2.14

      По бархатной коже, проникая в самые уязвимые и скрытые под одеждой, одеялом уголки девичьего тела, ползла липкая прохлада. Она вцепилась в эпителий, рельефно огибающий мышцы, как паразитический червь — присосками, и жадно выкачивала остатки пищи, хоть как-то обеспечивающие теплокровность обменом веществ. Живот в районе талии словно перекручивали и сжимали, пытаясь выжить хоть что-то, что можно было разъедать, кроме стенок органов. Единственное, что они выжали, — это пробуждение и острую чувствительность боли, что дергала за натянутые даже во сне нервы, вызывая противное чувство собственной беспомощности.       Налитые свинцом веки открылись с трудом, сразу цепляясь за бардак в углу комнаты. Тонна вещей: вывернутые наизнанку толстовки, смятые футболки, носки, потерявшие пару, упаковка от спонсорских подарков — все лежало в одной куче на хрупком стуле, и не ясно, как ещё не разваливалось. На гору тряпок, словно специально подсвечивая изъяны постепенно узнаваемой комнаты, падал тонкий солнечный луч из угла, куда шторы не дотягивались. Если бы он не помогал ленивым, прищуренным от остроты света глазам, то Кравчук непременно бы возненавидела его и отвернулась. Но сейчас она с вниманием рассматривала неожиданный после пробуждения интерьер: беспорядок в шкафу, на полу, у окна. Явно если здесь и проводилась уборка, то только под дулом пистолета. Все было закинуто по углам наспех.       Когда голова начала потихоньку пробуждаться и разрабатывать осадившееся серое вещество, Арина одновременно с злобой, радостью и волнением осознала и приняла то, где находилась. Все эти чувства невозможно было разделить друг от друга, но сделать тише почему-то казалось необходимым, так как она лежала на мягкой кровати. Отвернуться хотелось очень, как минимум потому что необходимо было спрятать выступающее на лице отражение её душевных метаний от окруживших стен. Но сначала это не удалось потому-что весь представший перед глазами пейзаж действовал на Кравчук успокоительным, даруя уютное ощущение, что все в порядке и на своих местах. Затем потому-что спортсменка не смогла перенести руку, подушечками пальцев чувствующую мягкие взлохмаченные волосы, проминающиеся под ладонью и просовывавшиеся между пальцев, и прижатую сверху теплой, местами шершавой ладонью Малинина.       Содрогнувшись, весь организм замер и на несколько секунд забыл как нужно работать. Широко раскрыв до этого еле приоткрытые глаза, Арина всматривалась в то, как поднимаются на вдохах чужие плечи, подлетают над лицом выбившиеся пряди, когда воздух царапающим простыню потоком выходил из приоткрытых губ. Спортсменка облизала взглядом всего Илью, расположившегося сидя на полу у его же собственной кровати и скромно положившего голову на матрас, полностью принадлежавший Кравчук. Шея в таком положении ныла настолько громко, насколько хватило, чтобы подавить в Арине все чувства злости, заменяя их чувством вины. Длинные ноги упирались в стену и, согнувшись в коленях, заваливались на одну сторону. Все спортивное тело, от которого сегодня все ждут исторически великого проката, скрючилось на грязном полу, примыкая к руке фигуристки как к чему-то священному. А ведь, фигуристка ещё хотела выдернуть эту руку…       Тихий свист чужого забитого носа аккомпанировал заполняющей все укрытое одеялом и лежащее на мягком теле вине. Она съедала Кравчук заживо, напоследок вытаскивая из зарослей ложных обид, глупых истерик волнение за Малинина, благодарность ему и любовь, все пытающуюся вразумить Арину слезть и сделать все, чтобы было удобно Илье. Хоть немного того, что сделал он во вчерашний вечер и прошедшую ночь.       Воспоминания находили постепенно. Сначала разговор в парке, затем дорога обратно, обещания быть всегда рядом, теплые, но трясущиеся как и ее, холодные, руки, мольбы о возможности спать рядом, скорее инстинктивное перебирание ее костлявых пальцев, пока сон не забрал сначала Кравчук, а затем и Малинина, напоследок ещё укрывшего спортсменку одеялом. Илья не врал. Он делал все, чтобы Арина хотя бы перестала ненавидеть его и отталкивать. Он делал больше, чем все. Устал и, дотянувшись хотя бы до запястья такой далекой, неприкосновенной звезды, уснул на полу, жертвую и здоровьем, и чистым прокатом в команднике.       Что сделала Арина, кроме того как начала таять и ронять слёзы на подушку? Они пошли сами, непроизвольно, но как будто вымывали все черное, засевшее в фигуристке накрепко. Спустя пару капель Кравчук уже могла контролировать свои движения и вновь напрягалась — ее вторая, свободная рука коснулась светлого лба у линии роста волос и провела одним пальцем. Легко, невесомо, так нежно, что сама испугалась. Илья не шевельнулся. Только чуть более жадно и резко втянул воздух в себя. Светлые ресницы дрожали, боясь чего-то, что мозг даже сквозь сон считал неизбежным и посылал пугающие сновидения. Арина хотела погладить и их, хоть немного давая Илье отдохнуть от пришитого к нему напряжения.       Ангел. Чистый ангел, любящий так, как Арина Кравчук никогда не сможет его полюбить. Такой любовью, которую Арина никогда не заслужит, ведь никогда не была на небесах. Она все глубже в землю роет. И нет у неё другого пути, как и у Ильи. Они всегда будут слишком далеко друг от друга, если кто-то из них не выберет смерть: Илья не рухнет в разрытую яму, Арина не испустит душу в облака.       Пряди светлых волос под рукой, прижатой чужой ладонью, ласкали пальцы своей послушностью и мягкостью. Кравчук крайне робко напрягала ту кисть, вводя ноготки к корням, от чего Малинин снова вдохнул глубже. Подушечки осторожно, как по хрусталю, двигались у русых корней, сминая под собой волны. Илья не шевелился, но шея зажалась, встречая мурашки со спины, когда рука младшей чуть осмелела и двинулась к затылку, выползая из-под теплой ладони фигуриста.       На самом деле, не смотря на внешнюю правдоподобность сну, Илья давно проснулся. Ещё с первого касания спортсменки её лба, что тут же вспотел. Ресницы и веки дрожали из-за страха выдать себя и разрушить творившуюся сказку и концентрацию, которую Малинин тратил на контроль своего дыхания и лица. Он не должен был млеть как кот от ее действий, не должен был замурчать и спугнуть, поэтому сжался и просто чувствовал. Отодвигал свое блаженство, окончательно вылившееся из берегов с движениями пальцев на своей голове, глотал выдохи и созревающие стоны удовольствия, сдерживался, чтобы не подползти и не уткнуться в тело спортсменки. Не потому что боялся показаться ненормальным, а потому что боялся, что Арина посчитает себя таковой, раз позволила себе нежность, а значит, и уязвимость.       — Доброе утро.        Тихо, с сонной хрипотцой обратился к Арине, убравшей руки и уже несколько минут молча наблюдавшей, Илья и сразу ощутил, как голос отдает в шею, искривленную за эту ночь. Приподняв голову от матраса, это нытье мышц у позвоночника ощущалось во всей красе и начинало прогнозировать не менее неприятные ощущения в спине. Малинин машинально начал тереть забитые мышцы на горячем, совсем не отдохнувшем после вчерашнего дня теле.       — Доброе? Ты, вообще, спал? — ответила Кравчук, приподняв брови так, что старшему вновь увиделись презрение и злоба к нему, и сердце него начало пропускать удары.       — Да, конечно, — не думая, отчитался Илья и не соврал, ведь правда, не считая первых часов ночи, в которые он пытался найти положение, спал он лучше, чем сутки назад. — А ты?       Ответа не последовало. Вернее, как? Он был в виде закатанных глаз и не получившегося цоканья. Арина присела, свешивая ноги с кровати, что теперь были на одном уровне с Ильей, и вжалась в излюбленную толстовку. Малинин, вновь получивший свои кнуты после пряника, теперь реагировал на них с меньшим поражением. Кравчук носила подаренную им толстовку с контентом на спине, не убегала без слов и мягких поглаживаний, и это успокаивало, дарило надежду, веру.       — Арин… — осторожно, поднимая глаза по сантиметру все выше и выше к зеленым Кравчук, ступил на эту влажную, но истоптанную почву желания вновь все объяснить, что Малинин делал и вчера, и позавчера, мусоля одни и те же слова.       — Не сейчас, Илья, — уверенно и правильно перебила его Кравчук. Спортсмен поддерживающие кивнул, ведь сам резко считал, что сейчас не самое лучшее время для выяснения отношений и копания ямы, что и так с прошедшего вечера была в не худшем состоянии и давала шансы.       — Да, конечно, — ещё раз кивнул спортсмен, с трудом разгибая собственное тело. Ночь оставила заметные следы: красный след на щеке, онемевшая рука, затекшая спина и отсутствие тех сил, что приходят за ночь и позволяют телу хоть как-то функционировать. Но это сейчас не волновало Илью. Он смотрел за тем, как почти отчаянно Арина вцепилась в толстовку ещё больше. — Сегодня Миша приезжает.       Малинин сам не понял для чего это было сказанное им, но спустя некоторое время, получив ответ от собиравшейся Кравчук, понял что какой-то смысл всё-таки был. Эта фраза стала единственной темой для беседы, состоявшей из пары слов. После высказанной радости, что никак не читалась ни в голосе, ни во взгляде, ни в движениях, спортсменка ушла. Она попрощалась, не оборачиваясь, а просто буркнув что-то неясное у двери.       Илья не мог её осуждать — сам притащил в этот номер вчера вечером, сам напросился быть рядом хоть как-то, сам поднял нежелаемую и одновременно необходимую, что и пугало Арину, для обоих тему, сам дал себе и им оправдание — произвольная программа в команднике, решающая титул огромной сборной и статус Федерации.       …Транслируемый на каждом углу города, олимпийской деревни и тренировочной арены, последний день командного турнира по фигурному катанию настиг представителей этого вида спорта общим волнением. Переживали, надеялись, готовились, пережевывая в голове все возможные варианты исхода. Все, особенно непосредственно сами участники произвольных программ, отлично знающие, что от них зависит и что они должны сделать.       Арина, отключившаяся от окружающего ненужного ей сейчас мира, знала, что должна сделать все. Федерация Америки старалась, рисковала средствами, статусом и престижем, вытаскивая Кравчук из самой грязи, не смотря на то, как стильно от неё веяло ненавистью всего Мира. Она дала ей шанс оказаться на Олимпиаде, дала цель и смысл жизни тогда, когда таблетки разрушали личность и укладывали её в собственную рвоту. Теперь же, натолкнув её на дорогу к искуплению и указав путь того, как можно расплатиться за все, она ждет той же, если не больше, заслуженной отдачи, и спортсменка не могла подвести эти ожидания.       Фигуристка не могла подвести всю сборную, не смотря на ясное ощущение холодности, добродушную и принявшую её. Не могла предать ожидания Сары, делавшей все, чтобы быть на месте подруги, но подарившей ей эту поезду путем убийства собственной мечты. Ведь Эверхадт точно бы сделала все так, как она делает всегда — на максимуме своих возможностей. Арина не могла оскорбить потраченные силы Эмбер, вылившей душу в короткой программе, чтобы удержать позицию своей команды. Арина не могла подвести Илью.       После оглашения заявки на произвольную программу Кравчук особенно усердно думала, чего боится больше: потерять силы, проиграть, разочароваться в олимпийских играх, подвести команду — но все оказалось намного ближе, чем она заходила. Она боялась разочаровать Илью, столько сделавшего для неё и для того, чтобы она приехала сюда и столько ждавшего от неё в своих смелых, уверенных фразах о богине четверных, о четверном акселе, о силе. Арина больше всего на свете боялась потерять расположение Малинина и то мнение о ней, которое он озвучивал постоянно. Арина была в ужасе от мысли, что когда-то это точно случиться и его больше не будет рядом. Провал в олимпийском команднике, когда от неё с таким контентом и соперницами в этом виде, лишь повышал шансы, что главный кошмар спортсменки случится очень скоро. К тому же, Илью тоже заявили и Кравчук не могла не думать, что это из-за неё, что в ней сомневаются из-за шансов сорваться на нервах. Значит, нужно сделать максимум, чтобы Илья мог ослабить свой контент, но сможет ли Арина хотя бы собрать ноги с такой дрожью и слабостью?       Если бы около двенадцати дня к олимпийской деревне не приехал автобус из аэропорта с доезжающими спортсменами, Кравчук бы сошла с ума. Она уже не подавала признаков здорового человека как внешне — походя на ходячего трупа своей прозрачной бледной кожей, синими губами и фиолетовыми пятнами просвечивающихся вен в разных уголках тела — так и внутренне: не обращая внимания ни на одного человека вокруг, не фокусируя взгляд ни на чем, хоть он и не бегал, а смотрел прямо. Но всегда есть место для шагов назад. К счастью или к сожалению, сегодня его занял приехавший Шайдоров.       Миша, не смотря на количество прошедшего времени с лета 2024 года, закрепился в памяти Арины как веселый, красиво улыбающийся и смешно шутивший спортсмен, имеющий цели и упорно работающий на них. То ли имя его было милым, то ли сам он ни разу не показывал свое плохое настроение, что Кравчук не представляла его уставшим той усталостью, что читается в сером цвете лица и желании поскорее со всем расправиться. Ей всегда хотелось улыбаться при встрече с ним, вспоминать общие сборы, прогулки и, раз Илья доверял ему, принимая как друга, то тоже подпускать его ближе, чем остальных и называть другом.       Когда Арина, списавшись с фигуристом, договорилась встретиться с ним у выхода из олимпийской деревни, она тоже ожидала резко опущенный с затянувшихся облаками небес луч солнца. Он был нужен этому серому городу, где каждый постепенно начинал или сходить с ума, или желать расправиться со всем и уехать домой. Он был нужен как человек, являющийся другом и Ильи, и Арины, а значит, являющийся ещё одной точкой из соприкосновения.       Малинин был на последней официальной тренировке, поэтому с каждой минутой все больше вжимаясь в ворот куртки сборной, Арина ждала Шайдорова одна. Она одна столкнулась с треском своих ожиданий.       При появлении Миши ничего не щелкнуло, не переключилось, не заработало по-другому. Арина стояла, почти не улыбаясь, и ждала пока фигурист нетерпеливыми шагами выходил к ней, чувствуя одновременно и разочарование и стыд за него. Миша не был виноват в том, что настроение ее не поднялось, цвет кожи не поменялся, мысли о приближающемся кошмаре не ушли, продолжая драть душу, и в голове было куча всего самого мерзкого и холодного, но никак не светлые воспоминания со сборов. Миша, подойдя, заулыбался ещё сильнее, оголяя брекеты, и раскрыл руки для объятий, на которые младшая ответила сухим похлопыванием по спине.       Ей стало противно от себя самой ещё больше. Человек, не сделавший ей ничего плохого, заставил чувствовать разочарование, и это не могло быть нормальным. Значит, все-таки сошла с ума? Арине мгновенно стало стыдно за то, как холодно она поздоровалась с Мишей, за то, сколько надежд навесила на него и сама же о них и разбилась. Это было ужасно несправедливо и неправильно, поэтому фигуристка не нашла ничего вернее, как откупиться разговором и небольшой прогулкой, которую можно было позволить себе за час. Это была медленная дорога до аптеки за миртазапином.       — Как тут, Арин? Вы, наверное, уже привыкли, — поглядывая на младшую, начал Шайдоров, когда спортсмены выдвинулись в сторону выхода из олимпийской деревни.       — Я не хочу портить тебе настрой, потом всё-таки у всех по-разному. Скажу только, что непросто, особенно вот сейчас, первое время, когда от журналистов не отойдешь.       — Ну это тоже не для всех. Вы то представляете такую сборную! — показательно поднял руку выше головы спортсмен. — Кому есть дело до Казахстана?       — Ты без внимания не останешься, — желая перебить начинающуюся досаду друга, почти протараторила младшая. — Ты вице-чемпион Мира в прошлом году.       — Так ты тоже, наверняка, что-то нормальное на Мире выиграла, — оскорблённый, видимо, её снисхождением и принижением его проблем фигурист заметно напрягся и поспешил привести аргументы.       — Я во взрослых не участвовала, — и произнесенное это с горькой улыбкой заставило Шайдорова остыть и почувствовать стыд. Повисло молчание.       — А я слышал, что тут презервативы все разобрали за три дня, это правда? — спустя несколько шагов Миша все-таки сменил тему и прервал тяжелое молчание.       — Да.       — Серьезно? Нифига тут людям нечем заняться!       — Хз, я как-то всегда нахожу себе занятия более интересные, чем бросание презервативов с водой на головы заходящим людям, — пожала плечами спортсменка.       Миша, чувствующий теперь необходимость убедиться, что поднятие темы с Чемпионатами Мира не обидел Арину, внимательно следил за тем, как двигались мышцы на её лице, за интонацией, голосом, взглядом. Это выдало ее разочарование, вместе с которым Шайдоров стал подозревать у нее непереносимость его компании, но он никак не додумался, что эти эмоции были на младшей ещё раньше, чем он попытался выделиться.       — Забавно, — отпуская глухой смешок, что никак не был замечен даже самим Мишей, слабо улыбнулся Шайдоров. — Ладно, лучше скажи, что там по команднику? Буквально через два с половиной часа начало, ты разве, не участвуешь?       — Участвую, — тяжело, под заметным натиском не переносимого ею бремя, призналась Кравчук и опустила голову. Теперь она готова была возненавидеть Мишу, он напомнил о том, от чего она пыталась отвлечься, соглашаясь его встретить. — Поэтому мы недолго, мне просто надо кое-что купить.       — А-а, — убирая руки в карманы, протянул Миша. Каждое слово, крутившееся в голове, могло стать минной в этом и без того опасном разговоре. Фигурист не знал куда ступить, чтобы не радовать себя, мнение о себе, Арину. — Ты могла мне сказать, я бы купил.       — Нет, там рецепт нужен, — вновь отрезала всякую попытку милости Кравчук и ускорила шаг.       Спортсмена ни на секунду не посетила мысль, появление который волновало Арину, рядом сожалеющую о том, что она всё-таки дала ряд подробностей, а значит, ниточку к допросу: что же это такое и зачем. Миша думал совсем о другом: о том, что скорее задел спортсменку, но никак не чувствовал вину за этого и не считал себя виноватым, о том, как на самом деле ему будет здесь, на Олимпиаде, поймут ли его остальные и услышат ли окружающие. Не смотря на ожидание встречи, последующую дорогу до небольшой городской аптеки в каки-то старом жилом доме оба провели в тишине, нарушаему лишь шарканьем обуви и шуршанием белых штанов Арины.       Подойдя к аптеке, Кравчук вовсе забыла про существования Шайдорова. Она теребила в кармане рецепт, и так уже скомканный до самого ничтожного состояния, и считала минуты до момента, когда взяв чемодан в руки, ей нужно будет отправиться на соревновательную арену. Только сейчас до неё дошло, что даже самый веселый Миша, не погруженный так сильно в мысли о себе, не вытащил бы её из этого болота самоуничтожения. Никто бы не смог, даже Илья. Но этого она точно не знает, просто потому что Малинина не было рядом с самого утра.       — Ты пьешь антидепрессанты? — неожиданно, до вздрагивания и нескольких шагов назад, от спокойного, не высунувшего из карманов руки фигуриста спросил старший. Фигуристка поспешно затолкала упаковку в карман.       Такого провала Арина не могла ожидать от себя, но и сейчас почему-то не потеряла голову, не свалилась навзничь и не выбежала из аптеки прятаться в номер, отказываясь выходить. Просто все это было таким ничтожным по сравнению с командником, терроризирующем голову и моральное состояние. Что там антидепрессанты, Миша, то, что он узнал? Это ничего не стоило. Вот командник решает жизнь, а эта ерунда что?       Странное доверие другу очнулось в ней и не приставало к Кравчук спустя несколько секунд, в которые спортсменка боялась пошевелиться, чтобы случайно не натолкнуться на его исчезновение. Наплевательство на произошедшую ситуацию сыграло свою роль, и, выйдя из аптеки, Арина также спокойно, как говорила про закончившиеся презервативы, ответила.       — Да. Откуда ты знаешь, что это антидепрессанты?       — В тиктоке видел, попадалось, — Миша тоже реагировал спокойно, неожиданно для Арины. Никто из окружения, кроме близких людей, не знал этого очерняющего её ещё больше факта, но, узнав, реагировал так, будто это нормально и ничего страшного в такой репутации нет.       — И что ты думаешь? — не сдержала интереса фигуристка. Сара, когда узнала, заваливала вопросами, теперь же сама Арина чувствовала себя в этом положении.       — Да ничего. Если тебе это помогает, то почему это должно вызывать вопросы? — Кравчук опешила и правда не смогла найти слов. — У многих людей есть проблемы, все по-разному справляются с ними.       Если сначала в Арине просыпалось уважение и благодарность за такой уровень принятия, то после последней фразы все это рухнуло и обрело совсем другие оттенки. Миша окончательно стал вызывать в этот день неприятные эмоции. Во всем сказанном она почитала: «Это нормально, что ты слабая», — и сжала зубы покрепче, чтобы не сказать что-то, что может сказаться на их общении в будущем из-за какого-то не такого настроения её сейчас. Но больше она ничего не сказала, кроме прощания, только сильнее возбудилась внутри. Маленький огонек теперь пожирал все больше, и больше нервов.

***

      Главное фойе Олимпийской арены было залито светом. Огромные холодные лампы высоко над головой облизывали Арину, не оставляя на ней ни одного скрытого от переливающегося пола, расписанных стен и подбирающихся все ближе, и ближе людей места. Каждая складка на белом костюме сборной, каждый желтый от силы сжатия ручки чемодана палец, каждая судорога поставленного в уверенное выражение лица — все предстало перед внимательными зрителями в неправдоподобной близости и откровенности. Лак, державший строгий низкий пучок, блестел на этом предательском свету, отражался от блесток хайлайтера на резко выделившихся за эти несколько дней скулах и открывал всем пробелы в бордовой помаде от безостановочного нападения зубов на эту горечь. Все изъяны образа Кравчук на несколько мгновений, пока скорые шаги проносили её через зал к служебному коридору, были выставлены на всеобщее обозрение.       Арина старалась сделать все, чтобы эта проходка стала ещё более быстрой и в лучшем случае не обратила на себя внимания, но изголодавшиеся по адреналину, все еще не верившие в происходящее вокруг них болельщики вцепились бы за знакомый, громкий для всех образ при любой скорости. Фигуристка не могла остаться незамеченной в пространстве сосредоточенных людей, в последнее время только и делающих, что мусоливших её личность, жизнь, шансы.       Голоса друг за другом в цепочке, тянувшейся вдоль ограждения, за которым проходили такие же торопившиеся как и Арина спортсмены, решившие сократить обход половины массивного здания на улице, выкрикивали имя спортсменки, то резко и рвано, то растягивая гласные «и» и «а» на конце. Но в отличие от бежавших еще быстрее участниц первых разминок, представляющих слабые в фигурном катании сборные, Кравчук не махала в ответ ручкой, не улыбалась и не благодарила, кладя ладонь на грудь. Арина не замечала их и не хотела замечать, ведь все, о чем она могла сейчас думать, — это произвольная программа.       