Пролог

— Я тебя ненавижу! — Шен говорил это громко и чётко, находясь в кабинете главы Ордена. Он в последнее время, после признания Шиан повторял это довольно часто, но девушке всё равно казалось, что от этого её сердце разрывается на части. Разве она настолько сильно виновата, что полюбила его? Что её чувства, также сильны, как и Рурет? Неужели она заслуживает эти последние шестьдесят лет понимания того, что ей никогда не ответят взаимностью? За что такая несправедливость? Шиан на эти его крики обреченно вздохнула, думая о том, что может же довести его до такого, что Шен разрубит её своим мечом на две части, как это сделал в оригинале, и вообще не посмотрит на её зеркальную схожесть с сестрой, которая покинула их добрые двадцать лет назад практически по своей воле. Очень часто она жалела, что попала именно в такого персонажа «Злодейского пути», как Ир Шиан. Тут даже сразу нельзя было догадаться об этом, тело то было женским, из-за чего можно было подумать, что в теле Рури, но нет, судьба словно дала ей пощёчину, когда её позвали новым именем. И ведь старалась быть максимально не похожей на оригинал, но стоило в двенадцать лет взглянуть на Шена в лучах рассвета, так ещё не начавшаяся новая жизнь пошла прахом, зародив в сердце любовь, которая десятилетиями не хотела угасать. — Я знаю… — тихо проговорила девушка, вертя в руках карандаш, специально не смотря на брата. — Знаю… Ты повторяешь это бесчисленное количество раз и думаешь, что в моей голове не укоренилось понимание твоих чувств ко мне? — Но каждый раз зовешь меня к себе, хоть я прошу тебя от меня отстать. — А что мне остаётся делать? — усмехнулась девушка, всё же взглянув на брата. — Услышать меня наконец-то. — А ты хоть раз то меня слышал? — Да… — сказал отстраненно Шен, не глядя на старшую сестру. — Нет. — Да. — Нет, и не смей мне перечить. По твоему поведению ни капельки не видно твоего ко мне сочувствия, словно я не человек, а каменная статуя, в которую можно плюнуть, и она это стерпит. Справедливо ли это? — Ты всё время преувеличиваешь и пытаешься обратить внимание людей на себя. — А кто, кроме меня, будет хоть иногда добровольно обращать внимание на мои чувства? — от обиды у Шиан на глазах даже проступили слёзы, которые не было уже сил сдерживать. — «Кто» ответь мне на этот вопрос, я с радостью буду беречь этого человека? Ты, который вечно отворачиваешься от меня? Шуэр, который лет сорок даже не связывается с нами? Рурет, которая умерла двадцать лет назад? Дядя, который уже не первый десяток лежит в склепе на пике Таящего ветра? Родители, которые лежат в урнах в родовом поместье? Кто? Кто из вас будет думать обо мне? Скажи хотя бы, вот ты знаешь, что я к тебе чувствую? Шен сжал кулаки, его голос, обычно холодный, теперь звучал с каким-то глухим, почти животным отвращением. — Ты думаешь, я не понимаю? — прошипел он. — Ты призналась в этом после. После того, как её не стало. Как будто ждала момента, когда место в моём сердце освободится. Шиан резко подняла на него глаза, губы её дрогнули. — Я не… — Молчи! — Он резко ударил кулаком по столу, и карандаш в её руках со звонком отскочил на пол. — Ты никогда не станешь ей. Никогда. Даже если проживёшь ещё сто лет, две сотни, тысячу — ты не дотянешься даже до тени того, кем она была. Шиан с силой провела рукой по глазам, стирая слёзы, и подняла голову. — Я и не пытаюсь. — Врёшь! — Он засмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья. — Вся твоя жизнь после её смерти — одна сплошная попытка занять её место. Ты думаешь, я не вижу? — Я просто… — Просто что? — Он резко шагнул вперёд, и она инстинктивно отпрянула. — Ты стала мне противна. Мне противно от одной мысли, что ты можешь считать себя ей равной. Ты — моя сестра. Я должен был защищать тебя так же, как и её. Но теперь… теперь ты сама сделала так, что я не могу даже смотреть на тебя без отвращения. Она сглотнула ком в горле. — Ты всё равно дорожишь мной. — Да. — Он сказал это с каким-то почти безумным спокойствием. — Ты и Рурет — единственное, что у меня было. Но это не значит, что я могу простить тебе это. — Простить? — Она задохнулась. — Что именно? — То, что ты посмела думать, будто твои чувства могут значить хоть что-то после неё. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинец. Шиан медленно подняла упавший карандаш, сжала его так, что суставы побелели. — А если я ненавижу тебя? — спросила девушка. — Самой лютой ненавистью? Я проклинаю тот день, когда отец тебя привёл к нам домой? Шен резко замер. Его пальцы, сжимавшие край стола, разжались, а глаза — всегда такие холодные, словно лезвие меча — расширились на мгновение. Он не ожидал этого. Шиан не дала ему опомниться. — Неужели ты правда думаешь, что я радовалась её смерти? — её голос дрожал, но не от слёз, а от ярости. — Что я спокойно спала, когда моя сестра, моя вторая половина, умерла? Ты помнишь, как я билась в истерике? Как царапала дверь, пока пальцы не сочились кровью? Или ты вычеркнул это из памяти, чтобы удобнее было меня ненавидеть? Слова повисли