Глава 2. Тонкая грань между дружбой и рабством

«Дружба — странная магия. Она умеет ломать даже проклятия.» — Добби, вероятно, на третьей чашке чая

      Многие вынашивают свои коварные замыслы десятилетиями, как драконы на куче золота. Другие — по вечерам, с чашкой чая и манией величия. А я, Добби, плёл интриги в промежутках между вычёсыванием ковров в приёмной Люциуса и натиранием фамильного серебра до зеркального блеска, в котором можно не только увидеть себя, но и разглядеть бессмысленность бытия.       Планы были хитроумны, изощрённы, сложны как бухгалтерия гоблинов. Я пытался заставить Люциуса подарить мне одежду, устроив имитацию подвига: однажды спас его от мнимой летучей мыши. Оказалось, это его любимый бант для волос, почему-то застрявший на люстре. Он не оценил. Я неделю полировал его трость.       Я подсовывал ему "забытые" носки на тарелке с завтраком, прятал старую мантию под подушкой и нашептывал Нарциссе во сне идеи модных подарков для домовых. Безрезультатно. Магия рабства — не обманешь.       Ещё один мой план был вопиющим в своей дерзости и абсурдности. Сначала я решил сфальсифицировать древнюю легенду — изготовил "пергамент" из старой скатерти, подделал руны (по мотивам шведского меню из какого-то старого ресторана) и оставил его в фамильной библиотеке рядом с другим подходящим по теме пергаментом. Согласно получившейся легенде, злобный дух дома обретёт покой, только если "чистый волшебник вручит чистому слуге вещь от сердца, чтобы заключить договор равных".       Далее — психологическое давление. Я начал устраивать "знамения": чайник поёт ночью, зеркало показывает Люциуса в образе павлина, портреты Нарциссы шепчут "освободи его...". Использовал иллюзии, немного мыла и много упрямства.       На кульминации всей этой чепухи я подстроил падение люстры (небольшой), якобы по вине гнева духа. И когда в доме началась паника, я молча вручил Люциусу тот самый пергамент. Он побледнел, прочитал, и с гневом сказал:       — Всё это чушь! А ты лишь жалкий спятивший домовик!       Сошел ли я с ума, придумывая настолько бредовый план? В какой-то степени определенно. Во всяком случае у меня был хотя бы шанс смертельно надоесть Малфоям.       Но на следующий день, по настоянию Нарциссы, у которой в ту ночь зеркало повторяло только "свобода", он сунул мне перчатку. С явным раздражением.       А магии, как оказалось, всё-таки не всё равно. Намерение, может, и было — да вот не от сердца. Предмет — перчатка — да, передана. Но в момент, когда я её принял, не почувствовал ничего, кроме разочарования и лёгкого запаха лаванды. Цепь не дрогнула. Магия не шелохнулась. Я остался в том же положении — с перчаткой в руках и ощущением, будто мне вручили не свободу, а реквизит для неудавшейся пьесы. "Домовой против Зловещего Наследия" — провалился в первом акте. Пришлось снова начищать камин и вынашивать новый план. Или хотя бы узнать, куда Люциус прячет свою коллекцию шелковых чулок — для морального превосходства.

