2.12

      Малая струя воды осторожно, боясь лишний раз перестроиться и разрушить сотворенную симфонию, журчала у выпуска и глухим эхом аккомпанировала в извилистом сифоне. Гармоничная мелодия не прекращалась уже минут двадцать, иногда играя соло, а иногда пытаясь заглушить шуршание вещей, стукание стенок чемодана и краткие, тихие диалоги между её невнимательной, скупой публикой.       Арина забыла выключить холодный, и острый пробуждающий поток, оставил свои поцелуи на заспанном лице рядом с, напротив, теплыми, мягкими Ильиниными, когда, смочив ладони водой, что щипала тонкую, прозрачную кожу, натянутую на косточки, сухожилия и хрящи суставов, засунула в них свое лицо. Ожог смиловался и оставил чуть впалые щеки почти нетронутым. Подобие румянца выступило желтым цветом, на котором красно-синие разводы под глазами казались ярче. Кравчук, ненароком поднимая голову к зеркалу в поисках резинки для пучка, искривила потрескавшиеся губы.       В последние дни сон становился все хуже: то кошмар, всего навсего являющийся ярким воспоминанием, то Малинин наваливался, прижимал к себе слишком близко, и было душно, то его вовсе не было рядом и он в своих кошмарах, ворочаясь, укатывался слишком далеко. Располагающиеся близко под кожей сосуды, видимо, были этим недовольны больше натренированного тела, перед которым фигуристка ещё кое-как извинялась антидепрессантами, растворами травок. Точнее, они были в бешенстве — растеклись разной формой, разводами меняли оттенки и делали из Арины человека, что расстался с дозой только из-за приближающегося допинг-теста.       Однако чуть остановившись, повернув голову на несколько градусов в разные стороны, Кравчук поняла, что отсутствие синяков никак не исправит её внешность. Ничего бы уже не помогло изменить ошибки природы, кроме пластических операций и полной перекройки себя. Фигуристка отчаянно и кратко выдохнула носом и полностью повернулась к зеркалу, из которого на неё смотрело несимметричное, расплывающееся лицо. Ничем не помочь — это приговор, но не зря же спортсменку называют глупой и легкомысленной. Немного покопавшись в косметичке, чем вновь была нарушена невольно успокаивающая музыка тока воды, Арина извлекла из неё почти до конца использованный консилер и помотанный перевозками, мойками и самой Кравчук влажный спонжик.       «Ничем не помочь» — спокойно и чуть ли не с удовольствием повторяла фигуристка в голове, оставляя такие же белые, как её потерявшая за два года всякий загар кожа, точки на разноцветных фонариках под глазами. Аппликатор хлюпал о горлышко тюбика почти после каждой точки, чем привычно бесил, но все равно не мотивировал хозяйку позаботится о новом. На этот раз никто сильно не отличился. Только Арина прошипела мат и то, что опять забыла, хотя вчера была в городе.       За этим раздражением она совсем не заметила как в проходе, облокотившись о дверной косяк стоял и смотрел на неё Илья. Этот взгляд не мог остаться незаметным долго. Он растапливал ледяной воздух, втянутый в поток такой же холодной воды, стирал с кафельных плиток стены иней и, не касаясь, оставлял мурашки своей нежностью. Кравчук забыла про жуткое отражение, про заканчивающий и зливший этим, консилер у глаз, спонжик, сжимаемый второй рукой, что выпал в раковину и вновь намочился одной стороной. Но через какое-то время почувствовав, что маленькие бугорки добрались до шеи и выступили на лице жаром, никак не отобразившемся внешне, она всё-таки должна была откашляться, не открывая рта и вновь вернуться к растушевыванию телесного пигмента на своей цветной коже.       — Что это? — чуть склонив голову и шагнув вперёд, но ровно на столько, чтобы не нарушить проводимый девичей ритуал, поинтересовался Малинин.       — Консилер, — не сдвинулась с места младшая. Только чуть выпрямилась, отодвигаясь от зеркала, и закрыла тюбик, принявшись за спонж.       — И зачем он? — искренне интересовался Илья, ещё чуть склоняя голову, чтобы лучше видеть легкие движения на лице Кравчук.       — Вообще, чтобы высветлять определенные участки кожи, например лоб, вот, под глазами, но ещё он хорошо перекрывает все покраснения и синяки. — демонстрировала пальцами с коротким, но заметным телесным маникюром.       — Можно мне попробовать? — неожиданно окончательно залез в ванную комнату фигурист, привлекая все внимание.       Арина окинула его серьезным, оценивающим взглядом, хоть и стояла с нерастушеваными пятнами под одним глазом и спонжиком у второго. До сих пор все попытки превратить себя хотя бы в человека казались ей нелепыми, глупыми и постыдными. Мама каждый раз, когда замечала, что дочь краситься не могла пройти мимо без замечания, что ничего не спасет, папа — без смешка и веселого обращения к жене «смотри, ей заняться нечем, она на себе рисует», а все попытки казаться взрослее на отсталом теле были тщетны и забавны.       Но Илья смотрел по-другому. Он не смеялся, не презирал, не кричал, что ничего не поможет. Напротив, его светлые, небесные глаза, в которых отражалась смущенная младшая, твердили о настоящем интересе, вовлеченности, принятии и любви всего, что он видит.       Кравчук протянула сжатый в руке тюбик и спонжик в чужие руки, осторожно перенявшие два доверенных предмета. Она думала, он хочет нанести себе на руку, потыкать по тыльной стороне спонжем, но он аккуратно положил светлый тюбик на раковину и потянулся к её лицу.       Младшая не сопротивлялась, даже не думала, что сейчас весь планируемый на этот насыщенный день, макияж может быть испорчен. На встречу теплым, мягким и одновременно крепким рукам подняла голову, позволила положить пальцы по обеим сторонам. Одна ладонь накрыла готовую щеку в районе уха и постепенно уходя в затылок. Вторая держала спонжик и невесомыми касаниями распространяла консилер по синяку. Но самым замечательным в происходящей картине Арина описывал его лицо: высунутый от напряжения и внимательности язык, прищуренные от отсутствия очков глаза, дыхание, что должно было падать ей на нос, затихло. Малинин был увлечен и вдохновлен до глубины души.       Руки иногда дрожали, нечаянно дергано проводя по коже, в поясе склонился и совсем не думал о какой-то такой насмешке или издевке, не существовавшим для него тогда, когда дело касалось Ариши и её доверия. Позволить фанату прикоснуться святыни? Она разрешила. И не жалела ни на секунду.       — Ты очень красивая, — остановившись и столкнувшись глазами напрямую, вдохновенно растянул Илья.       В груди сердце сжалось до боли и излило кровь, словно губка, которой раньше протирали жир и остатки пищи на посуде, а сейчас держали, чтобы вымыть её саму. Щиплющими средствами проводили по нервам, отдающих сигнал ложной тревоги. Лопатки стучали друг об друга от напряжения плеч, живот с выступающими наружу рельефами пресса сводило, и от этого строя струны с оголенными нитями, проводящими сигналы в мозг, весь организм содрогался.       