2.13

      Когда мозг включает программу самоуничтожения и начинает разъедать себя и тело, в котором существует, ты начинаешь замечать мелкие, незначительные ранее, совершенно бестолковые вещи, обретающие свое значение на глазах.       Илья, почти полностью сползши с подушки, вываливая щеку на грубую, оставляющую ссадины, если провести резко, ткань, уже час смотрел на то, как рельефно: жесткими полосами, ломаными линиями, — смялась простынь. Каждый надлом, каждая равнина и ущелье в этом охраняемом Малининым заповеднике, носящем грандиозное название «место, где спала Ариша», был мемориалом её присутствия, хрустального тепла, одновременно мозолил и ублажал глаза. Казалось, все ещё можно почувствовать её запах. И спортсмен чувствовал, тянувшись все ближе и ближе, уходя от попыток отвлечь себя прогоном программы в голове или просчетом баллов все дальше и дальше. Илье уже ничего не поможет.       Он смотрел на смятое постельное белье и в итоге отмечал, что его душа сейчас выглядит также. Он проводил пальцами по холодной ткани так, словно выводит узоры на лице, шее, плече младшей, завивая на пальце волосы, окуная всю ладонь в русую копну. Но самой жалкой и ненавистной для Ильи была беспомощность.       Что ему делать? Как к ней подойти, что сказать, что сделать? Прийти сейчас, в шесть утра и долбиться в дверь? Вырвать её с завтрака, на котором тот вообще думал не появляться, так как от еды второй день воротило? Да и какой шанс, что он не сделает хуже? Что если она его возненавидела и терпеть не может?       Он не знал, что если бы ворвался в номер сейчас, в шесть часов утра — не разбудил бы. Если бы пришел на завтрак — не нашел бы. Если бы появился — Арина бы, правда, не стерпела, но не потому-что ненавидит его, а потому-что… не могла смириться с тем, что он подходит, пытается, пока она не может побороть свою злость и обиду.       Помимо плачевных исходов любой из попыток, мозг не проецировал ничего. Это лишало надежды, а значит, хоть какой-то мотивации вставать. Это убивало желание, а значит человечность, живость и милосердие, свойственные этому, кажется, доброму и великодушному человеку.       Неизбежно собственная пытка, не вызывающая никаких эмоций и чувств, кроме глубоко засевшей боли и страха, привела к размышлениям о самом начале этого кошмарного события, разделившего неразделимых. А именно о причине его возникновения. Малинин собственную вину не убирал, просто отодвинул плотный черный занавес и взглянул на нечто ещё более темное. На Джуна.       Он подходил к Арине постоянно. Хоть Илья его ни разу не видел, он воспринимал этот факт не как сумасшествие младшей, а как собственную оплошность и достаточно тяжело выносимую вину. Далее возникал последовательный вопрос — зачем? Но и тут не вышло увильнуть в русло тренировок, так как Малинин прекрасно знал ответ и он его будоражил, проводя по всему телу встряхивающий пыль разряд тока. Чха это делал ровно затем же, зачем спорил и липово встречался с ней — чтобы вывести Илью из конкуренции. Зачем скрывался от самого Ильи? Чтобы сделать все за спинной, отрезать Кравчук и выплеснуть яд, когда она будет совсем одна. Значит, сейчас все работает превосходно? Илья и Арина валяются по разным номерам, не ходят есть, не разговаривают. Значит, Илья попал в ловушку, жертвуя Ариной?       Нервный спазм всего тела оправдал осенение физически, сжимая и разжимая напряженное, не дышавшее за всеми этими цепочками причинно-следственной связи тело. Слегка подкинул, мгновенно отпуская, налитые мышцы, крепкие кости, но более Илья не мог лежать, рассматривая одеяло и простыню.       Перед глазами стоял Чха, ставший третьим лишним в этом личном, разрушая всю выстроенную слезами, доверием и любовью экосистему, и совсем не влился в неё. Больше Малинин не мог считать это делом их двоих, больше не мог заставлять себя гнить потому что он смертельно виноват, — просто не выносил отсутствия Ариши рядом. Нужно было избавиться от Джуна и организм подавал сигналы, что спортсмен чувствует верно — кулаки сжались, зубы заскрипели и под кожей разлился такой жар, что необходимо было его выплеснуть, чтобы не сгореть самому. Чтобы не позволить сгореть Арише. И если надо расправиться навсегда, Малинин не пожалеет.       Лежать, пуская слюни на подушку, резко оказалось слишком сложным. Сложнее, чем встать и пойти умыться, привести себя в порядок, собрать вещи несколько минут назад. По всему Илье бегал настырный разряд, укалывая то в одной части тела, то в другой. Неизвестно как ещё у него выходило придерживаться расписания. Аккуратно собрать вещи вплоть до соревновательного костюма, вовремя выйти, выдержать медленный и громоздкий автобус, а затем, самому себе демонстрируя не малую силу характера и контроля, ступить на тренировочный лёд. Снаружи совсем не скажешь, как пылал внутри этот сдержанный, сосредоточенный фигурист, на самом деле думающий лишь о том как красиво будут святится синяки и дорожки крови на лице Чха.       