Глава 3. "Спасибо, Добби" и другие странные ачивки

«Магия — великая сила. Особенно если ты можешь ей пользоваться между стиркой, подметанием и получением люлей.»

— из лекции "Основы выживания в аристократическом аду"

      После всей этой истории с дневником я дал себе торжественное обещание: больше никаких проклятых артефактов, психоанализа подростков и ночных вылазок в чужие спальни. Хватит. Пора сосредоточиться на главном — на спасении самого себя.       Свобода.       Звучит красиво. Почти как «пудинг». Но с тем же эффектом в мире магии — её можно ощутить, только если тебе её дают. А мне не давали. Ни ложкой, ни метафорой.       Я перебрал десятки новых планов: от подмены мантии Люциуса на пляжную тунику с надписью "освобождаю по пятницам" — до идеи выдать себя за магически одарённого пророка и вымолить отпуск с правом не возвращаться. Увы, магия рабства не уважает креативность.       Иногда, когда Малфои были заняты — Люциус расчёсывал эго, Нарцисса поливала розы своим презрением, — я сидел в прачечной и думал. А потом вспоминал, что это странно. Домовик, который думает.       "Эволюция свернула не туда", — сказали бы в техподдержке. Или "ваш эльф перезагружается, подождите".       Вчера я поймал себя на мысли: а почему перчатка не сработала?       Сцена из книги: Люциус швыряет Гарри дневник, внутрь завернут носок. Добби ловит — и бац! Свобода, фанфары, революция из одного участника.       Но здесь — я держал его треклятую перчатку. Он бросил её в меня, сам, раздражённо, с тем же лицом, каким люди смотрят на Wi-Fi, который опять "не ловит в туалете". И всё равно — ничего. Ни вспышки, ни облегчения. Ни сдвига магической матрицы, ни манифестации свободы через текстиль.       И вот я сижу, обнимаю эту треклятую перчатку, как дурак, и думаю: может, дело не в носке. Может, дело — в намерении. Хозяин должен хотеть освободить эльфа. А Люциус — он же не "дарит", он "избавляется". А это — не считается. Как бы ты ни завернул, это не подарок, это мусор. А магия рабства — формалистка. Она чувствует. Она знает. Она — занудная юристка, которая требует точных формулировок и мокрой печати на носке. Но что тогда было в каноне?

***

      Я начал вести дневник. Да-да, дневник. Нет, не чтобы потом издать как душераздирающие мемуары с названием «Пятьдесят оттенков унижения», а чтобы не сойти с ума окончательно. Я назвал его «Дневник открытий одного страдальца». Туда я записывал всё: от формул эльфийской магии до свежих рецептов как испортить утро Люциусу, не нарушая магических ограничений.       "Эксперимент №12: магия щёлчка пальцами.       При концентрации намерения можно телепортироваться не к тому, кто зовёт, а к месту, где ты хочешь быть. Проблема в том, что желания у эльфа — как кредитка у студента: есть, но не работает.       Открытие №7: если спрятать мыло Люциуса и подменить на кусковое с глиттером — он становится похож на дискошар. Эстетика и месть — 2 в 1."       Каждый вечер я садился у окна, унося с собой пергамент, чернильницу и пёрышко, которое нашёл в саду. Оно было немного кривое, но писало мягко.       Я записывал не только заклинания, которые удавалось почувствовать, но и собственные ощущения. Например, как один раз я потянулся к пыли на полке — и она сложилась в знак, похожий на букву, которую я не знал. Она светилась синим и пульсировала, пока я не моргнул. Я записал:       "Символ откликается на намерение, не слова. Эльфийская магия — это не формулы, а чувство. Словно ты поёшь внутри себя, но молча."       Я экспериментировал осторожно. Знал, что малейшая ошибка может вызвать вспышку или проклятие. Один раз я собрал в ладони немного магии, просто подумав о тепле. И она ответила — мягким светом, как маленький костёр. Я смотрел на него, затаив дыхание. Магия жила. Она не подчинялась, она слушала. Это было… прекрасно. Увы, в противовес зачастую унылым будням в Малфой мэноре, полным разочарования и работы по дому. Когда я только очнулся в теле Добби, я считал, что достиг дна. Потом кто-то постучал снизу, и оказалось — это Люциус Малфой вызывает меня щёлчком пальцев, чтобы я вымыл ему трость. С тех пор дно регулярно расширяется и обрастает бархатными обоями.       Но были и игры. И был Драко. Маленький Драко, с волосами, сияющими как луна, с книжкой в руках и лицом, слишком серьёзным для девяти лет. Он звал меня не приказом, а вопросом. Не "Сделай это", а "А что, если…?"       Мы устраивали шалости. Я тайком подсыпал блёстки в шампунь Люциуса, и весь особняк потом тихо хихикал, наблюдая, как сиятельный лорд Малфой пытается сохранить достоинство. Драко делал вид, что не знает, в чём дело, но у него тряслись плечи, когда он пил чай с матерью.       С ним мы однажды целый день мастерили артефакт — детский, бесполезный, но красивый. Мальчик захотел "ловушку на скуку", и мы соорудили магический кубик, который показывал случайные образы при каждом касании: павлина, дракона, торт, луну, лицо Северуса Снейпа (мы хихикали над этим дольше всего). Драко назвал его "Антисны", и утащил к себе под подушку.       Драко не знал, но я не хотел оставлять его. Он был моей якорной точкой. Напоминанием, что я не совсем чужой в этой семье и в этом мире. Мы играли в шпионов. Мы придумывали тайные коды, писали записки, искали "волшебные книги". Иногда находили странные дневники давно умерших волшебников. В одном из них я прочёл: "Существа из Старой крови не должны помнить. Их память — путь к восстанию." Я замер. А потом переписал эту строчку в свой дневник открытий.       