Стоило массивной железной двери с грохотом, отдающимся от бетонных стен, и лязгом замка закрыться за спиной фигуристки, как она встряхнула головой. Казалось, что глаза резко настигала слепота, что уши перестали слышать, ведь все громыхавшее снаружи, там, куда Арина в следующий раз выйдет лишь на свой прокат, растворилось во влажном и холодном воздухе подтрибунного помещения, где были размещены раздевалки, залы, крупные темные коридоры со слабым редким освещением и бесконечное число напоминаний о том, где все-таки находится Кравчук.       У главного входа, в огромном зале со стойками информации, охранной, мотивационными высказываниями на стенах и разгуливавшими Тиной и Милой, эти напоминания были помпезно роскошны и издевательски торжественны. Они все создавали красивую сказку для возбужденных зрителей, приглашая погрузиться в чудо непредсказуемости, азарта, рисков, словно в зоопарк смотреть на дикого, раскрывшего острую пасть зверя. И одновременно они все смеялись над тем адом, что происходит в душе каждого готовившегося к прыжку в эту самую пасть спортсмена.       Арина сама не особо понимала за что так возненавидела это фойе и лишний раз избегала шансов попасть туда после небольшой экскурсии в начале. Просто не обращая внимания ни на одну конкретную деталь, она все равно ощутило расслабление, подобно помещению с кондиционером в жару от входа в чуть темноватый коридор.       Никто не гарантировал спасение от навязчивых плакатов, символов Игр и фиолетово-синей цветовой гаммы указателей, что целенаправлено вынуждали Арину на задержку дыхания и последующие короткие рванные вдохи. Напротив, все только этого и хотели — кричать на весь Мир, что сейчас проходит Олимпиада, что она проходит здесь и нигде больше.       Кравчук, не сменяя походки, обходила вежливо улыбающихся волонтеров в зеленной форме, не взглядывая на них как бы они этого не ждали. Всем откровенно хотелось увидеть ту угрожающую спокойному проведению соревнования опасность в глазах Арины, вживую взглянуть на ту, от которой ждали урагана ещё с самого первого дня, и поражались, почему ещё не произошло ничего, что вынесло бы имя скандальной спортсменки на первые строчки статей.       Это запросто могло бы оскорбить любого человека: тыкание пальцами, насмешливые улыбки, нескрываемые переглядывания, громкий уже давно никому не стыдный шепот и попытки во чтобы то ни стало вытащить терпеливые жилы. Арину тоже, но только не сейчас. Ей было все равно — она думала только о команднике.       В выделенной женской части американской и японской сборной раздевалке было почти пусто, и Кравчук, к собственному удовольствию, ни с кем не встречаясь, смогла выйти уже переодетой в костюм, белую кофту сборной, прибрав с собой коньки, наушники и скакалку. Над головой, сквозь тяжелые бетонные стены и потолки, разносился рокот трибун, в особенно энергичном характере поддерживающих начавших девушек аплодисментами, хлопающими плакатами, криками. Ему подыгрывала воюющая по громкости музыка, оседавшая волнообразными вибрациями в груди. Ни одно слово из играющей песни, ни одну ноту, мелодию, ритм не расслышала спортсменка, углубляющая к выходу на лёд. Там было небольшое пространство, временно свободное от спортсменов, но заполненное волонтерами, журналистами и другим персоналом. Там было проще всего встретить Романа Александровича и получившего аккредитацию Рафаэля Владимировича.       Серые, украшенные фиолетовыми плакатами и указателями стены изгибались в непредсказуемом порядке, создавая впечатление муравейника с его замудренными схемами. Впервые ступивший в эти помещения человек точно бы запутался, но Арина уже не раз здесь бывала и знала, что за первым поворотом влево следует небольшая рекреация, а из неё уже можно выйти к запланированной цели. Но Кравчук не знала и не могла знать, что сейчас эта рекреация будет перекрыта одним очень нежелательным сейчас препятствием.       Перед поворотом фигуристка услышала, как от бетона эхом отрикошечиваются голоса. Распознать в них русский язык не было чем-то особенно неожиданным и значимым: больше половины спортсменов, по мнению Арины, сами иногда говорили по-русски или это делали их тренеры, — Кравчук, не смотря на полное отключение от окружающего мира в пользу произвольной программы, поежилась и замялась, замедляя шаг. Всё таки дойдя до поворота и полностью остановившись без возможности пробраться дальше, тело среагировало холодным потом, выступившим на спине. Это не была Аринина реакция на незамечающих её прошлых тренеров и, напротив, уставившуюся Садкову, которой усердно что-то повторяла Тутберидзе, выставив палец. Это была реакция организма на ярко красный цвет в виде светлых вихрей, крупных черт лица Дудакова и смазливости Глейхенгауза. Это глаза отдельно от разум, пользуясь лишь подсознанием, внушали себе страх перед этими людьми, но все равно не давали сигнала, что перед ней главные соперники. Это, может быть, и выдернуло спортсменки из её аута.       — Руку правую в касакаде не задирай, поняла? А то ты потом не можешь, долго собираешь её на тулуп. Поняла, да? Чтоб она у тебя не взлетала, — в свойственном ей ледяном спокойствии с еле заметными нотами шалящих под броней нервов.       Шагнув ещё пару раз и остановившись так как Даша начала снова прыгать на скакалке, разрезая воздух быстрыми и сильными движениями рук, Кравчук всё-таки впустила в себя мысль об Этери Георгиевне. Она вспоминала, что когда была маленькая представляла как будет стоять перед выходом на лёд на Олимпиаде: рядом главный тренер, аплодисменты, свет. И лучше, как выигрывает её, а Тутберидзе радуется, обнимает, пишет маме, это особенно часто всплывало в голове после проигрышей. Теперь же Этери Георгиевна стала последним человеком, которого Арина хотела бы видеть перед своим первым выходом на олимпийский лед. Больше ничего не приходило разрушить настрой, которым Кравчук где-то очень глубоко, где ещё соображала гордилась.       — И успокойся, дыши ровнее, — продолжала тренер, видя, как участилось дыхание ученицы и как заметались её глаза. — В тебя верит Федерация, они тебя выбрали. Это дорого стоит.       Кравчук не могла оторвать глаз от того сладкого ей действия, которое она производила на Садкову сейчас. Ранее смелая, не упускающая возможности усмехнуться над Ариной, не отлипающая от своих новых подружек и сплетен, Даша не могла перестать моргать так часто и так же часто поправлять зализанные волосы, словно так она создавала правдивое впечатление собственного безразличия. Арина шагнула дальше, приближаясь к стене, где, по её мнению, можно было протиснуться и оставить тот шлейф общей ненависти, который она обнажала оставлять за собой.       Но обернувшись, когда спортсменка уже поддавала левое плечо, чтобы обогнуть спину Сергея Викторовича, тренер не дал ей этого сделать. Один шаг Дудакова решил статус Кравчук в этом маневре. Она стала униженной, не вписавшейся мелочью, которой всегда была перед этой фигурой.       — Не обращай внимание на всякую чушь, — издевательски громче продолжил главный тренер, не уступая дорогу глазевшей на всех, кроме не отрывающейся от нее Даши, Кравчук. — Она того не стоит.       Арина до конца не понимала происходящего, но доносившиеся с опозданием фразы оскорбляли её выдержку и терпение, которое она с таким великодушием сохраняла с этими людьми. Они того не стоили. Спортсменка могла давно это показать, если бы чуть ранее не настроилась доказать это приближающимся прокатом. Чушь — это они на ее дороге к Роману Александровичу. Это они ничего не стоят и не значат в жизни фигуристки, являющейся главной фавориткой сегодняшнего дня. Но ухмыляющегося взгляда всего тренерского штаба не потерпела.       — Глаза разуйте, — выбивая плечом себе дорогу, обернулась младшая. — идиоты.       Это, наверное, не подействовало должным образом — за спиной раздались совершенно не стесняющиеся смешки штаба, но это было уже неважно. Арину не тяготило ощущение, что она позволила унижать себя и к нему она не вернется спустя время. К тому же, Даши до последнего так и не было слышно, что все равно льстило как надо.