Красивая…       К широко раскрытым глазам непроизвольно подкатили слёзы, скапливаясь в красных нижних веках и образуя призму. Еще немного и они бы упали, стирая все художество Малинина и самой Кравчук под глазами. Но младшая вовремя заморгала, чуть дергая подбородок вверх, а Илья так же трепетно как смотрел и улыбался одними уголками губ, провел внешней стороной пальцев, костяшками с грубой из-за мозолей, но теплой и нежной от любви кожей по виску, отодвигая мелкие волосы, и до щеки.       — Ты мешаешь, — хрипло попыталась противостоять влиянию старшего Арина.       — Я люблю, это разное.       — Ты делаешь все, чтобы я опоздала, потому что не накрашенной я не ступлю за порог.       — Ну и ладно, опоздаешь. Раф поймет и не осудит, а ты мне ещё должна поцелуй за то, что я отстал тогда.       — Ты сейчас пристаешь.       — Ну чтоб и сейчас отстал нужно два поцелуя. И того три. Соглашайся, выгодное предложение.       — Это наглое предложение, а не выгодное.       — Ну пожалуйста, — сложив руки в молящем жесте, поджал губы и поднял брови Илья. Ломал Кравчук одним взглядом.       — Один и ты отстаешь. Я докрашиваюсь и ухожу.       — Хорошо, — воодушевлено закивал Илья.       Он не стал медлить, проверяя терпение и ответ фигуристки, что буквально через секунду готова была закатить глаза, фыркнуть и послать куда подальше с такими желаниями. Перед ним почти на голубой каемочке лежал такой шанс, хоть и смотрел он исподлобья, собирая руки на груди, пока Малинин не мог поверить своему счастью.       Илья окончательно прозрел. Откинув неуверенность и осторожность, он пролез рукой по щеке и подбородку, останавливаясь у основания головы, чуть ниже затылка. Второй остановился у торчащей тазобедренной косточки и, чуть задирая край пижамы, пополз вверх, к несильно выделяющейся, жесткой талии.       К лицу приближался осторожнее, долго не мог закрыть глаза, видя как внимательно, затаив дыхание за ним наблюдала Ариша, но коснувшись тонких, потрескавшихся губ своими, целуя лишь горячим дыханием, уже не мог мяться сам. Мять можно было бледную, щекотно царапающую плоть, стараясь взять от редкого чуда все, по чему Илья так изголодался за, достаточно, приличный перерыв. Это был привкус подаренной Сарой гигиенички, уже давно высохшей, но оставшейся под губой. Это был томный выдох, отдающий контроль и власть полностью. Это была Арина… настолько близко.       Малинин не мог остановиться, не смотря на то, как катастрофически мало кислорода осталось в его легких и, кажется, совсем не осталось в шатающейся Кравчук. Его держало, дразнило то, как становился мягче острый, рубленный эпителий с привкусом крови в уже выученных местах. Спортсмена одурманивал ответ младшей, чуть отличающейся от принятия робкими, но от того ещё более восхитительными попытками поднять голову, чтобы углубить поцелуй, повторить краткое, скользящее движение. Хоть и рвалась эта попытка, но никак не эта тихая, нежная, но жадная близость. Чужие пальцы сомкнулись на плечах Ильи.       Спустя время, Арина, видимо, пришла в колючую себя и отстранилась, глубоко вдыхая воздух и отступая. Илья, напротив, отступил менее охотно, только когда фигуристка отвела его от себя руками и мазнула указательным пальцем под губой, убирая лишнюю влагу, что продолжала увлажнять корки.       Повисла тишина, заполняемая все тем же, не изменившимся даже после того, как он получил что хотел, взглядом фигуриста на Кравчук и её губы. Зрачки изредка бегали туда-обратно, что смущенная фигуристка не замечала вовсе.       — Доволен? — только и смогла прохрипеть младшая, даже не посмотрев на Чеширского кота-Илью, растянувшего неповторимую гримасу удовольствия.       — Да, ещё два.       — Не ахуевай, — все-так стрельнула взглядом Кравчук.       — Тебе же понравилось, — усмехнулся над головой, уже полностью отвергнутой от Малинина и занятой нанесением туши, Илья.       — Мне понравится, если ты выйдешь и отстанешь.       — А это что? — игнорируя бурчания Арины, ткнул пальцем в тюбик в руке спортсменки.       — Тушь.       — Да, я видел рекламу такую, это для ресниц чесалка, ой, расческа.       Арина, закончив со своеобразным макияжем, громко закрыла косметичку и в ответ на гениальные, как ему казалось, знания Малинина саркастично подняла брови. Время поджимало, поэтому из оставшихся пяти минут Кравчук старалась выжать максимум, успев переодеться также в ванне, предупредить Рафаэля Владимировича, что задерживается на несколько минут и забыть косметичку у Ильи, когда они оба уже вышли и направились к номеру младшей за чемоданом с тренировочными вещами.       Эмбер только встала, начиная приводить себя к первому и длинному соревновательному дню, из-за чего Малинин был вынужден верно ждать Кравчук за дверью, здороваясь с каждым, впервые встречаемым им прохожим. Но и это, на удивление, оказалось не долгим. Кравчук вышла через три минуты, сразу задавая темп, с которым оба поспешили к лифту.       Серая металическая коробка была последним пространством, в котором оба могли побыть вместе перед короткими программами спортивных пар. Наступающий день предвещал серьезные тренировки с чередующимися катками: сначала Арине нужно будет уехать в Бергамо, затем после своей официальной Илье, уступая каток и камеры младшей. И оба прекрасно понимали, что ни времени, ни возможности взять телефон для звонка или сообщения не будет. Еще немного и остановится совсем одни, без друг друга, на несколько длительных и тяжелых часов. Останутся один на один со своими нервами и страхами перед приближающимся открытием олимпийских игр.       Илья до жути этого боялся остаться самому, без Арины или ещё хуже — оставить Арину одну. Странно это было, возможно, неправильно, эгоистично и дико, но Ариша же самая близкая здесь, самая родная, самая его, чтобы не случилось, он так надеется. И вдруг…       Нет. Шагнув пару раз мелкими шагами, Илья положил руки на чужие плечи, прижимая к себе крепко, почти до хруста косточек и точно до проблем со вдохами.       Ариша здесь, её можно потрогать, вжать в себя. Её очень хочется растворить, чтоб никогда не исчезала. И хоть они и разойдутся на разные льды, воевать со своими врагами, но ведь все равно вместе? Обещали же всегда быть рядом. Илья другое и не переживет, сжимая острые, ощущаемые даже под куртками плечи, носом роясь в мелких, пушистых волосах у висков, щекой к чужой прижимаясь.       Илья отстраниться также резко, как притянул, с механическим стуком раскрытия дверей лифта. Может, он и пытался сказать «пока», разбавить тревожное впечатление Кравчук от его дрожи, но не смог и вышел. Лишь кивнул уже у автобуса, где с улыбкой махал еще и Роман Александрович. Арина же ушла в другую сторону, сжимая ткань внутри карманов и теребя её между пальцами, где ждал Арутюнян. Заметив приближающуюся спортсменку, тренер склонился к телефону, чтобы вызывать такси, и через несколько минут оба ехали загород.       