Чем больше времени фигурист кипятился изнутри, выходя на последнюю тренировку перед короткой программой, видя как натянуто держится уверенность на Кравчук, как тяжело её держать самой спортсменке и как при этом холодно она выглядит, тем громче хрустели костяшки от напряжения. Все вокруг буквально дьявольски шептало ему в уши о том, что нужно расправиться с Чха, о том, что нужно вытереть об него всю грязь и плюнуть сверху. Только об этом мог мечтать фигурист весь сегодняшний день, считая, что для того, чтобы иметь возможность претендовать на прощение и грезить о хрустальной фигурке, при виде которой всего трясло, можно только после решения хотя бы одной проблемы. Не будет Джуна — не будет приросшего к зеленым глазам ужаса.       Это возбуждало, заставляя почти бежать по длинным, серым коридорам к раздевалке после льда. Илья и не думал остановиться и перевести дыхание после своей сессии, он знал, что через 15 минут будет сессия Чха и он не позволит ему выйти на неё. По крайне мере, живым.       В глазах плясали чертики, радуясь бешенству своего хозяина, шагающего по грехам, не читая их названий, сбивая людей плечами, сталкиваясь с углами и от того ещё больше зверея. Больше Илья не был похож на человека, тем более на того, кем являлся.       Когда, резко повернув за угол, перед Малининым в нескольких метрах по коридору показался Чха с окружающей его улыбающейся компанией, все рычаги сломались и заискрились, разжигая пожар из ненависти, злобы и ярости. Фигуристу уже было все равно кто стоит по стенкам и смотрит на него, как на последнего психа, о чем болтали японцы с Джуном и кто таким же шустрым шагом бежал за ним сзади. Он набросился на корейца как животное, теряя характерный человеку разум и игнорируя эволюцию.       Все не сразу смущенные такой стремительной походкой Малинина слились с белой бетонной стеной, к которой облокачивались спинами. Каждый разноязычный голос немел для Ильи и отдавался лишь глухим эхом, не имеющим значения. Исчезло все: от нерешительности и сомнений до ясного понимания происходящего и контроля над наступающим. Исчезли чувства сострадания, жалости и милосердия, оставляя лишь огромное, настолько, что нельзя было обхватить руками, желание убить Чха.       Для Ильи не существовало расстояния. Поэтому ни он, ни окружающие не заметили, как за три шага фигурист пересек коридор и оказался перед весьма спокойным Джуном. Наверняка, представляя себя на месте корейца, многие бы не справились со страхом и задрожали, видя сжатые челюсти, острый подбородок, пылающие глаза Малинина.       Но они были правы во многих своих догадках, через несколько мгновений Чха, правда, дрожал, хоть и таращил спокойные глаза, давился своей расслабленной улыбкой, но не только от подступающего страха, а от нехватки воздуха. Илья, от которого подобного не ожидал никто, потому и не было заместивших конкретных действий, схватил Джуна за ворот кофты сборной, припечатывая к стене так, что у старшего звездочки сменялись черными пятнами в глазах.       На мгновение замерло всё и с все, кроме ускорившихся шагов где-то в начале коридора. А затем среди столпившихся вокруг, но боявшихся оттащить американца пронеслось почти звериное рычание, отличающее его только членораздельностью и особой ясностью:       — Конченный ублюдок! Я говорил, я предупреждал тебя не подходить к ней!       Сложно было бороться с проносившейся перед глазами жизнью, когда кислород отошел от головы, оставляя от голоса и выдержки лишь жалкие всхлипы и хрип.       — От… пу… сти…       — Ну уж нет, ты, сволочь, посмел разговаривать с ней?!       На краткую и издевающуюся над попыткой вдохнуть паузу Илья отпустил давление, но тут же с новым ударом затылком об камень прижал горло и замахнулся кулаком.       За спиной Ильи раздался грубый крик, прежде чем одним резким движением Саша схватил сначала готовившийся к удару кулак, а затем и всего опасного впервую очередь для самого себя фигуриста. Илья, пораженный этим действием вынырнул из омута ярости.       — Успокойся! — приказывал Селевко, чей голос Малинин сразу распознал и почувствовал предательство.       Но главное, он чувствовал унижение и беспомощность из-за невозможности исполнить свой долг, из-за того, как, тяжело дыша, блаженно улыбалась змея, которую нужно убить. Это его разъедало до боли в легких, рвало на части и заставляло забыться снова, теряя себя в этих кусочках. Саша опять сдержал.       — Угомонись, долбаеб, тебя дисквалифицируют, — уже более уравновешенно подошел к вопросу поспевший Ника, что загородил Чха, встав перед ним и взяв плечи Ильи.       — Да, Малинин, тут везде камеры и если со мной что то случиться…       — Съеби отсюда! — рявкнул Селевко, сдерживая ещё одну попытку Ильи рвануть вперёд.       Все смешалось перед глазами Малинина, потерявшего вместе с припадком ненависти почву под ногами. Люди, ушедшие толпой в сторону льда, унесли с собой отвратительную черную макушку. Малинин её потерял, как шанс разобраться, как и шанс изменить что-то. От этого стало невыносимо мерзко на душе. Так, что нельзя было слушать Нику или Сашу, что-то объяснявших. Так, что командник и собственная короткая на нем, отвечающая за результат команды, потеряли свою значимость. Смысл во всем этом появился только с мыслью, что в КиКе, наверное, будет Ариша и что частью этой команды так же, скорее всего, будет являться она.