***

      — Что ж, ну а на наших экранах на олимпийский лёд для исполнения своей произвольной программы под музыку саундтрека «Убить Билла» выходит спортсменка с очень громким именем и историей. До текущего сезона представляла Россию, в этом уже борется за конкурентов. Неоднократно была близка к заявленной попытке выполнить шесть четверных, что удалось только на национальном чемпионате, но уже успела внести свое имя в историю, выполнив четверной аксель на финале гран-при. Сильная, очень сильная соперница нашей Сони Акатьевой, Даши Садковой, Аделии Петросян, но а пока с вниманием смотрим её выступление здесь, в командном турнире, где каждая ошибка решает судьбу целой сборной. Арина Кравчук со своей произвольной программой!       На тысяче экранов внутри арены, в Милане, в Италии, по всему Миру посередине огромного — по сравнению с обликом фигуристки — уже изрезанного льда появилась маленькая острая фигура, обтянутая блестящей под софитами кожей желтого и черного цвета. Она, объезжая нужное место по кругу, постепенно замедлилась, и не поднимая головы, наконец, остановилась, резко затормозив. Из-под лезвия полетела крошка льда, другое аккуратнее встало рядом, а руки сложились вдоль тела в начальной позе.       Переполненные трибуны жадно разглядывали желтое пятно на белом льду и фиолетово-синих бортах. Одни замечали каждый неровных вдох, судорожный выдох и потерянный, далеко не здесь находившийся взгляд, другим было все равно — они ждали зрелища, не воспринимая Кравчук как что-то, имеющее права на животных страх, ничтожные сомнения, так свойственные человеку. Фотографы и журналисты достали свои камеры, прицелившись. Американская сборная в собственном КиКе взялась за руки под синими пледами, неосознанно играя в «кто сильнее выдаст свое волнение», и здесь не могло быть проигравших — каждый хотел победить и каждый понимал у кого в руках возможность этого.       Роман Александрович и Рафаэль Владимирович по-разному вцепились в борт на расстоянии двух-трех метрах друг от друга. Скорняков положил руки на борт, не переставая сжимать его мягкие края, Арутюнян стучал по нему кулаками, словно так мог достучаться до стоящей к нему спиной Арины. Это было глупо, ведь в этом не было смысла, — кроме сказанного минутой ранее, в раздевалке, сегодня утром при встрече, — Раф бы ничего не сказал спортсменки. Волнение, проглоченное чуть раньше, накатило к горлу и засело комом, не впускающим и не выпускающим слова. Одно только успокаивало тренера — присутствие и идентичная отключка его близкого друга, коллеги, а главное — человека ещё более близкого Арине — Романа. Скорняков забыл как дышать, как уводить зрачки, смещая поле зрения. Он забыл все, осознавав перед чем стоит его сын и девочка, ставшая ему почти дочерью.       Только сам его сын не представлял то, что ему предстоит, не мог выдумать того, что будет делать, если Арина упадет и закроет руками лицо, не вынося такого поражения, если напротив — победно поднимет кулаки. Илья просто не мог обо всем ненужном думать. Любую наплывающую мысль о том, чем станет любая ошибка здесь для Ариши, картинку, транслирующую как лезвие уходит из-под ног, что было часто, Малинин отгонял. Покрепче прикусывал губу так, что за несколько секунд она уже лопнула и капельки крови украсили бледную плоть, вскакивал с места, шагая по одному шагу в каждую сторону, и снова садясь. Он знал перед чем там, совсем одна стоит Кравчук.       Перед всем Миром, ненавидевшим и желающим ее уничтожить.       Над всем катком повисла такая непроницаемая тишина ожидания этого сражения, что первые музыки показались по-хамски громкими, глушившими так же, как ослепляли первые движения спортсменки на льду и блеск её костюма под лампами.       Малинин, не выдержав, встал и, не обращая внимания ни на какие надписи у плотной шторы, ни на какие слова волонтеров, вышел ко льду. Ему не казалось, было также тихо и душно, как было в коридоре у выхода на лёд. От этих телесных ощущений он ещё больше потерял себя и слился с внимательными болельщиками, даже не заместившими его снизу. Примеру спортсмена последовали и остальные одиночники, готовившиеся к прокату и не имеющие возможность стоять там, откуда через несколько минут должна была выйти Каори Сакамото, чтобы отстаивать Японию, но и та вышла, проигрывая любопытству. Только Даша осталась и лишь сильнее вжалась в деревянную перегородку.       Она не знала или просто не смогла до этого догадаться в такую секунду, что каждый приземленный четверной будет озвучиваться громким всплеском аплодисментов зрителей и фигуристов рядом, что каждое движение отражалось в глазах Ильи, видимого Садковой.       Те, кто ранее сидел смирно, не тратя силы на попытки разгадать настроение спортсменки с приближением первого, самого ответственного и сложного прыжка, не мог усидеть на месте. Спортсменка, огибая один из коротких бортов на несочетающейся с её размерами скорости, подошла к дуге с перетяжкой. Другая часть зрителей устремились рассматривать её выражение лица. Они находили в ней десятки разных чувств, не подходящих к друг другу, но на самом деле в сжатых кулаках, заостренных скулах, сжатых зубах и решительно смотревших за спину глазах, не было и доли чувств, мысли, настроения. Кравчук просто неслась, отводя левую ногу.       Мгновенные движения решили споры зрителей, отпустили мучившее всех волнение и сразу показали зачем, ради чего здесь Арина и что она хочет.       Желтое пятно взлетело выше, собственного роста, с немыслимой скоростью вращаясь в воздухе. Такая скорость и высота не прощают ошибок. Они диктуют условия — или ты борешься до последнего, выжимая все силы во время крутки и приземления, или ты разбиваешься, падая на самое дно, к своим мечтам и целям. Компромисса не существовало.       Арина вцепилась в лёд зубчиком конька. Выжимая из себя все, что можно было выжать из больного перфекциониста. Спортсменка вытягивает ногу, поднимает туловище и ровная дуга прорисовывается под горячим лезвием. +2,50 GOE за первый на олимпийских играх четверной аксель.       Арена подняла руки для аплодисментов, пытаясь обратить на себя внимание Кравчук визгом, хлопками плакатов и флагов. Но это было тщетно. Фигуристка уже набирала скорость для следующего четверного — сомнений, что это будет именно квад ни у кого не было. Русая макушка неслась по длинному борту, выделывая вальсовые тройки, перетяжки и Чок-Тау. В глазах прежняя концентрация, кажется, непробиваемая ни для кого и ни для чего, ладони сжаты в кулаки, удерживающие настрой и символизирующие состояние сил. Не смотря на приземленный аксель, в груди ещё был воздух, появившийся там только из-за адреналина.       Четверной риттбергер был приземлен перед не отрывающими глаз от Арины, спортсменами в КиКе. Он сразу получил надбавку в 3,17, чем еще больше раскрепостил Американскую сборную. На ее глазах происходила не только чудо человеческих сил, но и снисхождение им шанса даже не на второе место после женщин, а на первое по итогу всех соревнований. И это не могло не поднимать их с мест для того, чтобы поддерживать выкриками, болтанием флага и нервными подпрыжками самых спокойных членов команды.       Первый саундтрек в исполнении Ненси Синатры закончился разгоном на третий четверной. Первая сложная часть позади, и Арина должна была почувствовать это, но в ней как не было чего-то человеческого до проката, так и не образовалось во время. Нельзя было расслабляться. Нельзя радоваться, отвлекаясь от предстоящих четырех четверных, каскадов, трикселя, вращений, которые нужно было держать на максимальные уровни, дорожек, в которые нельзя было замедляться, чтобы перевести дух.       Четверной лутц и последующий за ним четверной флип также получили надбавку и гораздо выше, чем Кравчук получила за исполнение четверного акселя на Олимпиаде. +4,25 высветилось рядом с обозначением квадов и КиК взорвался, подпрыгивая со своих мест. Арина была лишь на половине своей программы, но уже опережала временного лидера в лице Насти Губановой вдвое.       