***

      Наступление первых соревнований по фигурному катанию говорило о себе громче, чем хотелось бы Кравчук. Проснувшийся к девяти часам, город сконцентрировался у декоративного забора, на котором были растянуты эгиды олимпийских игр, пытаясь высмотреть и призвать к себе приезжающих или на официальную тренировку, или на сами выступления спортсменов криками и аплодисментами.       Когда к этому заборчику на белом такси прибыла Арина с Рафаэлем Владимировичем, исключения не случилось. Нетерпеливая публика пищала, звала, заставляя спортсменку пару раз повернуться в начале, окидывая людей недовольным, щурившимся от солнца взглядом, даже пыталась выбросить приготовленные на счастливый случай блокноты и игрушки, словно металическая перегородка — клетка, а разбиравшаяся с чемоданом девочка за ней — разбалованный зверек, не подбиравший кинутую еду. Не то чтобы это сильно оскорбляло, на самом деле занятую предстоящей тренировкой, спортсменку, но приобнявшего, чтобы увести, Рафа, видимо, да. По крайней мере, это его точно раздражало не меньше, а находясь под таким же адреналином, и вовсе будоражило, мотивируя идти быстрее. Взглянувшая на стремительного тренера фигуристка подумала, что так Арутюнян заботится о тренировочном процессе.       Чем дальше к менее роскошному, чем основная арена, зданию подходили представители Америки, тем спокойнее становился их шаг и дыхание. Время не поджимало, кричащая толпа не гнала и можно было выдохнуть перед тем, как ударит шквал вспышек, камер, волонтеров и другого персонала, жаждущего узнать кого же предварительно поставили в произвольную программу у девушек.       На тренировочном катке людей оказалось не меньше, только в отличии от озверевших болельщиков тут все косились, переглядывались и шептались тихо. Тут также со всех сторон стремились выведать у тебя о наличии официального подтверждения состава на командник, снять со всех ракурсов, сфотографироваться, но отказать и проигнорировать было нельзя. Ты в закрытой со всех сторон и давящей людьми ловушке, что заметно прижимала всю твою волю и желание к полу, оставляя лишь сгустки учтивости, капли уважения и попытки кривых одобрительных улыбок. Себя самого, со своими желаниями нужно было запихнуть в самое непристойное место, особенно под взглядом судей и чиновников, а их было много и не самых доброжелательных после громкого дела с порчей инвентаря в Бостоне.       Здесь проглотить нужно было не только желания, но и не желания, например, видеть кого-то. Проходя между аппаратуры к бортику, Кравчук не без волнения встретила Сергея Викторовича Дудакова, оставшегося с Дашей, и саму, предварительно выбранную для произвольной программы, Садкову. До встречи с Романом Александровичем уже у калитки, в голове разгорался мозговой штурм о тактике сборной России, не поставившей Аделию ни в один вид, но он был перебит ровно в тот момент, когда началась стадия угнетения и ужаса перед собственным бессилием.       — Привет, смотри, значит, спокойно разминаемся, никуда не спешим, распрыгиваемся и катаем полную версию. Сегодня больше тренировок не будет. — максимально быстро, но при этом четко расставил приоритеты Скорняков, принимая из рук младшей бутылку.       В ответ последовал потерянный кивок фигуристки, полностью погрузившейся в созерцание россиянки перед собой в очереди на выход и осознания безвыходности своего положения. Она находится на тренировке произвольных программ командного турнира, к тому же являющейся последней сегодня, а, значит, решительной, если завтра должен выйти официальный приговор Федерации.       Думать, что ты можешь, и скорее окажешься в команднике на произвольной программе — это одно. Это страшно, мучительно, но далеко. А оказаться в команднике, выходить на официальные тренировки, на которых все так яростно пытаются уцепить твое растерянное выражение лица — это другое. Это жутко, опасно и близко.       Несмотря на сотрясающиеся от щелчков камер стены и прорезающие со свистом воздух взгляды, Кравчук нашла в себе достаточно воли и профессионализма, чтобы отключить голову с командой Романа Александровича и заняться продуктивным делом. Тренировка прошла достаточно уверенно, оставляя после себя аргумент для попыток выдохнуть. Собственная форма чувствовалась и позволяла выживать после 4 минут испытания на сердце, коньки были точно по ноге и жесткие приземления, лезвия превосходно чувствовали лёд и также исполняли свою задачу на зубцовых: тулупе, лутце, флипе.       Арина, обхватив руками салфетницу и жадно глотая воздух влажными губами, не могла не быть довольна, а значит, более расслабленной и менее отпугивающей окружающих. Еще она стала заметнее внимательнее, поэтому почти сразу, как только ступила через калитку увидела стоящих в углу и смотрящих на неё фигуристов. Роман Александрович, возможно, тоже, но не сказал и слова или не придал значения, так как очень спешил теперь на какое-то собрание и был вынужден попрощаться со спортсменкой прямо у борта.       — Это было мощно, — протягивая для рукопожатия кисть, поражено качал головой Влад. — Шесть четверных! С акселем! С трикселем в конце! Да-а, ваша федерация приберегла орудие массового поражения.       — Спасибо, — усмехнулась Арина, отвечая на приветствия и Влада, и Пети.       — Засмущала, — чуть поджал вниз губы Гуменник. — В своих пяти потерялся.       — Нормально, — вновь улыбнулась младшая. — А вам не пора чевствовать Мишину с Галямовым на трибунах? Ну или, вот, Дашу?       — Их ещё успеем, а с легендой поговорить шанс редкий, — доброжелательно улыбнувшись выходящей Даше, что старалась как можно быстрее закрыть за собой дверь, продолжил хвалить Дикиджи. — Мы то понимаем сколько дел у тебя: тренировки, на которых надо всех поразить, интервью, принятие почестей, Малинин.       — Да и у Малинина все плотно, чтобы вас вместе где-то свободных найти — это чудо, — продолжил Петя.       — Так есть, может, минутка погулять, да просто где-то постоять? Ты не подумай, я не лезу во все эти разборки ваши девчачьи, мы просто из интереса, как коллега с коллегой.       — У него, если что, девушка есть, — поспешил развеять скептичный взгляд Арины Гуменник.       — Так что, договоримся?       Арина не могла объяснить почему, несмотря на тихую внутреннюю радость, что её не ненавидят все даже в российской сборной, чувствовала отторжение от этой идеи пообщаться. Может, потому что, правда, было мало совместного свободного времени с Ильей, до сих пор не вылезающим из головы своим нервным, почти на грани истеричным, объятием утром. Может, потому что сначала хотела поговорить и побыть с ним, чувствуя не просто нужду, а необходимость, хоть и стыдилась это признать даже себе. Может, потому что это как-то не правильно по отношению к нему, который таких разговоров, моментов рядом добивается чуть ли не молитвами. А может, потому что это все равно были люди, отвернувшиеся в тот момент, когда отвернулся весь мир, ненавидящие, когда ненавидели все и поддерживающие тех, кто ненавидел её.       