не звучало, Илья тоже был безумно благодарен, тараторя «спасибо» сразу, как она выходит в коридор, натягивая кофту и подавая уже открытую воду — от таблеток сушило очень, он знал. Младшая не сразу сообразит за что. Только дергая шнурки конька в раздевалке, коснется мысли, что «спасибо» было вообще за всё сегодня: за слова, за чистую короткую.                    Нужна была произвольная. Нужно было золото.       — Самодовольно выехал, словно Король Мира. Даже костюм не поменял, действительно, зачем? Ему и так все и всё простят, компоненты бревну скачущему поставят. Только и может дрыгаться, скакать и делать из себя не пойми что. Никакого уважения к конкурентам. — фигуристка остановилась, пролистывая комментарии на чужом телефоне чуть ниже. — «Американское чудо» снова выпендривается. Сидел бы дома и не высовывался, достал уже. — губы у девочки чуть поджимались время от времени, а под конец Малинин ясно видео, как напряглись скулы — она сжимала зубы, листая дальше, но уже молча.       — Продолжай. Что там? — шмыгая носом, спокойно, скорее даже слишком спокойно, по сравнению с содержимым текстом и копившейся злостью подруги, отозвался Илья напротив.       Кравчук оторвалась от экрана, окидывая фигуриста строгим, решительным, ледяным взглядом, от которого у многих бы пошли мурашки по спине и они отказались от своей просьбы, но не Илья. Он привык. Он видел, как он создается из пепела прошлой дерзости, остатков, погруженных на дно подсознания, смелости и заткнувшегося, измятого жестокими ударами характера. Этот взгляд был её, в отличие от большинства вещей и качеств, окружающих её облик.       — Я не буду это читать. — чуть ли не рыча, но с хрипом, свойственным человеку, только глубокого разозленного и по каким-то причинам не способного эту злобу проявить.       Арина, правда, злилась. Насколько ей это было возможно, конечно, но масштабно — на всех: на идиотов-комментаторов, позволивших себе даже подумать такое про Малинина и осмелившихся поделиться своим ничтожным мнением, на инстаграм, что вообще можно писать отзывы под постами и ставить оценивающие эмодзи, на Илью, в конце концов, что читает и слушает это, что прислушивается, принимает на свой счет. Если бы это был ее телефон, она бы его уже выкинула с третьего этажа гостиницы на кафель, а имела бы в арсенале своих действий ещё и что-то смелое, успокаивающее и нежное, то взяла бы друга за руки, заставляя повторять, что он лучший и выше всего этого, смотря ей в глаза.       Но нет, в реалиях она продолжит пронизывать Малинина пытающим взглядом, соперничая с его уверенностью и желанием.       — Прочитай. — и в этой борьбе никто не хотел сдаваться. Кравчук пришлось.       — Пусть… — глотает тяжело, сжимая челюсти до боли и ясного выступания скул. — умрет и отдаст все незаслуженные медали Юме. Стыд и позор. Ну-ну, сейчас погодите старт-два и развалиться допинговый «герой». Хуйня Малининская. — под конец голос у девочки дрожал уже от чего-то не человеческого.       Произнести слово в наэлектризованном помещении, где все тепло и мягкость обратилось в холод и жесткость, было подобно убийству. Кого — ещё непонятно. Понятно, что ни Кравчук, сжавшая чужой гаджет в руках, нервозно ковыряющая его чехол и опустившая вниз глаза, ни сам Илья, сомкнувший пальцы в замок, терпеливо водивший губами круги, погружаясь в смысл слов, и идентично опустивший взгляд в паркет, не стремились разряжать воздух. Напротив, задохнулись вместе, вдвоем. Пока более привыкшая к отсутствию кислорода фигуристка не откинула телефон на кровать.       — Ты же не думаешь, что это правда? — все также строго разрезала тишину спортсменка. Однако в голосе больше не было непоколебимости, в глазах больше не было льда — были трещины, которые Арина очень хотела скрыть, но не смогла под взглядом друга.       Больным. Задетым и пропустившим удар где-то глубоко внутри себя, снаружи содрогаясь только один раз, перед тем как поднять на подругу свое «идеальное», отполированное для нее зеркало души, в котором нет страха, нет неуверенности, нет боли. Есть только сила, решительность, самообладание и она, видевшая гораздо больше, чем в ком либо другом, когда-либо.       — Отчасти. — только и мог выпустить Малинин, как стрелу, пронзающую лоб Кравчук, улыбаясь всего на секунду, дерганно, лживо.       Она ненавидит. Всё. Всех.       — Не смей.       Аринин язык никогда не был мягким, нежным и красивым. Он вырезался на льду под гнетом пытливых, требующих полноценной отдачи боли, жестоким испытаниям спорта и среди бетонных стен собственной комнаты дома, принимая форму, часто весьма безобразную, резкую и жесткую, но сейчас ей так хотелось сказать все то, что подобно мантре диктовал ей Илья смотря в глаза или в висок, пока она висела на нем, что-то, что Илья заслуживает больше нее в несколько раз. Хочет сказать мягко, красиво, только ком в горле и губы крепче сжимаются, не выпуская нервозно бегающий во рту язык.       Кравчук никогда не была нежной. Её руки настроены были лишь на три функции, и то, с которыми справляться из-за лекарств стало в разы тяжелее: собраться в группировку, вытереть слезы и с недавних времен — повиснуть на Малинине. Ни одна не подходила под то, что хотела сделать спортсменка, если она могла хотеть и если это не желание Ильи. Хотя, какая разница? Арина давно себя личностью не чувствует, но оно и хорошо, ибо бы сейчас в пустой голове не было даже такого желания — погладить по голове, по плечам, обнять.       Словно щенка. Но Малинин же не собака, как бы преданно и честно не смотрел на неё своими светлыми, ясными глазами, в зрачках которых кроме ее отражения было столько честного.       Он не заслужил всего этого.       — Не смей, слышишь? — неожиданно для самой фигуристки вырвалось сухо и зубы заскрипели.       Она вскочила с места — Илья не пошевелился, только проводил её взгляд вверх, так и не оторвавшись. Уйдет? Нет? Нет, не уйдет. А если да? Ну нет, пожалуйста. Только бы не уходила. Хотя, какая разница? — спортсмен за ней побежит.       Но младшая разрешала его тягучие, вязкие и до дрожи неприятные мысли уверенной хваткой на плечах. Тонкие, жесткие, сильные, подобные когтям пальцы впились в оба его плеча, чуть встряхивая и заставляя вновь встретится с ядовитым зеленым цветом. Внимательным, опасным, не пустым. Аринины губы подрагивали часто — Илья видел, невольно опускался на них сам, каждый раз с отчаянием и страхом поднимаясь на чуть прикрытые крупные зрачки, ведь знал — секунды две, три, одна и не сдержится — качнется вперёд, уже хватая за плечи её.       — Илья, ты самый лучший спортсмен в Мире. Ты самый лучший человек, которого я знаю. Они тебя не стоят. — Почти прорычала младшая, ещё крепче сжимая плечи.       Илья стал сожалеть, что надел толстовку. Её пальцы не себе хотелось чувствовать ещё ближе. От них шла яростная волна судорог по всему телу и рот открылся непроизвольно, и выражение лица как-то расслабилось — приняло естественную форму в помещении рядом с ней — восторг, восхищение, счастье.       Определенно, ему уже все равно на все эти комментарии, все эти пожелания. Они правда не стоят. Не стоят её внимания, лучше пусть она всегда его так держит, чувствуя как «ватится» самый сильный, самый контролирующий себя человек. И если Илью это вводило в состояние глубокой эйфории, то Кравчук, правда, напряглась и взволновалась больше, откидывая из-под очков друга отросшую прядь.       Малинин готов был потерять сознание. По крайней мере, давление у него точно скакало не по-человечески. Он то бледнел, то краснел, не отзываясь на волнующийся взгляд подруги, также опасающийся что-либо сказать. Для неё Илья был в крайне тяжелом состоянии, к которому она была не готова.       — Ты заслуживаешь только самого лучшего. Ты… — пыталась уверенно диктовать младшая, пока Илья её не прервал, чуть поддаваясь вперёд.       — Я заслуживаю тебя?       Крупных вдох. Мелкий выдох. Матрас кровати заскрипел. Пальцы ослабли, роняя руки.       Малинин привстал на немного, вырастая на согнутых коленях лишь настолько, чтобы быть почти на ее уровне — не выше. И обнял. Сжал, не давая чужим рукам соскользнуть до конца вниз, а лицу отвернуться. До хруста ребер сжал, оставляя Кравчук только право думать, крутить в голове его вопрос и заполняться чем-то сосущим, неправильным для неё, незаслуженным.       — Спасибо. — вновь шмыгает тот. Видимо, насморк.       «Надо найти капли.» — плохая попытка отвлечься от того, что только что выронил, как последняя тупица.       — Пойдем за чаем? — а это уже лучше.       Произвольную программу у девушек Илья осознанно, взвесив все «за» и «против», не хотел смотреть. Слишком страшно, в чем он смело признался подруге утром, спрашивая о наличии лишнего грамма Валокардина. Та, уже сидевшая в прострации несколько минут после принятия лекарств, которые организму нужно было впустить в себя, смотря в одну точку на стене, разрешала брать хоть все антидепрессанты, какие ему понравятся, на выбор: розовенькие или беленькие.       Вот Сару, конечно, можно было чисто ради прикола, чтоб поржать посмотреть. Слишком уж самодовольно она выступала за сегодняшний триксель, Илья даже подавился омлетом. А что дальше?       Соня? Нет уж, потом не отвяжется ещё, если увидит. Пристанет уже с шнуровкой второго конька, с первым разобралась за два с половиной дня бегания и кружения вокруг старшего. Слишком много рисков, чревато.       Алиса? Илья не видел её до этого старта. Посмотрел короткую после в записи, когда его заставила это сделать Арина, усердно твердящая о том, что Двоеглазова теперь королева четверных, Надежда российской сборной, — не впечатлило. Только больше стал сожалеть, что не забрал у подруги телефон и на ночь. Пора бы поставить там новый пароль.       Арину смотреть Малинин не мог. Был уверен, что не может, да и на самом деле не мог — все в нем обрывалось хуже, чем на свободном падении и летело в пропасть. Он умирал, пока младшая не завершала прокат и начал понимать маму. Правда, пока не вычислил в чем секрет её существования вне видимости проката сына, потому что куда бы он на разминке и выставлении оценок не выходил, в итоге возвращался ко льду и застывал.       Так он — не живой, не мертвый, что было бы сейчас выгоднее, стоял в углу у выхода, постепенно съезжая по стене. Только с последним из четырех приземленных четверных вздрогнул, на последнем каскаде, подпрыгнул и пока спортсменка переступала борт, сразу оказываясь одетой и обнятой тренером, Илья очнулся и поспешил за ними, толкая людей за ограждением.       262,89       Арина сидела на притащенном из кладовки мягком стуле, сложа руки на ногах, отклонившись на спинку стула и задрав глаза к КиКу, где свои оценки узнавала лидер после короткой, явно не понимая, что происходит. Каток — да, соревнования, судя по фоновой музыке и шуму с небольших трибун — да, она откатала чисто, если расчитывать на сухие, прикрытые черной курткой друга ноги — да, она победила, если слух и зрение не изменяет ей и Двоеглазова с падением и недокрутами получает 256,40 -… да.       Кравчук понимает это не сразу. Осознание приходит волнообразно: сначала аплодисменты зрителей, затем недовольное лицо тренеров прошлого штаба, спускающихся с платформы, как на эшафот, следом Алисино, а затем торжественная музыка, объявляющая о подготовке к награждению.       Да, выиграла. Но встаёт медленно, оглядываясь по сторонам так, словно первый раз вступила на лёд. Она рада?       Ну, если Илья рядом громко хлопает, улыбается, чуть ли не прыгает, обнимая подругу и целуя её в щеку горячо, сильно, долго, словно пытаясь в душу направить ей все чувства и все счастье, то, наверное… да? Малинин чуть отодвигает, смотря за тем, как на лице еле заметно сверкнул азарт, заявляя громко, что слышал и рядом хлопающий отец, готовый сам их обоих расцеловать: «Ты выиграла. Ты первая.»       Сенсационно? Наверное. Мало кто ставил на новоиспеченную американку в этом сезоне.       Нечестно? Да, по мнению всех комментаторов, вплоть до главных лиц фигурного катания, чьи высказывания разрывали телефон у Малинина в сумке.       Издевается ли Кравчук? Возможно. Она не скажет.       Просто через несколько недель выиграет Denis Ten’s Memorial с тремя заявленными четверными, поехав с Татьяной Валерьевной и вновь обогнав расстроенную со всей федерацией россиянку — Соню Муравьеву.