***

      Вся арена вновь была залита светом, красками, лицами людей и сплошным, не затихающим ни на секунду гулом. Трибуны разогревали пространство с ещё большей скоростью, чем вчера. Особенно внимательным и проникнувшимся этой атмосферой даже могло показаться, что вчера эта какофония торжества была робкой. Сегодня же, во второй день командного соревнования, все раскрепостились и активно набрали потерянный вчера ход.       Почти все зрительские места были заполнены, что увеличивало шум в три раза. Еще больше журналистов нахлынуло, сверкая объективами и суя микрофоны к лицу. И ещё больше все это не замечала Кравчук.       Сегодняшнее её расписания было, видимо, специально создано для выжимания всех жизненных соков, но не останавливалось даже, когда поняло, что их у Арины нет вовсе. Ночь впервые за последний год для спортсменки показалась длинной и, закончившись, не спровоцировали на ворчание, а, напротив, вызвала даже кое-какие приятные чувства расслабления, что больше притворяться сонной перед собой не приходилось. Ещё немного и это вранье стало бы опасным, ведь Кравчук бы начала метаться и, в конце концов пришла к страшному выводу, что сниженная доза миртазапина больше не убивает ее бессоницу. Что сон её зависел не от таблеток, которые всегда можно было купить, если они закончатся, и носить рядом, а от Ильи, находившегося этажом выше, который сейчас совсем не был рядом, не смотря на тонкость стен и ограниченность их передвижений. Такое ничтожное расстояние казалось гигантским и непосильным.       Следующим испытанием пришелся завтрак. Оно было нагло провалено без попытки осуществить, но оправдано тем, что там мог быть Илья, а пересечься с ним в общественном месте, где нельзя будет кинуть все и сбежать из-за повышенного к ней внимания коллег после Бостонского скандала, было опасным. Казалось бы, стоит выдохнуть, самое страшное позади, но фигуристку стала мучить совесть. Она тоже искала себе пропитание и если бы Кравчук поела, то, может, отстала бы на некоторое время, но желудок уже начал плескаться пищеварительными соками и это едкое чувство решило присоединиться к разъеданию Арины изнутри.       Спортсменка очень хотела перебить её тренировками сначала в Бергамо, затем на официальной тренировочной арене, но вместо этого все больше и больше соглашалась, перебивая физическую боль после падений.       Она считала себя ужасно глупой истеричкой, не выдержавшей обыкновенной встречи с обыкновенным бывшим, какой бывает у 70% процентов населения земли. Затем возвращалась к тому пробивающему болью до костей моменту у автобуса и вместо ненависти к себе, чувствовала ее к Илье, предавшему в такой острой ситуации. Определенно она его ненавидела за все это: за притворство в начале, за выбор, сделанный в пользу Хейн, за все слова, сказанные перед открытием, за то, что он, в отличии от неё, пытается все исправить и не отстает, пока той лишь бы сбежать, не прийти туда, где возможна встреча, пока та боится чего-то и варится в этой обиде, не имея толи сил, толи желания шагать навстречу. Да, Арина Илью ненавидит за то, что он такой… сильный, смелый и хороший. Потому что она совсем не такая.       Она — трусиха. Сначала боялась остаться одна, затем боялась признать это, теперь боится это исправить или хотя бы дать шанс исправить кому-то другому. Ведь, дать разрешение- это тоже шаг, хоть и маленький, а шагать туда, где ты ни разу не был – жутко и преодолеть это, взять себя в руки Кравчук на может потому что слабая.       Что ей эти прыжки, сложные программы? Все это ерунда по сравнению с борьбой с самой собой, которую поигрывать больнее в тысячи раз, чем падать с четверного акселя на одно и то же место. Если ты не справляешься с самым сложным для тебя — ты слаб. Справляться с тем, что для тебя ерунда может каждый.       Арина плохая. Хороший человек, зная, что в нем не так, делает все, чтобы это искоренить, плохой — признает и поднимает руки. Кравчук же знает кто такой Илья Малинин, как для него важно быть всегда лучшим, быть всегда правым. Что и у него есть гордость, самолюбие и тщеславие, как и у любого человека, но, ведь, никто Илью Малинина таким не назовет, потому что тот хороший человек, искоренявший собственные недостатки, чтобы добиться лучшей версии себя. Потому что тот не Арина, вечно соглашавшаяся, что она дура, но никогда не меняющая себя.       Она только знает, что это неправильно. Один делает все — другой ничего, оглядываясь по сторонам и шарахаясь от каждого звука, но никак не может исправить. Сколько бы не показывала своим видом, что Малинина ненавидит и видеть не может, тот идёт. И ей только бежать, приходить в КиК чуть ли не самой первой, чтобы не пересечься случайно в коридоре и затем также первой, пока Илью будут чествовать.       