В любом случае, Кравчук не могла дать конкретного ответа просто потому, что не знала будет ли это свободное время и будет ли она в состоянии его так провести.       — Не знаю, — пожала плечами младшая. — Я пока не знаю своего расписания.       — Ну ладно, тогда напишешь, если что? Мы что-то придумаем, — никак не изменившись в настроении, закивал снова Дикиджи.       — До встречи, Арина, — помахал на прощание Петя и все разошлись.       Об этой затеи быстро забыли и Влад, и Петя, и Арина. Пройдя необходимые формальности, переодевшись в дарованную форму сборной и пройдя сквозь увеличившуюся кричащую толпу, спортсмены достигли главной арены, еще более торжественную и громкую, чем весь олимпийский комплекс. Соревнования уже шли полным ходом, о чем визжали трибуны, отзываясь вибрациями в груди, и провозгласил голос, приглашая последний танцевальный дуэт для исполнения ритм-танца. Арина знала, что это Букины, но была удивлена объему их встречи и заполняемости зрительских мест.       Чем дальше к раздевалке проходила спортсменка, тем ярче слышала музыку, горячую поддержку болельщиков и на каком-то шагу это стало напрягать. Волнение и тремор, не утихающие с самого утра, наконец дошли до своего пика и трепетали в горле, в диафрагме, в сжимающих карман изнутри пальцах.       Вот оно. Олимпиада. То, к чему идёт и о чем мечтает каждый спортсмен и то, что бывает иногда всего раз в жизни, например, как у Арины, не имеющей право даже на самую маленькую ошибку, неточность. Все должно пройти идеально.       — Опа-а, — протянула выглядывающая из своего места Акатьева, когда дверь мягко щелкнула за спиной Кравчук. — Кого это занесло к нам?       Арина постаралась сделать все со своим выражением лица, чтобы не выдать ни волнения, ни автоматической ярости при виде черно-розового платья, таких же розовых щек и блестящих глаз. Это затрачивало не мало сил, особенно после смешка рядом сидящей Даши.       — Неужели Кравчук? А мы думали, ты все сопли вытираешь. Малинин же не помог полноценно оказаться в команднике.       — Тебе нечем думать, даже не пытайся, — пробурчала, кинув укоризненный взгляд, младшая.       Своим местом она выбрала свободное пространство между сумкой сидящей и напуганно озирающейся по сторонам Эмбер и раскрытым чемоданом кореянки. Засиживаться в этом прыскающем ядом обществе Арина, конечно, не думала. Подкатила небольшой черный чемодан, пожелала удачи и обняла Гленн, готовившуюся и настраивающуюся. Только у выхода задержалась из-за очередного, похоже нервного, комментария Сони.       — Злишься, потому что понимаешь, что без Ильи ты — никто. Что не была бы включена в сборную, не получила бы квоту… — начала загибать пальцы Акатьева, пока Садкова рядом бегала глазами от подруги к бывшей подруге, встречаясь с её чуть ли не насмешливым, осуждающим взглядом.       — Сонь, открой инет и вбей мое имя. — вздернула брови Кравчук. — Только лучше после короткой, а то макияж сотрется, а Даша не успеет салфеточки подать.       …Перед глазами раскрылось фантастическое полотно, пропитанное химическим запахом льда, ароматом огромного количества людей с их парфюмами и телесными нотами, имеющее освежающе прохладную, но одновременно горячую температуру и осязаемое плечами, толпящихся людей в куртках, распущенными волосами, развивающимися флагами. Все это окружало спортсменку, осторожно ступающую по бархатному ковру между КиКами, но никак не принималось за реальность. Мозг, обомлев от разнообразия картинок, яркости впечатлений и вспышки адреналина, не мог дать понять своей хозяйке, что все это происходит сейчас, здесь, с ней, а не какой-нибудь сон, мечта, фантазия.       Аплодисменты выезжающей на лёд китайской паре, громовой голос над массивными трибунами, заряжающая в прямом смысле музыка, оставляющая мурашки на спине и улыбающиеся, празднующие этот, поистине, Праздник Спорта, фигуристы на своих платформах — все мелькало перед глазами отчетливо, но ничего не разбиралось. Слилось в огромную массу впечатлений, наложившей какое-то проклятие на органы чувств и нервную систему, когда младшая подошла к огромному Американскому флагу, расположенному почти в самом углу и ступила на ступеньки, чтобы подняться. Она не знала зачем, не видела стоящего там Илью, но под действием тумана из сказок, оказалась рядом с Малининым, Эндрю, Максимом и Вадимом Колесником.       Первый что-то сразу начал говорить, пытаясь перекричать возгласы из трибун, постепенно затихающие с началом мелодии, остальные здоровались, касаясь разных частей куртки, но ничего не имело смысла, пока Илья не сжал ладонь почти до хруста. Не специально, не потому что знал, что делать, а просто потому что до жути соскучился и до жути хотел сейчас быть как можно ближе к ней. Слишком много было всего вокруг, мешающего этому и способного этому навредить. Обнять, чувствуя ребра у себя чуть ниже груди — нельзя, слишком для Ариши, боящейся показательности. Поцеловать, пытаясь впитать в себя, — предательство ее доверия. Ему осталась только её холодная рука, которую можно было спрятать в своей и между крупными пуховиками.       — Я очень скучал, — первое, что слышит младшая, когда пелена отступает под ударом тепла чужой ладони. — Ты как? — наклоняется почти к самому уху, чтобы не кричать вместе с музыкой.       — Хорошо. А ты?       — Теперь отлично, — чуть вытащив из-под прикрытия сцепленные руки, чтобы показать причину, улыбнулся старший и пододвинулся ещё ближе, словно мотылек на свет. — Устала?       — Нет, но на кровати бы повалялась.       — Я тоже. Поваляемся после team competition? У меня, правда, тренировка, но час-полтора у нас будут.       — Давай, у меня сегодня уже ничего нет, — еле заметно перенесла вес назад Арина, теперь немного облокачиваясь об Илью.       — Эй, Арин, а ты не была у Эмбер? — прервал идиллию Колесник, видимо, решивший проявить участие, но, по сути, лишь оторвавший Кравчук от Ильи, из-за чего второй раздраженно выдохнул и метнул на друга взгляд полный презрения. — Как она?       — Была. Говорит «нормально», но видно, что волнуется. Я не стала мешать, она готовилась, настраивалась.       На этом весь интерес Колесника закончился, ну или тот просто не выдержал давящего вида Малинина, не отпускающего руку спортсменки. Просмотр спортивных пар оставил лишь приятное впечатление, начиная с поддержки выступающих Денни и Элли, заканчивая общей радостью, что по итогу двух видов удалось закрепить за собой второе место. Все прекрасно понимали, что заслуживают его, но ни у кого не терялся азарт идти выше и опережать российскую сборную.       