Мелодия снова переменилась, зазвучали ударяющие по сжатым сердцам всех зрителей биты и эхо гитары, разыгрывающейся перед боем. Летающему от борта к борту желтому пятну оставалось два четверных до олимпийского рекорда, до абсолютного лидерства своей сборной, не дышавшей в американском боксе. Осознание величия происходящего передалось раньше равнодушным людям, и они, также как и все трибуны, замолчали, перестали дышать, чтобы не нарушить заряд воздуха, и вжались в свои сиденья. То, что происходило со спортсменами, задравшими головы на электронный куб над катком, походило на подготовку к катастрофе. Сидящие в российском КиКе стали кусать пальцы, впиваться ногтями в кожу собственной руки. Илья согнул колени, приседая, и выставив руки, словно так мог поддержать трясущуюся от отрицаемого адреналина и нагрузки, что выносило её тело. Роман Александрович забил рукой по борту, выкрикивая не щадящее ни его горло, ни рядом стоящих «давай, делай, едь». Он думал, что так придаст спортсменке сил, разгонит её еще больше, но этого больше не существовало и так он лишь выражал собственное волнение, что остальные только глотали.       Затишье стало ещё более очевидным и давящим, когда фигуристка перешла на ход вперёд левой ногой. Заход на первый каскад, предпоследний четверной поднял со своих мест всех тех, кому плохо виднелась фигура Кравчук на льду. Первый удар зубцом, второе чиркание приземления и ежемоментного прыжка в ойлер, беззвучное приземление, прыжок и четвертое чиркание приземления тройного сальхова. Каскад четверной тулуп + тройной сальхов через ойлер получил надбавку в 4,15. Роман Александрович со всей силы ударил рукой по мягком борту, но возбужденные трибуны перебили хлопающий звук, который наверняка, в других обстоятельствах обратил на себя внимание всего катка.       Независимый, чудом не вовлеченный в творившуюся на арене атмосферу, заметил бы как скромны были эти овации, по сравнению с аплодисментами прыжок назад. И этот бы человек не смог это объяснить, но проникнувшись, взглянув на прыгающую во вращение Кравчук, от которой сейчас зависело, сможет ли вся эта толпа вздохнуть, он бы не смог остаться безучастным и невзволнованным происходящим. Тела, не смотря на жар, приливший к лицу, покрылись мурашками и холодным потом, на глазах стали выступать слёзы от не переносимого напряжения ожидания, а губы зашептали молитвы. Одни, понимая чего стоят пять квадов и весь путь, проделанный к возможности их исполнить на Олимпиаде, молились о том, чтобы Арина не разбилась: ни морально, не выдерживая грохота и ответственности, ни физически. Они знали, что если на спортсмена обращается хоть трещина, она уничтожит все, что творила последние три минуты с фигурным катанием, со зрителями, спортсменами, со спортом. Другие молились на противоположное, зная, куда взлетит фигуристка, если зайдет на последний четверной лутц в каскаде. Она взлетит в космос, откуда ее уже никто и никогда не достанет, туда, откуда она навсегда будет смотреть на всех с высока, не позволяя подняться.       Секунды до удара зубцом по льду, издеваясь, тянулись невыносимо долго, давая возможность вдоволь наслушаться и просчитать каждый пропущенный сердцем удар в виске, задуматься о том как дышать и из-за этого совершенно разучиться втягивать в себя кислород.       Но вот он произошел.       Руки спортсменки поднялись над головой, поднимая и все тело с трясущихся, ватных ног. В них больше не было ни сил, ни решительности, ни уверенности, только надежда, спрятанная под закрытыми веками, чтобы насовсем не испарилась. Четыре оборота в воздухе — ерунда для того, кто каждый день прыгает по сотни четверных, но эти были особенными. От них зависело слишком многое, гораздо большее чем жизнь Арины.       Нет, Кравчук не могла думать, пока неслась в своей крутке, но очень глубоко она знала ответ на вопрос об их смысле — все или ничего. И смысл этого «все» тоже знала. Он был дороже жизни. Это все был смысл жизни.       Зубец коснулся льда.       За рукой перед глазами было совершенно не ясно в какую сторону раскрылась спортсменка, унесет ли ее в степ-аут по инерции, толкнет ли в пропасть, пользуясь ужасным состоянием ног и их контроля. Даже когда рука опустилась и глаза открылись, Арина не поняла, что происходит.       Левая нога поднялась, под правой лёд никак не чувствовался и не звучал, но Арина куда-то летела. В глазах выключился свет, в ушах непробиваемая тишина и в груди дыра. Пропасть, пустота, особенно ощущаемая в этом полете.       Левая нога опустилась, опять толчок в прыжок, но толкаться не от куда — ничего под ногами нет, темнота. Летит. Крутится. И опять темнота, не осязаемая ногами. Левая нога поднимается.       Арина летит. Она чувствует, как холод гладит горячие, красные щеки, как руки двигаются в дорожке шагов, готовясь вновь выпрыгнуть в последний прыжок, но больше ничего. Свет возвращается к глазам, когда спортсменка слишком близко к мягким бортам проезжает, переходя к заходу.       Скорняков у борта швырнул со всей силы черные чехлы, так, что они отпрыгнули в разные стороны, и закричал. Его неслышно было в том оре, что поднялся на трибунах. Не было ни одного человека, молчавшего или сидевшего на месте. Над головами тысячи людей поднялись руки для аплодисментов, флаги, плакаты — все поднялись со своих мест, как только русая девочка в желтой куртке сжала кулак и присела в финальной позе.       Вокруг творилось сумасшествие, встречаемое фигуристкой не понимающим происходящего, настороженным взглядом и нахмурившимися бровями. Выпрямившись, Кравчук окинула стоящих людей скептичным взглядом. На лёд полетели игрушки, сбивая сотню американских флагов в руках прыгающих людей. Крик отдавался вибрацией и в так гудящих руках, ногах, голове, а услышав определенные слова, такие как «USA», «Arina», казался немыслимым. Все это было для Арины чем-то нереальным, но как она тут оказалась, так ещё и ели стоя на трясущихся ногах, под которыми были коньки, в прилипшем к телу кожаном костюме, — неизвестно.       Её взгляд устремился на непрекращающего бить борт и одновременно обнимающего Рафаэля Владимировича Романа Александровича, ища объяснения тому, что происходит и почему. Почти не поклонившись, Арина подъехала к борту, устало маша в камеру, следующую за ней. Она все ещё не понимала зачем это.       Шагнув на пол, ноги окончательно перестали слушаться свою хозяйку, и непонимающая происходящего фигуристка рухнула в руки тренера, сжимающего её с силой всех бушующих в нем эмоций. Не смотря на то, что все мелькало перед глазами как какой-то триллер, видя это, Кравчук хотелось улыбаться и она улыбалась. Слабо, настолько, насколько могла, но улыбалась, давясь подползающим к горлу смеху, что не могла воспроизвести из-за потерянных сил.       В КиКе на неё обрушился шквал объятий, похлопываний по спине, рукам, болтающимся вдоль корпуса как вермишель и ударяющихся по голове крики радости. Все праздновали бесспорную победу в женском соревновании, количество баллов, которое сейчас принесет им сидевшая посередине красная, с влажными висками и шеей, все ещё находившаяся в прострации спортсменка. Возможно, это было эгоистичным, но за то искренним и честным.       — Это все, друзья, — обратился комментатор к своему напарнику в эфире. — Арина Кравчук только что подарила, именно подарила, -исполнив такой исторический прокат, американской сборной золотую медаль олимпийских игр. Впереди нас ждут мужчины, но мы все понимаем, что даже в случае чистых прокатов Дарьи Садковой и Владислава Дикиджи, американские фигуристы с такой технической оценкой и таким набором обходят нас. Даже если Илья Малинин уберет свой аксель, мы все понимаем. Но что ж, остается только дождаться оценок.       Арина не заметила того, как медленно тянулось выставление оценок и сколько раз за эти минуты сзади сидящая Эмбер нервно, успокаивая саму себя, похлопала по плечу Кравчук. Разум и тело жили в разных вселенных, и первое было особенно далеко. Она смотрела прямо перед собой, изредка поглядывая на трибуны вокруг, что от движения головы в их сторону сразу начинали кричать или хлопать. Потихоньку нужно было возвращаться с тех небес, на которые вознеслась фигуристка этими овациями. Она начала различать картинку на экране с повтором программы, обнимающую за плечо руку рядом сидящего Романа Александровича, что тоже находился в том же восторженном состоянии, что и младшая. Только Арутюнян, кажется, все осознал и, поглядывая на спортсменку и коллегу, улыбался их непониманию.       