***

      Пока я тренировался перед зеркалом, оттачивая интонации "растерянного, но преданного эльфа", произошло неожиданное. Я шёл по коридору, размышляя о формулировках в стиле "а не почтите ли вы меня, уважаемый, чистым куском хлопка?", как услышал:       — Если ты не перестанешь быть таким мерзким, мне придётся просить отца завести эльфа получше, — буркнул Драко, не отрываясь от книги.       Я устало повернулся к нему:       — Юный наследник с такой манией величия рискует однажды вырасти до размеров своего эго. Боюсь, потолки не выдержат, придется реставрировать лепнину.       Он не ответил. Зато потом, в течение недели, каждый вечер мы пересекались в библиотеке. Я притворялся, что протираю полки, он притворялся, что читает. А потом случилось невероятное:       — Добби, а правда, что эльфы умеют... взрывать? — спросил он.       Я посмотрел на него. Маленький слизеринец, нос задран, но в глазах — детское любопытство.       — Только если очень просят. Или очень раздражают.       Он хихикнул. Первый раз. И потом — снова, снова. Сначала сдержанно, будто удивлён, что вообще может смеяться в чьём-то присутствии. Потом уже свободно, с по-настоящему детским озорством.       Мы разговаривали. Начиналось всё с глупостей — почему у портретов всегда кислые физиономии и кто придумал такой идиотизм, как благородный этикет в доме, где унитазы открываются только по паролю. Потом — о книгах, о привидениях в западном крыле, о том, каково это — жить, когда за тобой всё время наблюдает фамильный гобелен. Я начал замечать в нём не Малфоя, а мальчика. Скучающего. Одинокого. Зашоренного, но живого. Он был, как я — в золотой клетке. Только клетка у него побольше и с мраморным полом.       В какой-то момент он начал приносить мне книги. Сначала — со снисходительным видом: "На, вдруг поймёшь". Потом — с настоящим интересом. Я тайком читал их по ночам, пряча под подушкой старый учебник по теории магии и сборник волшебных анекдотов. Мы обсуждали сюжет, героев, спорили, кто из них глупее — Мерлин или министр магии.       Однажды он оставил мне записку: "Ты ведь знаешь, что Люциус бы тебя прибил, если бы узнал, что ты читаешь это, да?" Я ответил: "Если прибьёт — передай, что конец третьей главы всё равно был натянут."       Он засмеялся. Я услышал издалека. И понял, что это — дружба. Очень странная, запутанная, с налётом тайны и абсурда. Но дружба.       Вечером, после ужина, он стал звать меня к себе якобы по делу. Сперва — чтобы отдать грязные носки (которые он почему-то сам постирал). Потом — чтобы узнать, могу ли я телепортировать лягушку внутрь банки, не открывая крышку. Я мог. С тех пор каждый вечер мы устраивали миниатюрные магические дуэли: я учился точности, он — веселью.       Мы провели целый день, превращая чайные пакетики в птиц, а старые пуговицы взрывали как крошечные фейерверки. Он хохотал так, что один из портретов в коридоре сорвался с гвоздя.       — А как ты вообще ощущаешь магию? — спросил Драко.       — Как музыку, которая играет где-то за стеной. Иногда слышишь ритм, иногда — только гул. Но когда она твоя — она откликается. А когда чужая — она берёт тебя в плен.       Драко задумался, но ничего не ответил. И мы продолжили колдовать.       Иногда он приносил мне угощения с кухни — "по ошибке", конечно. Один раз сунул мне в руку пирожное и, стараясь выглядеть надменно, пробормотал: "Ты всё равно бы его испортил на подаче". Я ответил: "Спасибо, милорд. Я обожаю сладости с послевкусием высокомерия."

***

      Но потом всё изменилось. Драко стал тише. Под глазами — тени, взгляд стал колючим, движения — резкими. Он раздражался на любую мелочь, замыкался в себе, и, что особенно бросалось в глаза, — он стал всё чаще уединяться с какой-то старой, потрёпанной тетрадью.       Вначале я подумал, что это очередной сборник фамильных наставлений или дневник о своих страданиях на фоне шелковых обоев. Но эта тетрадь была... странной. Она будто звала. Магия вокруг неё вибрировала тонко, на грани восприятия, как зуд в ушах, который ты не можешь почесать. Он прятал её, прижимал к себе, словно она была чем-то живым. Я стал наблюдать. Поначалу из любопытства, но вскоре — с тревогой. Потому что когда он писал в неё, его лицо менялось. Оно становилось не просто сосредоточенным — оно становилось чужим.       Однажды ночью я прокрался в его комнату. В особняке царила гробовая тишина — только где-то внизу тикали часы и посапывал в раме портрет дальнего предка, который, кажется, спал стоя.       Под подушкой — дневник. С виду — старая потёртая тетрадь, чёрная обложка с углами, обгрызенными временем, и тонкая вязь букв, почти стертая.       Я открыл его — и магия обрушилась на меня, как ледяной душ. Она была вязкой, плотной, скользкой, будто змея, пробирающаяся по позвоночнику. Чувствовалось присутствие чужого разума. Не просто книга. Живое. Опасное. Том Реддл. Имя пронзило меня, как удар. Оно будто зазвенело внутри черепа, отозвалось в костях.       Я судорожно захлопнул дневник, ощущая, как пальцы дрожат. Это не просто магия. Это была воля. Чужая, злая, древняя. И она смотрела на меня из тёмных чернильных глубин. И тогда дневник заговорил. Не вслух. Не словами. Мыслью. Шёпотом, прямо в мозг.       "Ты тоже хочешь быть услышан. Ты тоже хочешь силы. Я могу помочь. Расскажи мне... кто ты на самом деле?"       Я отшатнулся, уронив книгу, сердце колотилось в ушах. Голос был обволакивающим, манящим, почти нежным — но в нём сквозил лёд. Я поспешно спрятал дневник обратно и сбежал, не оглядываясь. Больше я не сомневался — это не просто магия. Это ловушка. Опасная, коварная. И мой маленький друг уже в ней.

***

      Просто отобрать эту мерзость у Драко я не мог. У них уже образовалась связь и мальчик вряд ли просто так согласиться расстаться с проклятым предметом. Поэтому пришлось действовать исподволь.       Я наблюдал пристально. Драко разговаривал с дневником. Не только писал в него что-то, но и, похоже, получал ответы. Его манера письма изменилась — отрывистые мазки, порой даже резкие удары пера.       Я начал оставлять ему "случайные" заметки — выписки из книг, обрывки рассказов о проклятых артефактах, о зельях, вызывающих галлюцинации, о случаях потери воли под действием древней магии. Он хмурился, читал, жевал перо, но молчал. Я надеялся — внутри него ещё что-то борется.       Но всё пошло наперекосяк, когда однажды он вдруг прошептал:       — Добби... а ты бы захотел быть магом?       Я замер. Он не смотрел на меня — глаза были прикованы к дневнику. Голос был чужим, не его. И я понял — Том говорит через него.       — Я уже волшебен, юный хозяин. Особенно в умении превращать обед лорда Малфоя в еду, съедобную для человека.       Он не рассмеялся. Даже не моргнул. Только тонко улыбнулся, будто тень улыбки скользнула по лицу, чуждая и неестественная.       Эта улыбка меня напугала.