Это казалось невероятным, учитывая отрыв и то, как уверенно обошла Акатьева Гленн, занимая первую строчку пьедестала и получая фейерверк радости своего КиКа, что своим жужжанием заметно раздражал Кравчук, в то время как Эмбер оказалась лишь третьей, унося на это место и всю команду. Но в ту минуту, когда подступало отчаяние и смирение, все вспоминали про стоящих сзади, иногда улыбающихся держа флаг, иногда надевающие на выступивших очки, а иногда, смотревших на расчерченный лёд как на врага, Арину и Илью. Они оставляли масштабную надежду и каплю спокойствия, с которым все отправились отдыхать и заснули в автобусе.       Малинин и Кравчук не были исключением. Они тоже заснули как только сели, не обращая внимание на гам толпящихся в проходе фигуристов. Разобрать личности своих коллег и знакомых смогли лишь открыв заспанные, бегающие по всему салону глаза, когда двери открылись и все снова стали толкаться. Арина за счёт роста и большего желания поскорее выйти из духоты, смогла вырваться быстрее. Илья наоборот — застрял в салоне.       Ветер, свойственный олимпийской деревне, расположенной на пустыре, сразу поднял выпавшие из пучка волосы, разбирая его все больше, и больше. Русые, под облачным небом, кажущиеся каштановыми, пряди облепили лицо. Они путались между накрашенными ресницами, цеплялись за торчащие сухие корки на губах, из-за чего спортсменка жмурилась, высматривая Малинина среди кучи выходящих людей. Прохлада дула в уши, заставляя поежится даже в такой объемной куртке, а руки сами залезли в карман поглубже.       Немо поругавшись на погоду, волосы и количество людей, Арина все-таки вытащила ладони и резким движением убрала с лица все лишнее. Пришлось вытянуть, приветствуя сквозняк, шею, чтобы лучше видеть почти полностью вышедших спортсменов. И это, правда, улучшило обзор, только конечной точкой, на которых остановились зеленые, слезившиеся из-за ветра глаза, стал не Илья.       Джун не мог быть незаметным для Арины. Белая, как и её, куртка сборной, черные волосы, падающие на, напротив, светлую однотонную кожу, аристократичная фигура, выглядывающая из-за спин более низких спортсменов, и уверенная, спокойная походка — все, словно издеваясь, светилось в глазах младшей, вновь застывшей на месте. Она затаила дыхание, поднимая взгляд по мере того, как близко подходил Чха и уже не могла искать Илью, хоть пальцы и забегали в кармане, словно могли найти теплую руку. С каким ужасом разбилось ее настроение, контроль, выдержка, проявляемая на трибунах час назад в виде полной наигранной уверенности, когда взгляд все-таки добрался до чужих черных глаз и встретился с ними на прямую. Кореец тоже смотрел на Арину.       Это издевательство, сводившее с ума. Джун был везде, куда бы не посмотрела младшая, куда бы она, как загнанный в угол зверек, не вжалась. Он был повсюду, но только для неё, ведь раз рассказав Малинину о том, как невыносимо ей видеть Чха, тот слушал так, словно узнает о нем впервые раз, и говорил, что ни разу не видел.       Может быть, правда, нервы, усталость, страх сыграли свою роль и окончательно сделали из Кравчук больную, лишив таблетки всякого смысла? Может быть, и сейчас это все иллюзия, обман? Может быть, Арине уже ничего не поможет?       Голова дернулась в сторону автобуса, от которого волной отходили люди, оставляя лишь пару человек. Зрачки, сузившиеся до точки, хватали каждого, но ни в одном не находили необходимого, родного выражения лица, которое могло бы стать якорем, заземлить отлетающую душу.       Светлая макушка, не менее сильно перебираемая ветром, словно Богом данная, блеснула в глазах ослепляющей искоркой. В голову ударила и болью прокатилась по сжатом горлу, так и не выдавившим из себя и звука, застывшего лишь судорожным вдохом на приоткрытых губах. Ну вот же. Вот сейчас. Она не одна, почти не одна. Илья же увидит, Илья же здесь. Нет-нет-нет-нет, она не одна. Не сошла с ума.       Но рядом с Малининым стоящая Хейн откинула голову, поднося руку к губам, а на лице Ильи уничтожающе ясно показалась беззаботная улыбка, засияли глаза и на Арининых показались слёзы.       Больше не было ни шанса, ни возможности. Ноги затряслись, вспотевшие руки неконтролируемо поползли по куртке, цепляясь за каждый её выступ, нижняя губа задрожала, а глаз, все смотревший за счастливыми разговаривающими, пока голова уже была повернута к Чха, задергался, словно не было выпито ни одной таблетки с утра.       — Знаешь, а я ведь тебя предупреждал, — раздалось дрожащим громом над ухом, хотя Джун не кричал и не улыбался. Просто стоял рядом и смотрел на разговаривающих Хейн и Илью вместе с ней. — В том коридоре. Тогда, в Бостоне, когда ты смотрела на меня… с таким ужасом, будто я — самое страшное, что с тобой случалось.       И оба повернули голову на друг друга одновременно. Джун смотрел ровно, сверху вниз, опуская голову. Арина не могла оторвать взгляда, смотря завороженно и поднимая голову.       — Я мог бы сказать тебе правду тогда, — слёзы сами покатились горячими каплями по холодным щекам. — Но ты бы не поверила, — пожал плечами Джун, качая головой. — Ты боялась не меня, Арина. Ты боялась, что однажды он отвернется от тебя, а ты останешься совсем одна.       По спине холодным эхом прокатился низкий смех Ли. Мечтая умереть на месте, Кравчук снова повернула голову и позволила себе отступиться, немыслимым образом оставаясь на ногах, хоть и плыла грязь дороги, дома олимпийской деревни перед глазами, укачивая в бесконечный сон.       — Видимо, этот день настал быстрее, чем ты думала.       Шаг. Арина как-то разбирает звук шага назад, возвращаясь к Чха, уходящему также как тогда. Он собирался отступить, но остановился, оборачиваясь на дрожащую спортсменку. Её не просто пробирал холод, её забирали судороги, но он не усмехнулся. Последний взгляд был почти серьезным.       — Береги себя, хотя… теперь ведь больше не для кого.       Джун ушел, исчезая постепенно уменьшающейся фигурой. Илья обернулся, так и не находя ответного взгляда застывшей и качающейся из стороны в сторону Кравчук, но мягкая рука Хейн его осторожно позвала обратно, что спортсмен не мог прервать грубо, а лишь улыбнувшись, поспешил попрощаться.       На него отказывалась смотреть совсем другая Ариша. Бледно-серая, с влажными щеками и уголками губ, вцепившаяся в ворот куртки трясущимися пальцами и затянувшимися тонким, больно трескающимся стеклышком глаза. Как тогда. В коридоре на Чемпионате Мира.       — Ариш… — попытался положить руку на дрожащее плечо младшей Малинин, но кисть была жестоко скинута.       — Договорил? — тихо, но невыносимо жестко прорычала Кравчук, и её почти отпрыгнувшая фигура начала свой разгон к серым строениям.       