***

      Когда Драко не звал меня играть, я сам пропадал в библиотеке. Я часто ходил туда. Не ради уюта — ради ответов. Я искал книги о домовых эльфах. Истории, древние договоры, проклятия, природу магии. Почти ничего не нашел. Лишь намёки. Мы, эльфы, — как мебель. Все знают, что мы есть, но никто не задумывается, откуда мы взялись. Я злился. Я хотел бы знать, кто решил, что я должен принадлежать кому-то. Я решил докопаться до самого начала.       Я начал вести расследование. А-ля "Добби. Истоки рабства". Самиздат, том 1.       Портреты были моей первой целью. Говорящие картины — отличный источник информации и пассивной агрессии. Особенно в доме, где каждый холст считает себя Википедией на ножках.       — Эй, почтенный лорд Аргиверс Д’Обломальфой, — начал я вежливо, подходя к одному из особенно надутых предков. — Не подскажете ли, когда впервые эльфов превратили в бесплатные швабры с ушами?       — Дерзость! — фыркнул портрет. — Рабство — благородная традиция! Домовики счастливы служить. Это их предназначение!       — Ага, и колодцы счастливы, что в них плюют. Ясно. Спасибо за ничего. Я пошёл к следующему.       — А вы, милорд Грегориус Преферансович, можете рассказать об истоках связи эльфов и магической магии подчинения?       — Когда я был жив, эльфы не задавали вопросов. Они натирали камин и молчали! А сейчас? Философия, запросы! С ума сойти…       — Потрясающе. Не историк, а подкаст уровня "Деды знали, как жить". До свидания.       После двадцати восьми попыток, один портрет, седовласая ведьма в мехах (бабушка Люциуса, судя по выражению лица и клыкам), наконец, пробормотала:       — Магия подчинения возникла в древние времена. Эльфы были свободны, но… слишком сильны. Люди испугались. Изобрели контракт. Колдовской. Раз и навсегда. Подписан кровью и страхом.       — Контракт? Его можно… разрушить?       — Возможно. Но для этого нужен обратный акт — дар свободы с намерением, и согласие магии. Или… ха, смерть.       — Ну, с первым пока глухо, а второе уже было. Значит, есть шанс. Где-то.       Я возвращался к этой мысли каждую ночь. Свобода. Канон.       В каноне Добби погиб, спасая Гарри Поттера. В каноне он умер со словами: «Добби свободен». Может это смерть освободила его?       А я? Я не был ни свободен, ни спасителем. Я был проклятым попаданцем в теле забитого существа, которого заставляют полировать пол щеткой... зубной. Но, чёрт возьми, я не собирался так заканчивать.       Между философскими беседами с фресками и диванами, я продолжал практиковаться в магии. Научился разогревать чай на расстоянии. Правда, пару раз вскипятилась сама кружка. Вывод: эмоции — это топливо. Хочешь согреться — подумай о зиме без отопления и о том, как Люциус говорит слово "грязнокровка". Сразу жарко.       С телепортацией продвинулся. Могу теперь не просто в камин, а на полметра рядом с ним. Прогресс. Однажды даже вышло телепортировать себя на второй этаж. Правда, сквозь пол. В смысле — внутрь пола. Было… плоско. И унизительно.