Сокомандники подтягивались менее активно, но крупными компаниями. Никто, кроме нее не пришел один и это не могло не мозолить заклеенную пластырем из наигранного равнодушия рану. Парники приходили парами, одиночники сгруппировались в общие компании из мальчиков и девочек, принося с собой флаги, полотенце в виде купюры, солнцезащитные очки и Арина смотрела за ними, как смотрела бы за любой чужой сборной, не чувствуя себя частью этой веселой команды. Вчера рядом был Илья, которого любили все и который любил всех, поддерживая, веселясь и втягивая во все это Кравчук, которую уже все, включая саму спортсменку, считали неотъемлемой частью Ильи. Отдельно фигуристки не существовало. По крайней мере, в этой пышной, дружной, сплочений и уже налаженной без нее, среде.       Сейчас Малинина не было, как не было и Арины для многих, не обративших внимания на верхнюю часть платформы, где у края сидела и, вжавшись в ворот куртки, озиралась на всех младшая. Если ее и замечали, то только для того, чтобы поздороваться, а затем снова отвернуться и продолжить оживленную беседу и это не могло не подтверждать Кравчук достоверность собственных опасений и фраз Чха вчера, что она совсем одна, если не будет Ильи, а его сейчас нет. И нет его из-за неё, боявшейся пойти и поговорить как нормальные люди, хотя могла уже как час. Лучше сидеть в привычном холоде и тревожности и вздрагивать от каждой острой мысли, пришедшей в голову.       Гленн, одна за все время ожидания начала коротких программ мужчин, поднялась к Кравчук и поздоровалась за больше чем несколько секунд. Эмбер знала все, не вмешивалась, но в потоке быстрой речи всё-таки сказала, что стоило бы дать шанс Илье, особенно сейчас, когда они оба нуждаются в друг друге, но Арина лишь закатила глаза, буркнула, что он ей не нужен и продолжила проверять глазами качество льда.       С началом торжества и выходом первых спортсменов на лёд вся арена пропиталась атмосферой в большей мере и стала излучать барабанящий в груди адреналин. Кравчук, не смотря на принимаемые лекарства, не была исключением, хоть и трепет этот был у неё совершенно другим и заключался в нашедшей на голову катастрофе. Каждую извилину поразила ужасающая смесь чувств, мыслей и эмоций.       Она уже думала не о том какой плохой человек, а о том, как влияла на хорошего Илью. Без последствий её присутствие, поступки и поведение не могли существовать рядом с Малининым. Если да, то как? Что если влияние их настолько сильно, что они уничтожат его и его мечты? Что если он не справится с ними, ведь Кравчук сделала все, чтобы он не справился? Что, если она убьет его?       Ужас подкрадывался из-за спины, заставляя пальцы сжимать толстые штаны до боли под ногтями. Сердце, в отличии от Кравчук, пыталось сделать все, чтобы сбежать из отвратительного ему тела и кинуться к Малинину, но застревало в горле и стучало там до кашля.       Когда на лёд вышел Илья и трибуны завопили, поднимая флаги, плакаты, огоньки и руки для аплодисментов, весь мир с его пышущим восторгом потерял краски, онемел и исчез из головы. Арина оказалась под стеклянным куполом, с постепенно исчезающим кислородом. Каждый резкий, почти болезненный вдох выходил все более безрезультатным и не приносил легким ничего, кроме покалывания у сердца.       Спортсмен, на которого была поставлена слишком большая ставка и право жить Кравчук, сделал, пожалуй, все, что мог после бессонной ночи, суточного голода и не отпускающего угнетения из-за вины перед Ариной, желания все исправить, высокой планки для завоевания её внимания и доверия. Малинин пошел вне устрашающего заявленного контента: вместо каскада с квадакселем все лицезрели сольный четверной флип, затем кривой каскад и такой же неуверенный тройной аксель. Вместо ожидаемого первого места, дающего шанс поднять свою команду хотя бы на серебряное место — третий результат и крепкая бронза.       Это не могло не сбить настроение каждого участника Американской сборной, но особенно разочарован был Илья, не добившейся никакой причины, чтобы Кравчук могла с ним просто пересечься взглядом, а, напротив, подведший её ещё больше. Худшим дополнением к его лицу стала та наглость, с которой он посмел расчитывать на шанс и последовал за младшей по коридору после произвольных программ танцев на льду, в результате которых команда все-таки обогнала Японию и стала дышать в спину России.       Малинин был рад за Чоков, как Рада была вся команда, но отпустит собственного проигрыша на мог. Он жужжал при каждом напоминании о фигурном катании. А здесь это значило всегда.       От вида эфемерного силуэта, плавно отдаляющегося вдоль по коридору, все внутри Ильи перевернулось и упало в пятки, что на мгновение приклеились к полу не в силах вынести всей тяжести. Лишь когда русые волосы, собранные в длинный, строгий хвост вильнули в сторону на повороте к выходу, Малинин сорвался и побежал, пихая плечами идущих на встречу волонтеров, журналистов, других фигуристов. Фигура в белых штанах и куртке казалась маяком в этой черной, мутной бездне, она светилась божественным светом и излучала сотрясающую энергию, ещё больше дразнящую Ильи своей недоступностью и одновременно близостью. Чем ближе спортсмен подбегал, роняя на пол капли пота, тем сильнее в нос пробивался родной аромат, сводивший с ума. Фигурист взял чужой плечо быстрее, чем Ариша смогла почувствовать его сквозь свои мысли и услышать его сквозь свои чувства.       — Арина, — выдохнул Илья, но напряжение не ушло, а, напротив, наэлектризовалось.       На него, чуть поднимая голову, смотрели светло-зеленые, блестящие от ламп на потолке глаза. Они перебили в нем всю отработанную часами речь, заставляя замереть с открытым ртом и рукой на чужом плече и не сметь оторваться. Малинин не мог думать и догадываться, что же Кравчук отправляла ему в этом взгляде. Она сама не знала, что могла, хотела и показывала. Это были просто несколько секунд, а, может, минут тишины, которая не притягивала страх и боль. Это была та их тишина, которую они разделяли на двоих, когда просто были рядом и могли не думать, не разговаривать, а просто быть.       Арина поняла, что до слез сквозь антидепрессанты боится потерять это навсегда. Да даже на несколько часов. Илья, в свою очередь, все крепче в этом убеждался и поэтому не мог снова нарушить их время, которые оба одновременно и потеряли и обрели.       — Ариш, прошу, мы можем поговорить? — по слогу, словно хрупкие бусины, собирал Илья бусы, вцепившиеся в шею младшей мертвой хваткой и душившие своей прямолинейностью, пока она боялась хотя бы для себя признать то, как этого ждала.       Малинин давно признал, что боится. Наверное, ещё год назад, когда о том, чтобы быть вместе с Кравчук мог лишь мечтать. Теперь подобные сравнения его добивали еще больше, ведь теперь он рушил то, что чудом появилось у него и боялся самого себя, что он сломает так, что невозможно будет починить, что когда-то Арина не сможет даже смотреть на него. От атакующего кошмара стало плохо. На спасение пришла надежда и мечты.       Милая, не двигаясь даже на вдохах, в наличии которых Илья стал сомневаться, совершенно забывая про свои, приоткрыла губы. Это давалось ей с невероятным трудом и борьбой, находящих свое отражение в державшемся левом глазе. То, что эту тяжесть ей подарил сам Малинин, его доводило до иголок в носу и влаги в глазах. Он же обещал, что никогда не сделает больно, что никогда не сделает страшно…       — Мож…       Протяжные три шумных вибрации на обоих телефонах в карманах спортсменов по-хамски перебили. Был бы это звонок, обычное сообщение, никто бы не заметил, но эти опасные три звука слишком многое значили сейчас для фигуристов, стоящих в коридоре олимпийской арены.       Рука Ариши судорожно нырнула в карман, забирая с собой и любимые Ильей глаза, вынуждая смотреть теперь за тем как потрясало спортсменку совсем не из-за отношений со старшим. Он тоже получил сообщение секундой позже, но в моменте понял, что что бы там ни было, оно не будет для него иметь значения больше, чем Кравчук. Это не уничтожило статичного волнения, которое появлялось при наблюдении за спортсменкой, с приоткрытыми губами читающей сообщение. И которое взорвалось нервозным поиском собственного гаджета, когда Арина дочитала и поражено уставилась в его куртку, словно кто-то поразил ножом.       На экране блокировки ожидаемо висело официальное заявление Федерации, пришедшее всем членам сборной единомоментно. О его содержимом Илья мог только с ужасом догадываться, пока машинально не разблокировал и не вцепился в текст.

Официальное заявление Федерации фигурного катания Америки.

Арина Кравчук выбрана для участия в произвольной программе в командном соревновании на Олимпиаде 2026 в Милане, Кортино.

      — Ты будешь в произвольной… — поднимая голову на побледневшую за несколько секунд фигуристку, как мантру сам ещё не до конца веря, проговорил Малинин.       Кравчук не ответила ничего. Она ещё раз посмотрела на Илью, но совсем иным взглядом — полного разочарования, ужаса и боли. Спортсмен никогда такого не чувствовал, но, глядя на Аришу, почему-то сразу смог понять что она чувствует, получив официальное подтверждение того, чего боялась с первой мысли об Олимпиаде. И он не удивился, когда она развернулась и исчезла за дверью, он… этого ждал?       Этот взгляд сломал в нем что-то, что сложно было опознать из-за привычки обладать этим. Он избавил Илью от чего-то несовершенного и человеческого, от того, что постоянно приводило его к границе с плохим человеком и заставляло бороться за право быть хорошим. Малинин избавился от страха и вызываемых им сомнений.       Через несколько шагов он стоял у офиса федерации, спрятанного в сером небольшом помещении вместе с офисом Японии и хаосом.       — Поставьте меня в произвольную, — поставив руки на стол и навалившись на них всем весом, не попросил — приказал Илья.       Никто не спорил. Переглянувшись, вписали его в заявление о составе на произвольную программу среди мужчин.