Илья растерялся, застыв на месте с приподнятой рукой, пока мимо проходили последние фигуристы, вяло перебирая ноги по влажному асфальту, но, увидев, как отдаляется Арина, он как ошпаренный помотал головой и поспешил догнать.       — Подожди, стоп. Что значит «договорил»? С кем? — догнал Малинин, выравнивая шаг.       Она молчит, только сжимает ручку чемодана так, что белеют костяшки и ему не остается ничего как аккуратно пристроиться рядом, пытаясь заглянуть в лицо.       — Арина, остановись пожалуйста, — с разносящимся между стен многоэтажек напряжением, серьезно выговорил фигурист.       Кравчук молчит, но останавливается, не поворачиваясь на старшего, словно специально пыталась уничтожить его. Не говорила, не смотрела, но выглядела так, будто это он уничтожил ее только что. Но как?       — Ты слышал, что я сказала. Отстань от меня. Я зайду за вещами и уйду, не надо за мной, — холодно процедила Арина, заходя в предназначенный Американским атлетам павильон. Он за ней, раскрыв рот.       Илью разъедала изнутри необходимость увидеть глаза Ариши, заставить её посмотреть на себя, допытаться до правды, что случилось и почему сейчас она отвечает с таким убийственным холодом, болью и… ненавистью к нему? Идущая впереди спортсменка чувствовала, как пытается что-то сказать старший, как участилось его дыхание со скоростью шага, как печет волнение, но ей было все равно. Даже если бы он ударил её сейчас, идя сзади, ей было бы все равно. Она бы не посмотрела на него по-другому — разодранное сердце плещет ядовитой кровью, оставляя ожоги.       Но Малинин схватил за локоть гораздо мягче, чем того ожидала Арина. Это все равно не привлекло её внимание, также как и то, что ей пришлось остановиться по дороге к лифту, на глазах у волонтеров и прочих отдыхающих.       — Нет, не уходи так. Скажи, что случилось. Я не понимаю.       Но все бестолку. Освирепев в своем взгляде на него, пронизывающем всем самым темным и болезненным, Арина вырвала локоть.       — Тебе и не нужно было понимать, ты был занят.       Не шевельнулись ни одной мышцей на лице, младшая шагнула в лифт, прижалась к стене и уставилась на дверь, как бы спортсмен не пытался встать напротив и разобрать перемену её настроения. Он ясно видел как тяжело все тело переносило тот объем боли и страха, которой испытывала его обладательница, но не мог найти объяснение и это наводило на него ужас.       В его номере все произошло так, как и продиктовала спортсменка, не занимая ни минуты больше, на что надеялся Илья. Забрав косметичку и куртку, Кравчук стояла у двери, у которой тут же, преграждая путь, оказался старший.       — Нет, не открывай. Поговори со мной, — чуть ли не моляще завыл Малинин.       — Уйди, Илья, — глядя из-под бровей обдающим льдом, проговорила Арина и шагнула вправо. Спортсмен туда же.       — Нет, не уйду, — отрубил старший. — Ты злишься на меня, я вижу, но я не знаю за что. Скажи мне. Пожалуйста.       Она резким, нервным рывком растягивает вверх куртки, склоняя голову в сторону так, будто перед ней враг всей жизни и необходимо его запугать перед боем.       — Ты правда не знаешь? — подняла брови.       — Правда, — но она смотрит прямо и от этого, действительно, по спине ползут мурашки.       — У автобуса, — сглотнула фигуристка. — Я стояла и смотрела, как ты разговариваешь с Хейн, улыбаешься ей. А мне нужно было… — замолчала, сжимая зубы, но про Чха сказать не может, впервые отводя взгляд, но вызывая не облегчение, а испуг.       — Что тебе нужно было? — тихо, склоняя шею, чтобы разглядеть то, из-за чего мялась спортсменка, боявшаяся показаться сумасшедшей.       Она молчала.       — Арина, что?       Но она вовсе отворачивается, пользуя потерянным вниманием Ильи, ушедшего в догадки, и шагает вперёд, упираясь в руку. От собственной беспомощности на глазах снова скопились слёзы.       — Ничего. Уже ничего. Иди. Хейн, наверное, ждет.       Но он не уходит, стоит, не пропуская. Не злой — растерянный.       — Ты ревнуешь? К Хейн?       Но она усмехается, окончательно надламывая что-то в Малинине. Смеется — невесело, горько.       — Нет, Илья. Я не ревную, я…       — Хейн… мы давно дружим, мы просто обсуждали форму…       Соленные капли упали на щеки, скатываясь к губам, что почувствовали вкус не только собственной ничтожности перед страхом, перед попытками жить хорошо и также хорошо, спокойно верить людям, любить, не думать, что когда-то ты проснешься от проглатывающего мрака и холода совсем один. Никому не нужный. Ничей.       — Оставь меня.       — Не уходи. Пожалуйста, — почти шепчет Илья с мольбой в глазах. Она останавливается. Смотрит на него.       — Ты такой же, как все, Илья. Просто притворяешься лучше, — глядя прямо в глаза, размазала Арина.       И ушла, оставляя его за закрывшейся дверью стоять застывшим и не дышавшем вместе со всеми, с кем она его сравнила. Со всеми, кто её ненавидит, пытался убить и оставил одну.       За ощутимой каждой клеточкой пустотой номера, сжимающей голову в своих костлявых лапах и ложившейся на плечи неподъемной тяжестью, пришла пора душного автобуса и глухой арены, в стенах которой до сих пор слышалось трепетание болельщиков. Странно как одновременно все потеряло былую красочность, громкость, рябящую разнообразие полноту и обрело тишину, нарушаемую лишь эхом, бессмысленность для Малинина.       Физически он, может быть, и был на тренировке, смотрел на отца, диктующего план, катал макет, спотыкаясь и забывая шаги, и пытался собрать что-то на подобии прыжков, несколько раз прикладываясь об лёд с такой силой, что просыпалась надежда перебить мысли и чувства, принадлежащие Арине. Но этого не случалось и приходилось вставать, проезжать мимо Скорнякова, не смотря на него, и бояться вопросов, которые каждый раз хотел задать Роман Александрович, но каждый раз останавливался. Возможно, сам не хотел услышать то, что бесконечно повторялось в голове у сына, не понимающего, что именно стало причиной и в каком месте он оступился.       «Ты такой же как все». То есть, бесчеловечный, жестокий, предающий и ненавидящий? Но как? Как она могла так подумать после всего, что было?       Илья был в бешенстве, сваливаясь с дорожки, потому что знал, что это несправедливо к нему, но ещё больше потому что боялся, что это правда. Он часто поступал неправильно — целовал, когда она была ещё с Чха, высказал, что любит, когда она была ещё не готова. Может, этим как-то сломил все выстраиваемое два года доверие? Может, этим предал и вырвалось всё на эмоциях после командника? Но с другой стороны, разве, он не был рядом всегда, разве не отворачивался от собственных желаний, чтобы ей было хорошо? Он же, в любом случае, мог этим загладить вину и доказать обратное, что на него можно было положиться. Произошедшее оскорбляло, но, больно ударяясь ноющим бедром, перед глазами все равно стояла разочарованная в нем, чувствующая боль из-за него Ариша и он не мог не ненавидеть и себя за это.       