Для него все уже встало на свои подготовленные им места. Рафаэль Владимирович не ожидал иного исхода — он был уверен и теперь скромно счастлив, ведь поднимать руки в торжественных жестах, кричать, как этого хотелось, было неудобно перед таращившейся на КиК противника, Российской сборной. В их рядах происходили совершенно противоположные эмоции.       Следующим, что заметила Кравчук были именно они. В отличии от Рафа, ей не было стыдно за то, что она сделала, хоть не до конца ещё осознавала этого. Напротив, чтобы это ни было, она гордилась и не могла не наслаждаться той реакцией окружающих, которую вызывала. Она начала замечать все: и улыбки тренеров, и аплодисменты, не затихающих до того, как голос над катком не начал произносить объявление баллов по-английски. Но главное, что она заметила, а точнее не заметила — Ильи. Его, как и всех готовившихся к выходу мужчин, не было в КиКе, а значит, Арина не могла видеть, как уткнувшись к стене, тот благодарил все Силы. Тем более, она не видела как тот подпрыгивал, дергая руками, ударяя кулаками по стене и бедрам, когда Арина приземлила последний, шестой четверной и побила олимпийские рекорды.       Несколько секунд и голос объявил результаты. Арина слабо разобрала речь из-за криков, но устремила взгляд на экран. Цифра «11», горящая рядом с её фамилией после разминки женщин других сборных, погасла, и вместо неё всплыла «1». Первое место Америки на данный момент.       От лица все не отходил жар, к потной шее прилипала белая кофта Федерации, а сердце в груди билось о ребра, сотрясая все тело в такт музыки на льду, терявшей мелодию, но сохранявшей ритм в бетонных стенах арены. Арина, путаясь в собственных ногах, спотыкаясь, огибала пробравшихся к выходу на лёд журналистов. Весь каток не отпускала сенсация после рекордного проката фигуристки, только сейчас осознавшей, что весь шум, толпы журналистов и фотографов, спортсменов у выхода был из-за неё. Это не могло не льстить, не могло не давить из Кравчук улыбку, что давно не выступала на её лице после соревнований.              Чувство радости, удовлетворяющее достигнутую цель, облегчения и победы приподнимало Арину над землей духовно и, может, поэтому она никак не могла совладать с ногами под ней. Оно сбивало любое другое чувство, особенно негативное, и Кравчук не могла думать о другом. Вообще о чем либо, кроме фигурного катания, напоминающего о себе аплодисментами трибуны, и… Ильи?       Да, осознав что именно ещё не свело с ума спортсменку, она еще более ясно и интенсивно начала размышления и поиски Малинина. Видеть его рядом после проката стало не просто традицией, а необходимостью, и без этого даже такой успех не казался успехом. Его же не видел тот, кому он посвящался, ради кого творился. Значит, не имел никакого смысла.       Это умозаключение было жутко, ещё больше потому что пришло в такой радостный момент, но без Ильи вообще ничего для Арины не имело смысл, как и теперь, пока в одном из поворотов коридора Кравчук не столкнулась лицом к лицу с Малининым.       — Арина! — воскликнул старший, поднимая руки.       При виде Кравчук весь страх за неё, радость, боль вины и любовь к ней достигли своей экспозиции и взорвались в теле трясущегося, как и уставшая спортсменка, Ильи огромным желанием прижать фигуристку к себе, потерять влажное лицо в её шее, сжать руками белую кофту Федерации и никогда больше не отпускать. Ему хотелось кричать, но слова застывали ещё на уровне создания в голове, полностью отключившегося в пользу жадного рассматривания лица Арины. Эти любимые им черты лица: острые зеленые глаза, особенно выделяемые черным карандашом, поднятые к бровям ресницы, тонкие приоткрытые для вдохов губы и тонкая переносица аккуратного носика — все самое красивое в Мире принадлежало невероятно сильному человеку, поднявшему на уши все фигурное катание, весь Милан, весь спортивный мир своим трудом и целеустремленностью, своей героической смелостью и гениальным существом. Арина Кравчук — гений. И она смотрит на Илью, застывшего перед ней, с…восторгом? И она позволяет смотреть на неё, что не могло выходить без восхищения.       Илья то вытянул руки, то убрал, засунул в карманы, то опять вытащил, протирая о куртку влажные ладони. От желания обнять младшую кисти сжимали ткань штанов или низ куртки, но чем дольше с ним боролся Малинин, тем больше чувствовал невозможность желаемого действия. Арина Кравчук, такая неземная и нереальная, была им оскорблена вчера. Илья считал это за оскорбление святыни и, будучи и так виновным в унижении, ясно понимал, что даже смотреть не имеет права.       — Ты… ты… это perfect! Это incredible! Inreable!— вновь взмахивая руками и раскрывая глаза ещё больше, воодушевлено начал терять русскую речь в памяти фигурист.       Арина ярче заулыбалась, даже несколько раз, как показалось спортсмену, усмехнулась, опустив глаза на мгновение. Илье без разницы было как он выглядит в её глазах, — вернее, насколько глупо, ведь то, что он был жалок и глуп по сравнению с ней, было ясно. Вероятно, она смеялась именно над его почти детским выражением восторга, но не это ли награда, то, что Малинин вызывает ее смех?       — Арина! I don’t know how to сказать это, ты — гений, герой и огромная молодец! Арина!       Илья, правда потерял и перепутал все слова разных языков в голове, их смыслы и просто восклицал то, что по его мнению, имело самый главный символ, значение — ее имя. Он не мог объяснить что именно в нем было, потому что было все, от этого всего хотелось рыдать, как ему, так, видимо, и ей.       Прижав руки к лицу и спрятав в пальцах свое лицо, лопающееся от счастья, Арина шагнула и уронила голову на плечо Ильи. Малинин невольно поддался вперёд, чтобы как можно большей площадью почувствовать, как дрожит Кравчук, как вздрагивает она, шмыгая носом, и как руки её постепенно намокают черной жидкостью, оставляя красивые — ничего на её лице не могло быть другим — разводы на щеках и под глазами. На черной куртке их не увидеть, и Илье стало жалко.       — Говори нормально, — между двумя тихими всхлипами съязвила младшая и Малинин не сдержался. Слишком скучал.       Его ладони легли на выступающее плечо и спину между лопаток, осторожно, боясь разбить и ещё больше проявить свое бесчестие, притягивая к себе поглаживаниями. Было страшно, что если Арина испугается, отпрянет, оттолкнет? Илья же не сможет так, без неё! Но Кравчук не просто не отпрянула, она вынула руки и окольцевала ими шею спортсмена, притягивая ещё ближе. На коньках она стала выше, но и этого не хватало, и, чуть опустив голову, Малинин сжал тело в руках.       — Конечно, родная, конечно, — бормотал спортсмен и терся носом о горячую шею младшей, громче и крупнее задышавшей у его уха.       Малинин хотел сказать ещё очень многое. Он хотел извиниться, решить то, что его мучало страшными пытками, сказать то, как он гордиться ею, как любит, но коридор не тот, время не то и Олимпиада эта тоже не та. Арине, ушедшей также резко, как она пришла, нужно было выходить в КиК и показательно волноваться за Илью, радоваться своему первому месту, тому, как упала с последнего четверного Садкова и сделала бабочку на первом прыжке каскада. Илье нужно было думать о чем-то кроме Кравчук, например, о подходящей произвольной решающей для Америки программе. Но это было тщетно.

***

«Команда США — новые олимпийские чемпионы! Показав настоящий спортивный дух, силу и сплоченность, американцы обогнали сильнейших конкурентов.»

«Американская сборная, мы видели все! Победа США в командном турнире этой олимпиады — тот самый случай, когда не возникает вопросов почему победитель стал победителем. Постепенно набирая обороты из-за дня в день, атлеты демонстрировали настоящее фигурное катание. Здесь была и красота искусства Чок и Бейтс, показавших что нет придела совершенства своим исполнением ритм и произвольного танца, и высокоуровневая техника Ильи Малинина, чей прокат произвольной программы стал решающим, и историческая сенсация для всего фигурного катания в лице Арины Кравчук, приземлившей шесть четверных с акселем первой среди женщин. Очень хочется перечислять заслуги победителей, внесших свою лепту в фантастическую победу, бесконечно! Спасибо за ваш труд, отдачу и любовь к спорту!»

«Упущенные возможности? Главная ошибка Российской Федерации фигурного катания? Россия сбавляет обороты впервые за 12 лет? Что именно помешало несомненным фаворитам олимпийского цикла победить в командном турнире? Разбираемся, какую роль переход Кравчук за Америку сыграл сегодня.»