***

      На следующий день я устроил спектакль. Подстроил, чтобы одна из моих "уборочных аварий" вызвала в кабинете Люциуса настоящий разгром. Люциус с раздражением велел Драко проследить за моей уборкой там — вот и шанс.       Когда мы остались вдвоём в кабинете, залитом тусклым светом магических ламп, воздух будто сгустился. Я подошёл ближе, осторожно, словно к раненому зверю. Драко стоял у окна, сжимая дневник так, словно тот мог вырваться из рук и улететь. Его плечи были напряжены, а глаза — затуманены.       — Драко… — тихо начал я. — Эта книга. Она опасна. Она не просто вещь — она живая. Я… я чувствовал её. Ночью. Она говорит.       Он не повернулся. Лишь медленно, чуть слышно, прошептал:       — Она понимает. Она знает, что я чувствую. Что я думаю. Даже то, чего я боюсь.       — Это не помощь, — сказал я, стараясь говорить мягко, но твёрдо. — Это капкан. Так и работает магия, что питается тобой. Сначала гладит по голове. Потом сжимает горло.       Драко резко обернулся, взгляд его был острым, как лезвие.       — А ты что, всё знаешь? — бросил он. — Ты — эльф. Ты привык подчиняться. Ты не знаешь, каково это — быть мной. Давление, ожидания, отец… всё.       Я выдержал этот взгляд, не отступил. Только сказал:       — Я не знаю, каково это — быть Малфоем. Но я знаю, каково — быть чьей-то марионеткой. Когда твоя воля — не твоя. Когда ты боишься подумать иначе, потому что внутри уже поселился чужой голос.       Он побледнел. Дневник дрожал в его руках. Словно отзываясь.       — Я… я не знаю, где заканчиваюсь я, и где начинается он… — прошептал Драко. — Иногда мне кажется, что я говорю, а потом понимаю — это не мои слова. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя.       Я подошёл вплотную. Осторожно, будто дотрагиваюсь до пламени.       — Тогда отпусти. Пока можешь. Пока ещё ты — это ты.       Он закрыл глаза. И почти прошептал:       — Я боюсь. Если я отпущу... я останусь один.       — Нет, — сказал я. — Останешься ты. А это главное. Остальное — можно собрать заново. Даже друзей.       Молчание. Тишина тянулась как вечность. А потом он протянул мне дневник. Руки дрожали.       — Убери его. Подальше. Навсегда.       Я принял дневник, и в этот момент почувствовал, как что-то отпустило. Как будто заколдованный узел внутри нас обоих начал развязываться.       Я схватил книгу, мгновенно обмотал её магической тканью, заклинанием — и телепортировал в старый подвал. Запечатал всеми способами защиты, которые только успел узнать. Дневник визжал в моей голове, умолял, злился, шипел — но замолчал.

***

      На следующее утро Драко не пришёл к завтраку. А вечером сам нашёл меня.       — Спасибо.       — За что, юный хозяин?       — За то, что не сказал отцу. За то, что вытащил меня. И... за то, что не сделал из этого трагедию.       — Добби считает, что даже у самого мрачного спектакля финал должен быть с блеском, драмой и непременно с реверансом. Иначе зачем всё это шоу, господин?       Он усмехнулся, но как-то горько. Потом на мгновение замолчал, словно собираясь с мыслями, и только потом спросил:       — Скажи Добби, когда тебе приказывают, ты совсем не можешь этому сопротивляться?       — Могу, — сказал я тихо, отчего-то захотелось пооткровенничать. — Но это больно. Не как синяк или ожог. Это как если душу за ухо тащат через кактусовый куст. Каждый шаг против приказа — как скрип внутри. Как будто магия сама берёт тебя за горло и шепчет: "Вернись. Подчинись. Ты — не ты." Я иногда пробовал. В мыслях — кричал, плевался, топал ногами. А снаружи — кланялся и говорил: "Слушаюсь, милорд." Потому что иначе... иначе я просто исчезну. Не в смысле — бах и нет. А в смысле, что останусь, но совсем не собой. Только оболочкой. Но знаешь, что самое страшное? Что иногда ты сам не понимаешь — это ты так захотел, или приказ внутри тебя давно уже стал твоим голосом.       — Кажется, теперь я тебя понимаю, — медленно сказал Драко, а затем, с неожиданной серьёзностью добавил: — Это не жизнь. Это тень жизни. Никто не должен так существовать.