в воздухе, словно лезвие, занесённое для удара. Шен замер. Его пальцы, впившиеся в край стола, разжались медленно, будто против их воли. Глаза — всегда холодные, как зимний рассвет, — расширились, и в них мелькнуло что-то живое: шок, почти испуг. Он не ожидал этого. Шиан видела это. Видела, как его зрачки дрогнули, как горло сжалось перед тем, как сглотнуть. И ей стало приятно. — Неужели ты правда думаешь… — её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, — что я радовалась, когда Рурет умерла? Она сделала шаг вперёд. Шен не отступил, но его плечи напряглись. — Ты помнишь, как я билась в истерике у той двери? — Шиан подняла руки, повернула ладони вверх. На бледной коже до сих пор виднелись тонкие белые шрамы — следы от её же ногтей, впившихся в плоть тогда. — Я рвала её, пока пальцы не начали скользить по крови. Ты слышал мои крики. Но ты… — её голос сорвался, — ты просто стоял. Как статуя. Как будто мы обе были уже мертвы для тебя. Шен резко отвернулся, но она не позволила ему уйти. — А её последние слова мне были «пошла нахуй, Шиан». — Она засмеялась, и этот звук был похож на треск льда. — Мы поссорились из-за тебя. Из-за того, что я посмела сказать ей, что её чувства к тебе — ошибка. Что ты никогда не признаешься ей, а она глупая, ждала этого с двадцати лет. И знаешь что? — Она наклонилась, поймала его взгляд. — Я была права. Он вздрогнул, словно от удара. — Не смей… — Почему? — она перебила его, голос теперь звенел, как натянутая струна. — Потому что ты сделал из неё святую? Рурет была гордячкой. Она скорее сгорела бы заживо, чем призналась бы тебе в любви. А я… — Шиан коснулась своей груди, — я не испугалась. И за это ты меня ненавидишь. И да, если сравнивать меня сейчас и её тогда — конечно, разница огромна. Но ты забываешь, что она не пережила смерть сестры. Не тащила этот груз двадцать лет. Ты потерял Рурет, а я — вас обоих, потому что ты решил, что нам «лучше отдельно». — Я… — Шен попытался прервать её, но Шиан резко подняла руку. — Не надо. Ты боишься, что убьёшь и меня, как её? Или просто удобнее верить, что я монстр, который рад её смерти? — Её голос стал тише, но от этого — только острее. — Перестань делать из неё богиню. Рурет была такой же, как мы: со своими грехами, глупостями… и гордостью. Она бы никогда не призналась, что любит тебя. А я — призналась. И за это ты меня презираешь. Тишина. Потом Шиан спросила — тихо, почти шёпотом: — Почему ты маленьким не умер? Шен вздрогнул, будто её слова обожгли его. — А ты хотела бы этого? Хотела бы, чтобы я умер? — Я не отказалась бы, — продолжила она мягко. — Если бы тебя не было… я бы не любила тебя. Рурет — тоже. И она была бы жива. Вот оно. Прямое попадание. Лицо Шена стало мертвенно-белым, будто в один миг вся жизнь покинула его тело. Даже губы потеряли цвет, превратившись в две тонкие белые черты на искаженном маской боли лице. — Шен. Развей свою душу. Развей свою душу, — повторила Шиан, и голос её звучал теперь холодно и методично, будто она произносила врачебный диагноз. — Это будет единственное хорошее дело в твоей никчёмной жизни. Ты же всё равно ходячий мертвец — только глаза мне мозолишь да сердце рвёшь на части. А так… хоть какая-то польза будет. Шен резко поднял голову. Его пальцы непроизвольно дёрнулись к мечу — старый рефлекс, когда душат слишком сильные эмоции. — Ты… — голос его сорвался. Мысль о самоубийстве действительно приходила ему в голову — каждую ночь после смерти Рурет, каждый раз, когда зеркало показывало ему пустые глаза человека, который не смог защитить самое дорогое. Но он держался. Держался, потому что… — Глубинная Тьма существует только ради тебя, — Шиан продолжала, будто зачитывала приговор. — Если ты умрёшь — она рассеется. И весь мир вздохнёт свободно. Никому не придётся её сдерживать. Никому не придётся умирать из-за тебя. Она сделала шаг вперёд, и в её глазах горела странная смесь ненависти и чего-то ещё — может быть, жалости. — Все проблемы в этом мире… — её голос дрогнул, — все смерти, вся боль — они из-за тебя. Поэтому я… — она сжала кулаки, — поэтому я ненавижу тебя ещё сильнее. Что-то в Шене надломилось. Он резко развернулся и — прежде чем осознал, что делает — уже мчался к двери, сбивая по пути стул. Дверь распахнулась с такой силой, что треснула рама. Шиан не стала его останавливать. Она лишь смотрела, как его фигура исчезает в коридоре, и медленно подняла дрожащие руки к лицу. Шиан резко опустилась в кресло, пальцы впились в подлокотники. Слезы еще не высохли на ее щеках, но в глазах уже горела новая решимость. — А я… я подготовлю всё так, — прошептала она в пустоту кабинета, — чтобы душа, которая вселится в твое тело, любила меня. Губы ее искривились в безрадостной улыбке. — Ты не хочешь жить? Хорошо. Но твое тело — твою плоть, твою кровь — я сохраню. Найду другого. Кто не будет смотреть на меня с отвращением. Кто не вспоминает Рурет каждый раз, когда видит мое лицо. Она закрыла глаза, представляя это: нового Шена. Такого же сильного, такого же красивого… но ее. Только ее.