***

      — Ты мыслишь не логично.       Роман Александрович обладал эталонным терпением и выдержкой. Какие бы воды с гор не спускались, смывая перед собой все живое и нет, какие бы землетрясения не разрушали налаженный быт и какие бы пожары не вспыхивали в мирном лесу, Скорняков всегда держал голову на напряженной шее с обтянутыми кожей жилками и венами.       Это всегда поражало и восхищало Кравчук, подначивая сделать что-нибудь, точно выводящее тренера из себя, но быстрее вспыхивала сама спортсменка или Татьяна Валерьевна, и вот тогда уже было не до подобных глупостей. Сейчас же было совсем иное положение дел: Малининой не было, более того, Арина даже не разговаривала с ней по телефону эту неделю, вместо неё был постоянно роняющий голову в руки Рафаэль Владимирович, сама фигуристка нарочно не пыталась вывести единственный свой шанс на нормальный прокат, тренеров и возбуждены были все сидящие в холе Американской сборной на мягкий бежевых диванах. Караулящие волонтеры побаивались смотреть на эту озирающуюся тройку, выглядевшей как мафиозная банда. Чего только стоила кожаная куртка Арутюняна, нервно цокающие по полу туфли Романа и «миролюбивый» взгляд спортсменки, сидящих напротив них как глава, что недовольна была результатами своих подчиненых. Статус и субординация расходилась основательно.       Но далеко не все было так лживо. Кравчук действительно была недовольна. Не просто «ей не понравилось», а в ней смешался сумасшедший коктейль из «ненавижу», «за что?» и «как же я смогу?». Будь он тактильно существующим, то непременно бы являлся алкогольным, да таким, что горло жжет, не смотря ни на одну закуску, рот сводит горечью и кислота разъедает желудок. Он нравится Арине, раз она вновь и вновь возвращается к нему, не закусывая попытками тренеров напротив вразумить её, — бессмысленно, уже пьяна.       — Я как раз мыслю логично. Федерация хочет шесть, если меня ставит, так какой смысл от меня, если не будет шести?       — Федерация не рухнет, если будет хотя бы пять, — вмешался в больше походившие на семейные разборки Раф, не выдержав. — Она хочет вытаскивать женским, ты не помешаешь этому плану, если отпустишь триксель и один четверной. Там из конкурентов только Садкова с четырьмя квадами. Ну очень страшно.       — Так разница минимальная. Вы так говорите, как будто есть гарантия, что я не проебу все и не будет опять как во Франции!       — Ари-ин, — протянул Роман Александрович, щелкая пальцами. — Франция была полгода назад, за ней сколько чистых прокатов было. Финал Гран-При тот же. Почему ты его не берешь в пример? Ты выиграла с пятью. Мы говорим, откатать также.       — Да ну нет! — возмутилась младшая, рухнув на мягкой спинку и закатив глаза.       — Да ну да, Арина! Не делай самую умную тут. Умный человек не будет жертвовать личным турниром, чтобы что-то там кому-то доказать в команднике. Тебе это не нужно, — продолжал Скорняков.       Как оказалось, он ещё был и ужасно упрямым. Это было неожиданнее того, что он до сих пор не перевернул стеклянный столик перед собой на бесящую его Кравчук. Хотя чем больше младшая злилась, тем больше думала, что тренер просто жуткий зануда, выполняющий приказ своей жены во чтобы то ни стало уговорить Кравчук на облегченный контент. Поэтому раздражение внутри банды росло стремительно, иногда втягивая в себя такое же нервного, но ещё пытавшегося держать себя в руках, Рафа.       — При чем тут доказывать? Я этого не говорила. Я говорю, что во мне смысла нет, если не будет шести. Тогда, блять, просто не выгодно, что меня сюда довезли!       — Личный турнир как бы тоже чего-то стоит. Никто не умрет, если ты не сделаешь пяти, если даже мы не выиграем в команде. Что ты прицепились к этому команднику? Что, думаешь, не можешь бороться в личке? Илья не может бороться в личке? Вот их и не будет, если ты сейчас все сольешь в командник! Илья в короткой, ещё ладно.       Дискуссия незаметно для ее участников и привыкшего Арутюняна, стала намного энергичнее, чем предполагалась. Что Кравчук, что Скорняков размахивали руками, то и дело повышали голос, не замечая шума вокруг — обычное место для отдыха превратилось в боевую площадку, к которой опасно было приближаться. Никто и не рисковал, ни от кого из присутствующих нельзя было этого ожидать.       Поэтому спокойно плывущая между людей в помещении фигура в белом комбинезоне сборной, с все ещё влажными и торчащими волосами, закинутой на плечо сумкой показалась оскорбительной. Пока каждый рассматривал странно расслабленного Илью, где-то внутри осуждая его за такое неуважение к собственным эмоциям и теме, что была поднята, Малинин подошел совсем близко и, обойдя, журнальный столик, плюхнулся на диван рядом с Кравчук как ни в чем не бывало. Мебель под ним промялась, дергая и младшую, что разглядывала спортсмена как безумца и незаметно больше отползла от него в угол. Но тот и этому не придал внимания, закинул руку на спинку, вытянул ноги и явно блаженствовал от косых взглядов ещё больше.       