***

      В один из дней Драко снова был странный. Молчаливый. Мы собирали волшебный конструктор, и он вдруг спросил:       — А если я попрошу отца отпустить тебя — ты уйдёшь?       Я замер. Он смотрел на меня, как будто уже знал ответ.       — А ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил я.       Он покачал головой.       — Нет. Но и не хочу, чтобы ты был рабом, — он смотрел на меня необычайно серьезным для девятилетки взглядом.       — А если я останусь по своей воле?       Он вскинул брови.       — Так можно?       Я пожал плечами. Я сам не знал.       Он притих. И больше не заговаривал до самого вечера.       Я записал это в дневник.       "Открытие №13: Свобода — это не всегда уход. Иногда — это право остаться. Даже если ты — Добби. Даже если ты — не из этого мира."

      План "Свобода v2.0" был на грани безумия. Как и всё, что я обычно придумывал. Но в этот раз я решил: достаточно врать магии. Может, пора — честно сыграть по её правилам?       Суть идеи была проста, как инструкция к маггловскому тостеру: раз свобода возможна только если "чистый волшебник вручит вещь от сердца", значит, нужен волшебник. Чистокровный. И желательно, с сердцем. Или хотя бы с эмпатией на один вечер.       И у меня был один такой. Пусть и с манерами чайника на грани закипания.       Я долго не решался. А потом просто пришёл к нему и сказал:       — Драко, можно попросить у тебя... подарок?       — Это шантаж?       — Это эксперимент. На доверие.       Он прищурился:       — Ладно. Что ты хочешь?       — Любую вещь. Только, — и я вдохнул глубже, — от души. Не "по приколу", не "из жалости", а просто так. Потому что сам решил.       Он задумался. Очень надолго. Я почти ушёл — было ощущение, что магия уже начала смыкать надо мной свою удавку, почуяв крамолу.       Но он подошёл, снял с запястья тонкий браслет — серебро, простое, без излишеств, но с инициалами. И молча протянул мне.       — Это мне подарила мама. Я его почти и не ношу — он детский. Но… всё равно, он важный. Так что… считай, от сердца.       Я взял. И в тот момент магия вздрогнула.       Серьёзно. Будто пространство моргнуло. Серебряная цепочка, веками связывавшая мою волю с семьёй Малфоев, издала тихий, хрустальный звон — и рассыпалась.       Я замер. Потом медленно выпрямился. И впервые за всё своё время здесь… вдохнул по-настоящему.       — Ты… ты свободен? — прошептал Драко.       — Похоже, да, — ответил я. — Или, по крайней мере, очень убедительно симулирую свободу.       Он молчал. Потом сказал:       — Это значит, ты уйдёшь?       Я посмотрел на него. Мальчик, сжавший кулаки так сильно, словно от этого зависел мой ответ. И я понял, что этот вопрос — важнее всего, что он говорил раньше.       — Нет, — сказал я. — Пока не надо. Уйти — это тоже выбор. А я только-только научился делать выбор сам.       Он кивнул. Очень серьёзно. И, как будто поняв что-то новое, впервые — поклонился мне. — Спасибо, Добби.       И на душе стало… странно. Словно я всю жизнь жил в тишине, а потом кто-то включил музыку. Нет, не гимн свободы. Скорее, весёлую мелодию из музыкальной шкатулки, которую заводишь сам. Потому что теперь я был свободен. Без фанфар. Без салюта. Без эпической сцены с Люциусом, рвущим на себе мантию. Просто — свободен. И это было прекрасно. Хотя, конечно, не настолько прекрасно, как вкус пирожного, съеденного без разрешения. Но всё же.       В ту ночь я сидел на подоконнике, глядя на сад, подсвеченный лунным светом. Я думал о том, каким мог бы быть канонный путь Добби, если бы Гарри Поттер не вмешался. Рабство. Страх. И смерть — где-то на полу в подземелье Малфой мэнора, под тусклым светом ламп.       Но теперь у меня была цель. Возможность изменить всё — не только для себя, но и для тех, кто всё ещё склонившись стоит у чужих ног.       И, быть может, для одного одинокого мальчика, у которого впервые появилась надежда, что кто-то останется рядом не по приказу, а по выбору.