Как только удалось выбраться с безобразной тренировки, полностью посвященной пережевыванию происходящего и произошедшего, хоть это и не дало результата в виде определения вкуса и какой-то эмоциональной окраски, в руках был телефон и чат с младшей, которая была в сети пятнадцать минут назад. Сообщения оставались непрочитанными и через двадцать минут, когда Илья ехал в автобусе, не выходя из мессенджера и не переставая трясти ногой. Тогда вход пошли звонки с их мучительно долгими гудками — безуспешно. Но только между этими тщетными, не прекращающимися попытками Малинин понял, что не знает зачем звонит.       Извиниться? Но за что, если он ничего не сделал, да и какого извиняться должен он, если это Кравчук обесценила все их взаимоотношения с самого начала? Ответить на оскорбительную фразу спустя два часа? Это глупо. Но тогда почему он не перестает звонить даже во время этого мозгового штурма? Да без понятия он. Просто нужно и всё. Просто, швырнув вещи с порога в свой номер, он пойдёт к Эмбер, по дороге увлажняя ковролин каплями пота, сказывающегося с волос толи после тренировки, толи от нервов, и заявится в девичьи номер весь взъерошенный, красный, уставший, конечно, не находя в нем Арину. И будет, как голодное животное, бродить по комнате то со своим телефоном, то с телефоном Гленн у уха, пока старшая смотрит на него как на сумасшедшего.       — Илья, если она не взяла секунду назад, это не значит, что она возьмет сейчас, — закатила глаза, когда на кровать перед ней улетел его собственный телефон, Эмбер.       — Ну пусть возьмет, — не останавливаясь, рыкнул младший.       — Оставь её в покое, ты этим трезвоном не заставишь её простить тебя, а…       — Да я не виноват! И что значит «оставь»?! Мало ли где она сейчас, может она, вообще, уйдет!       — «Уйдет вообще» или уйдет от тебя? — тихо, но предательским громом для Ильи заметила Гленн и подняла брови. Илья сглотнул, останавливаясь. — Может, стоит просто признать, что ты не можешь без неё и перестать пинать тут все?       Но ответа так и не последовало. Илья, не моргая, стоял пару секунд, пораженный точностью выстрела, но стоило им истечь, как тот бросил на кровать телефон Гленн, схватил свой и почти выбежал из комнаты, не придержав дверь, из-за чего она громко хлопнула.        Арина проживала эти несколько часов до сумерек и начала сборов на открытие Олимпийских игр совсем по иному. У неё не было тренировки, на которой пришлось бы остаться одной и съедать себя заживо страхами, виной, обидами, и у неё больше не было чувства «это неправильно по отношению к Илье», отказывающее в разговоре с Дикиджи. Спортсмен почти сразу согласился, извинившись за Петю, что уехал в Бергамо на дополнительную тренировку, но сам с удовольствием встретил бывшую соотечественницу. Про Илью тот спросил лишь раз, но резкого ответа Кравчук хватило, чтобы больше эта тема не поднималась и около часа фигуристы разговаривали обо всем, не касающемся отношений. Да, пару раз доходя до скандала, приходилось вспомнить роль Малинина, но это лишь больше делало больно и внутри Арина больше начинала его ненавидеть.       Разрывающийся от сообщений и звонков телефон был поставлен на беззвучный и спрятан в сумку, так что на него не обращал внимание никто. Расположение походочных шезлонгов, что оказались настоящей находкой для бесед вечером, позволяло избегать любых столкновений с нежелательными людьми, в том числе и с Ильей, в это время бегающем по всему комплексу, осторожно пытаясь отвязаться от встретившейся Хейн.       Только совесть иногда неприятно колола в груди, заставляя крутить головой, отказывающейся верить, что Кравчук обидела Малинина настолько, чтобы он не пришел. Он же всегда был рядом. Нет. Он же, наконец, может расслабиться и пойти шататься с кем-то более простым, здоровым, мягким, чем Арина. Наверняка, он это и делает.       — И, в общем, если я сейчас здесь обосрусь, то, похоже, следующий сезон у меня под вопросом, — пожав плечами, опустился на спинку Влад, на которого Арина вновь повернула голову.       — Не думаешь, что преувеличиваешь? Все понимают, что Олимпиада — это стресс, что тут люди выступают в несколько раз хуже, чем на том же Мире, — поправив залезающие на глаза волосы, на хмурилась Кравчук.       — Нет, не думаю, — тяжело выдохнул. — Я всех достал уже, вечно пытаюсь и никогда не выходит. Я сюда доехал, считай, только из-за этого акселя, только потому что чуть ли не поклялся, что сделаю его здесь, а сейчас понимаю, что если меня поставят в командник, я вообще все проебу. Не только Олимпиаду, мечту и так далее, но и место в сборной.       — Поэтому я перешла, — покачала головой младшая, примеряя эту ситуацию на себе. — Ру федра все больше с ума сходит, хотя, честно, я была удивлена тем, что они не пихнули Петросян и Гуменника в командник ещё.       — Нет, ты по другой причине перешла. Тебя бы все равно оставили в сборной, сколько бы ты не падала. Просто потому что ты — это ты и ты интересна прессе, болельщикам, спонсорам.       — Ты прав. Ну, знаешь, устраивать какую-то дичь я не посоветую, — усмехнулась Арина, вновь встречаясь взглядом с улыбнувшимся Владом.       — А я ждал. Эх, кумир разочаровал.       — Я пока в завязке, сорри.       — Только не говори, что изменилась.       — Нет, не изменилась. Просто набираю форму.       — А ну да, после такой сенсации сложно уже будет чем-то удивлять таким, земным и человеческим. Тут уже нужен хардкор.       Арина не сдержала улыбку и усмешку, с которой чуть отвернулась, чтобы покачать головой. Но никак не чтобы застать выходящего из-за угла Малинина, сначала застывшего, с затем решительно подходящего к улыбающимся спортсменам.       У Ильи перехватило дыхание, сбилась отдышка, когда он оказался перед спортсменами, заставляя своими видом, взглядом и принесенным резким запахом чего-то очень тяжелого и личного, Влада встать и занервничать. Лоб и шея покрылись сеточкой пота, особенно искусно подчеркивая выделившиеся из-за напряжения в челюстях вены на висках и жилки под подбородком. Волосы спутались ветром, но Малинин даже не пытался поправить их, словно не замечал, что они упали на глаза, смотревшие на Кравчук сверху вниз непроницаемым взглядом.       Арина никогда по-настоящему не узнает, что он чувствовал в тот момент, когда спустя полчаса волнения, беготни по всей деревне, звонков, раскаяния и признания её необходимости для него, перед Ильей предстала картина полного благополучия Кравчук, улыбающейся Дикиджи так, как не улыбалась сегодня ему. Он сам не знал, что такое чудесное чувствует, если ещё не убил одного и не вцепился во вторую, выдавая судорожное желание ее прижать к себе, не отдавая больше ни кому и ни на минуту, страх, что это невозможно и гнев. Знал только, что не отпустит, пока они не поговорят. Знал, что точно, какого бы унижения это не стоило, они поговорят. И вот тогда, может быть, он поймет, что чувствует, смотря на неё.       — О, Илья, привет… — начал Дикиджи, не привлекая на себя внимание ни одной, ни второго, сверлящих друг друга.       — Мы поговорим? — хрипло, сквозь сжатые зубы и не шевеля более ни одной мышцей на лице, прорычал Илья.       — Мы уже разговариваем. С Владом. — прекрасно зная, как это выглядит, выделила последнее слово Арина и скривила губы в подобии улыбки.       — Вообще, Арин, я собирался уже, скоро уезжать на открытие, сами понимаете, ну я, в общем, пошел, пока. — протараторил, ясно, третий лишний и, вновь не обратив на себя внимания, поспешил исчезнуть, чувствуя как накаляется обстановка.       — Я искал тебя сука три часа. Я звонил, писал, ты не брала трубку, — ещё тяжелее начал Илья, сжимая кулаки в кармане. Арина напротив не подавала виду, что её присутствие Ильи как-то трогает.       — Серьезно? — подняла брови младшая. — Не заметила, ничего страшного.       — Много страшного, Арина, — мгновенно переменил холод и контроль на вспыхнувшие эмоции Малинин. — Я волновался, я переживал, что с тобой что-то случилось. Искал тебя везде: у сборной России, Грузии, Кореи, у Эмбер блять.       Арина вновь покрылась инеем, который пробить было невозможно, но он царапал Илью, отчаянно пытавшегося достучаться.       — А ты отлично сидишь тут. С ним, — кивнув головой в сторону, где скрылся Дикиджи, недовольно поднял брови спортсмен.       — И?       — Что «и»? Ты сидела болтала тут с Владом, пока я…       — Что? Развлекался с Хейн? — впервые за весь разговор её глаза болезненно заискрились. И Илья понял, что коснулись той занозы.       — Я с ней не… это не… блять, Арина, она просто спросила про форму! — окончательно сорвался Малинин.       Но с места поднялась и Арина, оказываясь выше, чем когда сидела, хоть ей все равно приходилось смотреть снизу вверх из-под бровей.       — Так спросила про форму, что ты не видел ничего вокруг. Ну так раз так интересно, что ты не пошел ее снимать? — заметно горячее становился воздух и Кравчук рядом, но Илья не радовался тому, что иней таял. Он был в гневе за такие обвинения, стоящие таких фраз, брошенных ею несколько часов назад.       — Ты дура. Скажи, ты ебнутая совсем?       — Только сейчас заметил? Превосходно. Хотя что я, ты же, видимо, слепой. Нихуя не видишь, — очки, лежащие в кармане, сжались между пальцев.       — Да что я должен был видеть помимо твоих тупых обвинений то из-за Хейн, то из-за Сони?!       — Уже ничего, Илья! Просто съебись нахуй отсюда и не подходи ко мне!       На месте развернувшись в сторону домов, с истеричной хрипотой попрощалась Кравчук, но, видимо, только с собственным равнодушием, потому-что Илья болезненно вцепился в её руку, поворачивая на себя.       — Арина, что — я — не видел? — по словам, сквозь зубы проговорил Малинин, выгибая шею так, чтобы как можно ближе видеть её глаза. — Это не из-за Хейн. Верно же? Что случилось? — с раздувающимся внутренним ужасом догадался спортсмен.       — То, что ты не хотел увидеть — ты и не увидел, — просвирепствовала в ответ младшая.       — Арина, что? — сконцентрировав весь собственный кошмар в этом жесте, потряс чужое плечо старший. — Что произошло тогда у автобуса?       Кравчук держалась крепко, хоть губы плавно поползли под зубы, а на глазах вновь появилась влага. Она все равно молчала, смотря на Малинина бледно-зеленым взглядом.       — Пожалуйста. Скажи.       — Джун. Я его постоянно вижу. Но ты ни разу, — не выдержала младшая, но вместо слез хлынула ярость.       — Почему ты не говорила? — бешено выдохнул и отпрянул Малинин, отпуская руку.       — Да потому что ты бы посчитал меня идиоткой, больной! Ты уже так считаешь!       — Если я считаю, что сейчас ты ведешь себя по-идиотски, это не значит, что я считаю тебя идиоткой. Мне казалось, я достаточно это показывал, чтобы ты могла мне доверять!       — Показывал? Илья, ты не видел как … — замялась, давясь собственными словами, что при воспоминании Чха у автобуса застряли в горле. — Ты нихуя не видел!       — Как что? Что я не видел? Скажи!       — Что он и сегодня ко мне подходил, у автобуса! — не выдержала спортсменка. — Он подходил, я надеялась, что сейчас ты увидишь, но нет, ты был очень занят! А он говорил, стоял и говорил, что…       Младшая осеклась, отступая назад судорожно хватая воздух, чтобы перебить вновь подступающие слёзы.       — Что он сказал?       Но в ответи тишина. Только сцена снятия занавеса в виде дрожи Кравчук, к которой прикоснуться Илья чувствовал, что не смел, как бы на нуждался в этом и не считал необходимым. Со стираемые рукавом куртки слезами приходило горькое осознание того, почему Ариша так дрожала, так говорила, так смотрела и вела себя. И, наконец, он стал разбирать, что чувствует. Боль. Огромную боль, что передавалась воздушно капельным путем от души напротив к его.       — Что… — хрупким, тихим и неразборчивым из-за куртки голосом, начала фигуристка. — Что я оказала не нужна тебе раньше, чем ожидала.       — Ариш, если бы я знал… — потянулся Малинин, но Арина снова отступила.       — Но ты не знал, — шмыгнула и, не поворачиваясь к стоящему напротив, рыкнула Кравчук.       — Пожалуйста, Арин, скажи, что мне сделать? Я все сделаю, только пожалуйста…       — Илья, что ты сделаешь? Уже ничего. Это случилось.       — Пожалуйста, — вновь потянулся Малинин, но иного результата не последовала.       — Хватит, — буркнула младшая, вытирая напрочь размазанный утренний консилер, и что-то между ними стерлось вместе с ним. Но что? Беззаботность?       Арина, возможно, хотела сказать что-то ещё — ее губы приоткрылись, но, задрожав, сдались лишь крепче. Шаг за шагом отступал назад, Кравчук почти унеслась, оставляя Илью стоять и смотреть ей в след, а затем, как только фигура в белой куртке исчезла за серым зданием, рухнуть на тот самый шезлонг, на котором сидел Влад и уронить голову в руки. Так спортсмен просидел до общего сбора на церемонию открытия, не замечая, как опустилась вечерняя темнота.       Да, он ещё часто видел Арину за сегодняшний вечер. Например, стоя в общей толкающейся очереди для выхода за флагом или на трибунах, где все пытались занять как можно более прикрытое место, чтобы уснуть. Он тоже не был исключением среди подобных «бойцов», но воевал за место рядом с Кравчук, так и не посмотревшей на него ни разу до речи чиновников. Только тогда, когда зажегся олимпийский огонь и все вновь поднялись и стали соприкасаться плечами, их взгляды столкнулись.       Илье он снился той же ночью, отметая всякие мысли о предстоящем команднике. Но на утро глаза были влажными.