Даже минутой назад тихий Рафаэль Владимирович фыркнул и поднял брови со всеми на ровне. Если Арину присутствие Ильи напрягало в любом виде, а сейчас взрывало эмоции так, что они ломали физиологию и заставляли застыть с открытым ртом, Романа Александровича просто поражало, то Рафа оно забавляло.       — Я буду катать произвольную, — безразлично, словно говоря о том, что он умеет делать двойные, поделился Малинин и окинул всех сидящих улыбающимся взглядом.       Арина ещё больше вжалась в угол и косилась уже так, что Илья стал переживать не заболят ли в неё глаза. Скорняков сглотнул, раскрывая глаза шире. Только Арутюнян вновь разрядил обстановку усмехающемся восклицанием.       — Восторг!       — Нет, Илья, — придя в себя возразил Роман.       — Да. Мне федерация так сказала. — улыбаясь, кивнул фигурист. — Я встретил вот, в коридоре, — тыкнул пальцем в сторону выхода, — и мне сказали.       Скорняков не мог ничего поделать, кроме как тяжело и со звуком выдохнуть, уронив голову в руки, как это делал Раф несколько минут назад и повесить над всеми гробовую тишину. Ошеломляющая новость тяжело усваивалась в головах, особенно при виде расслабленного Малинин, крутящего между пальцев собственные волосы. Кравчук сначала была уверенна, что он шутит, почти съязвила, но почему-то на неё наступило сомнение и она осталась с закрытым ртом, раскрытыми глазами в углу дивана пялится на штаны Ильи, хотя в голове все переворачивалось вверх дном.       На Романа принятие находило как будто быстрее. Он постепенно начинал смотреть уже на лицо сына, то и дело поглядывавшего на Арину, но не здоровавшегося с ней, не берущего её руку в свою, далекого от неё и совсем не по его воле. Рассуждения о взаимоотношениях сидящих напротив, что сейчас были страшно далеко друг от друга по сравнению даже с их дружеским периодом вытесняли суждения о команднике у обоих его спортсменов. Это личное сейчас почему-то выглядело гораздо более важным, чем все рабочее, даже сейчас, когда завтра предстоит первое важное состязание, которое может или вознести к небесам от счастья, или убить горем. Так чувствовало родительское сердце и Скорняков привык ему следовать.       — Вы поссорились? — искривив бровь, словно эта пришедшая идея была противной ему, обратился он к сидящим напротив. — А ну, пододвинитесь к друг другу.       Арина вздрогнула от такого меткого выстрела ей в лоб, затем поежилась от того как смотрел на неё Илья рядом, пока она должна была держать зрительный контакт с подозревающим что-то Скорняковым и перестала дышать. Врать так, без подготовки, она не умела, но все равно таращилась на тренера, готового в ней дыру высверлить.       Под кожей что-то шевелилось и ползло к шее, вверх, постепенно заливая краской бледную кожу. Пальцы непроизвольно сжали низ куртки и бешено затеребили язычок молнии, привлекая стуком маникюрных ноготков по металу ещё большее внимание. Малинин тоже смотрел, но это было хуже, чем если бы смотрели тысячи Романов Александровичей. Потому что он знал все, кроме того, что, действительно, чувствовала она, а это могло создать иллюзию, что она не такой уж и плохой человек. Иллюзии — зло, а зло — страшно. Кравчук тоже страшно, да так, что сердце громыхает в ушах.       — Нет. — резко выплюнула младшая, не выдыхая, и снова сжала губы. Брови сами поползли в форму домика. Она не хотела.       — Нет? Илья? — скептично хмурясь, покачал головой тренер и обратился к сыну. Тот подозрительно неплохо держался. Возможно, его все еще тешила мысль о том, что завтра они в месте с его Аришей будут в команднике, что он сделает все, чтобы оправдать себя в её глазах.       — Нет, так нет. — пожал плечами фигурист, отрываясь от окаменевшей Арины.       — Слушайте, вы оба мне не нравитесь сейчас. — вытаскивая указательный палец, стал диктовать Роман.       — Мне тоже. — перебив, добавил второй тренер.       — И мне… нам, вообще все равно, что сейчас вечер, завтра командник, вы собираете манатки и едете куда угодно отсюда.       — Как? Нет. Куда? Зачем? — встрепенулась младшая, отрываясь от спинки дивана.       — Да хоть на луну. — саркастично покачал головой Скорняков, склоняясь над телефоном. — Я вызываю такси, обратно вы сами и чтобы завтра… — угрожающе тыкнув пальцами в обвиняемых, — я не видел вот этого. Ещё чего? Нашли время отношения выяснять. Не хочу такого знать, пошли. Через семь минут у выхода из деревни будет машина, номер у Ильи.       