«Глупая случайность или новая уловка Америки против России? Произошедшее сегодня в Милане может стать новым мировым скандалом в спорте, и с ним вновь связана Арина Кравчук»

««Арина — наглядный пример физической силы и силы духа» — Навка о новоиспеченной олимпийской чемпионке. Также Татьяна высказалась в поддержку наших спортсменов, Дарьи Садковой, которой было очень непросто выходить на лёд после такого проката конкурентов и при этом справиться с давлением фаворита.»

««Обидно. Очень обидно, что ставят вот такие «баллища» за такое катание, — Тарасова о итогах произвольных программ женщин и мужчин в командном турнире Олимпийских игр. — что у одной (Арины Кравчук), что у другого (Ильи Малинина). Да, ребята молодцы, прыгнули свои шесть, — или сколько там четверных? — но это того не стоит. Жалко наших ребят. Они все большие молодцы!»

      Золотые диски на синих, мягких лентах висели на дверце шкафа, играясь со светом выключенной прикроватной лампы. Он особенно выделял в глазах Арины ломаные рельефные изменения и неровность метала, что под пальцем ощущалась шершавостью. За несколько минут пьедестала, пресс-конференции, дороги обратно медаль казалась нереальной, и, если бы с шеи сняли эти несколько килограмм, Кравчук бы и не заметила, но сейчас, когда в руках был тот металлический холод, а в глазах блестело золото, все постепенно вставало на свои места.       Эти жуткие и становившиеся с каждым постом хуже заголовки, посыпавшиеся со скоростью, которую не выдерживал ни один телефон, эти взбесившиеся журналисты, дикие люди на улице, особенно нахмурившаяся охрана, эти слёзы Элли на пьедестале, Эмбер в автобусе, и спрятанное в трясущееся руки лицо Ильи, всей сущую желавшего уткнуться и разрыдаться в плечо Арине, хоть и не понимал толком от чего, но сдерживаемого немыслимыми силами. Все постепенно обретало связь и смысл, пока Малинин ходил, шаркая громоздкими штанами по полу, от столика с умирающим чайником и сумке с одолженными у Эмбер пакетиками чая. И все равно. Ничего не казалось реальным.       Шурша и кряхтя, Илья сел рядом на ковролин, облокачиваясь о кровать сзади и осторожно касаясь младшей плечом. Картонные стаканчики с горячим черным чаем, от которого к носу поднимался пар, поставились между ног, создавая то расстояние, которое не хотелось иметь, но было необходимо, чтобы ни Малинин, ни Кравчук не вскочили с мест чтобы что-то непременно делать. За выбранное расположение спортсменка одновременно благодарила и ненавидела Илью.       Три дня, что они не разговаривали, не смотрели и не касались друг друга в привычном для обоих масштабе, ощущались как огромная пропасть в три месяца, после встречи которой требовалось накинуться на близкого и любимого человека. Даже молча, смотрев на висящие на одном крючке две их медали, они понимали, что это вопрос времени, и как только кто-то двинется, вздохнет, заговорит, все это висящее в воздухе напряжение рассеется. Но время шло. Никто не двигался, не вздыхал, не говорил. Наоборот, все в комнате потеряло звук, преображая помещение в вакуум.       Фигуристы просидели так около получаса. Вставать не получалось — ноги ватные и уставшие, не смели поднимать тела, чтобы вновь их отодрать друг от друга. Вздыхать было невозможно — кислород не ощущался кислородом. Это была ловушка, ведь для восстановления вдох был необходимым, но никак не получался. Душно. Говорить тоже не выходило ни у кого — губы слиплись и оторвать их друг от друга требовало сил и терпения, способной преодолеть собственный страх, неловкость, унижение. У Ильи это получилось быстрее.       — Надо поговорить, — неожиданно громко и подпрыгнув, заключил Илья и сразу вдохнул. Получилось. — Тогда было не время — да, но сейчас… — качнул головой в сторонку золотых дисков спортсмен.       — Да, — прохрипела младшая, перебарывая нехватку смелость и воздуха, отразившуюся в хрипоте.       — Хорошо, — вновь вдохнул старший. — Я не отказываюсь от всех тех слов, которые сказал вчера, сегодня. Я повторю их: да, я не заметил ничего тогда и то, что он подходил раньше тоже, — к упоминанию Чха голос Ильи обрел характерный ненавидящий этот образ в голове оттенок и Арина поняла, что это стоит того, чтобы наконец обернуться к Малинину. Он уже сидел полубоком к ней. — Но я прошу, прости меня. Я очень надеюсь, что ты веришь мне, что доверяешь, но даже если нет — я готов доказать. Обещаю, я сделаю все, чтобы ты во мне больше никогда не сомневалась, чтобы ты верила мне и знала, что я всегда рядом, чтобы тебе не говорили и чтобы ты не дум…       — Илья, я верю тебе, — перебила младшая и в комнате повисла тишина еще хуже той, в которой они сидели до этого диалога.       — Но я же…       — Дело не в тебе, — Малинин сглотнул. — Это я должна извиниться перед тобой. Это я… — эмоции переживаемые эти несколько дней никак не образовывались у языка, они испарились, словно их и не было. Но что-то Арина успела вбить в свою голову. — Это я начала истерить на пустом месте, тебя обвиняла просто так и такие вещи говорила, ты их не заслуживаешь. Прости меня пожалуйста.       Кравчук впервые подняла глаза с красной после карандаша, мицеллярки и яростных попыток все стереть, слизистой и увидела как потерян, напуган и одновременно… искалечен был Илья этими словами. Они должны были вызвать в нем совсем другие эмоции, поэтому Арина снова опустила глаза на дымившиеся стаканчики и подобрала колени.       — Не на пустом месте, Риш, — осторожно, словно прощупывая почву, продолжил разговор, который для себя уже похоронила спортсменка. — Ты боишься.       Кравчук, вздрогнув, поежилась от последнего сказанного фигуристом слова. Оно ей показалось таким отвратительным, неподобающим для олимпийской чемпионки, но при этом «именно тем», что стало не по себе. Такое испытывать нельзя, а она испытывала и об этом ей говорят дважды и дважды заставляют вздрогнуть.       — Я не много знаю про тебя до нашей дружбы, но даже того, что я знаю, хватит чтобы понять почему, и я понимаю, я знал, но все равно был невнимателен. Прости.       — Нет, это ерунда, — не выдержала Арина. От того как перед ней извинялся Илья становилось противно от себя самой. Так, что к стенке горла прилип ком. — Ты не виноват из-за того что я чего-то боюсь, — пальцы сжали коленки чуть сильнее, еще немного и ворвутся внутрь.       — Я виноват потому что не обратил на это нужного внимания, — также осторожно продолжил Малинин. — Я люблю тебя. Ты самый дорогой и близкий для меня человек и поэтому я виноват, что пропустил некоторые вещи.       Илья остановился, чтобы проверить что с Ариной, не сдал ли ей тяжелее этими словами, не лишил ли ее права все также оттолкнуть его, если она захочет, но так и не понял из-за чего именно она смотрела на него, сжимая губы. Ненавидела, хотела ударить?       — Правда?       — Что? — испуганно поторопился ответить фигурист.       — Что любишь меня? — сделав над собой неимоверные усилия, спросила Кравчук.       Она сказала это, почти не подумав, но как только слова слетели с губ, спортсменка сразу пожалела и перехватила руки, сжимая на этот раз собственные локти. Так можно было быть менее уязвимой, хотя что тут… если Илья скажет нет или промолчит, как молчит сейчас, это не поможет. Она повесится на золотой медали.       — Правда, Риш, — по спине и рукам пробежали сотня мурашек, сползаясь к груди, на которую надавил неподъемный вес. — Я очень тебя люблю. И никогда больше не отойду.       Вновь не думая, Арина вытянула руки к Илье. На этот раз не думать было не страшно. Это получило результат в виде теплых рук, спешащих убрать чай между ними и обнять так, как мечтали все это время. И сидеть так, вдыхая родной запах, гладя родное тело, виском прижимаясь к родной голове.       — Надо выпить! — торжественно заявил фигурист, одной рукой тянувшись за стаканом.       — Странно, что это говорю не я, — усмехнулась младшая, принимая чуть остывший чай.       — Так потому что это чай, алкашня.