Кравчук лишь пыталась возмутиться — открывала рот, поднимала руки, строила гримасы, но ничего толково из нее не выходило. Роман Александрович почти вытолкал обоих из холла, оставив на улице, перед площадью, на которой ненависть к Илье у Арины вдруг возросла в десятки раз. Она очень хотела топать, кричать, уйти к Эмбер и закрыться, но сзади из окна за ними следили оба тренера, махавших рукой в сторону выхода. Спортсменка завыла, засунула руки в карманы и быстрым шагом, чтобы не дай Бог не увидеть Илью, то, как светился он изнутри и старался поспеть, пользуюсь длинной ног, отправилась к машине.       У неё просто не было выбора. Она не хотела видеть, разговаривать и находится рядом с Ильей.       Младшую не особо интересовало куда её привезли, голые деревья с неряшливо навешанными гирляндами на Рождество, что так и остались болтаться на ветках, царапая глаза разными цветами, визги детей, бегающих по небольшой площади перед крупными, ржавыми, узорчатыми воротами. Для неё каждый шаг был неудавшейся попыткой сбежать, каждый смех гуляющих компаний — издевательством над её одиноким адом, а влажная мерзлота и старые скамейки — пощечиной по воспоминаниям о первой прогулке по Милану.       И, возможно, все было бы не так плохо, если бы рядом не раздавались шаги и не плыла тень Малинина, осторожно идущего, не отставая, хоть сама фигуристка уже начинала задыхаться от скорости собственного шага. Он смотрел, — Арина уверенна, — он то и дело приоткрывал рот, чтобы что-то сказать, но закрывал, боясь сделать хуже и эта его осторожность бесила ещё больше. Как же Кравчук ненавидит его. Такого правильного, нежного.       — Сегодня холодно, — тихо прохрипел Илья над ухом, от чего по спине прошлись мурашки. Арина не ожидала, что Малинин настолько близко.       Какого хера? Она же ясно показала, что стоять с ним рядом не может. Какая нахуй погода? Спортсменка вскипятилась изнутри.       — Ты, блять, серьезно? — не останавливаясь, но повернув голову, стрельнула глазами и зарычала спортсменка. — После всего сказать про то, что холодно? Иди домой, погрейся.       Для Ильи это было фатальным провалом. К следующему своему выступлению он готовился уже дольше, пробираясь сквозь слякоть, гололед, рассыпанную соль и грязь, но как бы не не хотела младшая, оно состоялось. Только поразило своей смелостью ещё больше.       Илья одним резким движением, к которому тот готовился около двадцати минут, взял чужую руку. Не сильно, давая возможность выдернуть, но обращая на себя внимание зеленых глаз, вновь остановившихся и переменившихся в настроении как под гипнозом. Все раздражение и ненависть растаяли, оголяя боль, страх. Илья это видел, но не отступил, хоть и испугался на секунду последствий собственных дел.       — Ариш, прошу тебя… я не знал, но если бы… Прости меня пожалуйста, я понимаю, что ошибся…       — Ошибся в чем? Ты сам не знаешь. — перебило горе, толкая убежать.       — В том, что не видел, в том, что обвинил потом, в том что ты считаешь меня таким же как все они.       Арина, уже разворачивавшаяся, чтобы вновь разочароваться в тщетной попытке сбежать, остановилась и развернулась полностью. Последние слова пробили голову насквозь, оставляя кровь стекать по коже и замерзать на холоде мерзкой дорожкой.       — Ты сказала, что я такой же. — видя заторможенную реакцию Кравчук, осторожно уточнил Малинин. — Это значит… значит, все это время я ошибочно думал, что доказываю тебе, что не такой. Прости пожалуйста, я не знал, но сейчас знаю и сделаю все. Ты поверишь, клянусь.       Арина неблагодарная сволочь — мама правду говорила. Илья, тот, кто всегда был рядом, даже когда её ненавидел весь мир, который всегда её терпел, всегда заботился так, как никто другой, всегда был другим, думает, что все это было напрасно. И только потому, что какая-то дура на эмоциях сказала то, что его бы точно задело, а сейчас, это стало глубокой раной. Какая же Арина тварь.       И она не бросится говорить, что это ложь. Она стоит, смотря на то, как старший извивается, и чуть ли на колени не сползает. Ведь она плохой человек. Очень. Она не может любить, не может прощать, не может быть слабой и уязвимой, признавая свои ошибки тому, из-за кого живет и от кого зависит.       Она ничего не может, кроме как смотреть и слушать, все глубже чиркая ножом по груди.       — Прошу тебя, милая, я другой. Я буду другим, ты поверишь, я сделаю всё, только пожалуйста прости меня, не уходи. Не уходи сейчас.       Но Арина опускает голову, не вынося больше этой пытки. Сжимает зубы и идёт.       Не бежит, не задыхается, а медленно шагает, в каждом шаге дожидаясь Илью.