Глава 5. Добби дарит, Добби наблюдает, Добби планирует революцию

«Все мы немного подарки. Вопрос только — кому, зачем и с бантом ли.»

— неизвестный эльф с подозрительно ироничной рожей

      Я просыпался, как и всегда — слишком рано, слишком тихо. В доме ещё спали. Ветер полз по коридорам, словно чувствуя, что здесь нельзя шуметь без разрешения. Но теперь мне не приказывали. Теперь я просыпался не потому, что обязан. А потому, что внутри меня жил кто-то ещё. Кто-то, кто помнил метро, книги на стеклянной полке, чай в кружке с отбитыми краями, окна с дождём.       Да. Добби помнил.       Не потому, что ему кто-то сказал. А потому, что я не всегда был Добби.       Иногда мне казалось, что я помню запах старой квартиры. Кошку, которая ложилась на ноутбук. Тетрадь, в которую я записывал сны, думая, что однажды напишу книгу. Как смешно — ведь я и правда оказался в книге. Но совсем не так, как мечтал.       Начинался июль, и у Малфоев намечался праздник. Хоть я и старательно саботировал большинство приказов, но к этому празднику я все же подготовился.       Драко Малфою исполнялось десять. Возраст, в котором мальчики из хороших семей уже вполне способны вести светскую беседу, сдерживать рвотный рефлекс на вкус кабачковой икры и различать фамильное серебро по блеску и послевкусию. По крайней мере, по мнению Нарциссы.       Праздник, как всё в поместье Малфоев, был из разряда тех, что заставляют мраморные статуи чувствовать себя недодекорированными. Оранжерея была превращена в изысканный шатёр, в котором любые попытки веселья вязли в золотой вышивке скатертей. Всё выглядело как приём у министра, но министра с комплексом бога и слабостью к барокко.       Гости подтягивались с утренних часов. Первым явился мистер Гойл-старший, напоминающий оживший шкаф, слегка раздувшийся от самодовольства. Следом за ним — миссис Крэбб, женщина с лицом, как у совы, которую разбудили слишком рано. Оба прибыли со своими отпрысками — Грегори и Винсентом, — мальчиками, чья коллективная харизма слабо конкурировала с мокрой салфеткой.       — Драко, поздравляю, — прогудел мистер Гойл и протянул мальчику свёрток.       Драко вежливо поблагодарил, распаковал и… нашёл внутри набор мраморных шахмат с фигурками в виде магических существ.       «О, ещё одни шахматы, уже третьи за сегодня. Как оригинально. Интересно, какой стороной к доске ставить василиска?» — мысленно прокомментировал я, наблюдая за этим феерическим моментом из-за колонны.       Следующий подарок — сборник стихов магглофобного поэта «Ода Чистокровию». С кожаным переплётом, позолотой и иллюстрациями, где гоблины выглядели как карикатуры из скандальной газеты.       «Романтическая лирика, вдохновлённая сегрегацией. Прекрасный способ научить ребёнка чувствовать и ненавидеть одновременно», — отметил я ядовито, всё ещё прячась от посторонних глаз, но ни на секунду не упуская происходящего.       Отдельное развлечение представляли сами гости. Мистер Паркинсон всё пытался говорить по-французски, чтобы продемонстрировать "изысканность", но результат был ближе к диалекту оскорблённого цыплёнка. Мадам Гринграсс прибыла с головным убором, напоминающим что-то среднее между извержением вулкана и хвостом павлина. А юный Теодор Нотт так настойчиво сверлил взглядом торт, что я в какой-то момент задумался, не использовать ли щипцы для извлечения глаз из десертов в следующий раз. Кстати, он один из немногих, кто подарил неплохой подарок — подарочное издание книги про квиддич и статуэтку любимого квиддичиста Драко, который летит на метле и превращается в дракона, даже с автографом. По крайней мере, Драко понравилось.       Сама атмосфера напоминала встречу клуба "Молодой Аристократ", где все веселье по регламенту, а улыбаться можно только в строго отведённые моменты. Драко старательно держался.       Когда все обязательные подарки были вручены, настал момент особенного сюрприза. Я вышел из тени, едва заметно кивнув Драко и, разумеется, дождался, когда вокруг почти никто не смотрел — кроме Нарциссы, но у неё как раз был пик душевного изнеможения после комментария миссис Крэбб о цветах скатертей.       Я протянул свёрток — неброский, но аккуратный, завязанный серебряной лентой.       — С днём рождения, мастер Драко.       — Я же говорил, не зови меня так, — отозвался мальчик с кривой усмешкой. — Что это?       — Небольшая вещица, чтобы хранить… большие мысли.       Внутри оказался кожаный блокнот с гравировкой: «Драко Малфой. Только для гениальных идей». Первая страница была исписана моим каллиграфическим почерком:       "Если ты читаешь это, значит ты уже умеешь читать. Поздравляю. Используй эту тетрадь, чтобы фиксировать то, что ты не хочешь забыть. Например, что важно быть собой. Даже если ты — Малфой."       Драко медленно поднял глаза. И впервые за весь вечер, кажется, действительно улыбнулся.       «А теперь угадайте, кто официально обошёл в рейтинге подарков мадам Паркинсон и её колдографический семейный портрет, который шипит, если ты грязнокровка!» — самодовольно подумал я, скрываясь обратно за колонну.

***

      Сразу после дня рождения Драко окунули в образовательный омут с головой. Не в каком-нибудь там "обычном" смысле — а как полагается наследнику Малфоев: под присмотром лучших частных преподавателей, с расписанием, которое напоминало военный план операции "Изысканное превосходство". Каждый день был расписан по минутам: утро — этикет, до обеда — история магии, после обеда — зелья, к вечеру — французский, перед сном — чтение под контролем матери, которую только «Война и мир» могла утомить.       Учитель этикета, господин Дюрлан, был худощавым волшебником с голосом, как будто у него в горле застряла музыкальная шкатулка и отчаянно звенела при каждом слове. Он учил Драко держать спину прямо, как у древнего римлянина с палкой в мантии, и не сморкаться в платок в обществе — только в одиночестве и строго по часам.       Преподаватель истории магии, миссис Скривен, была живой иллюстрацией к термину "доисторическая пыль". В прямом и переносном смысле. Казалось, её мантия сама по себе старше основания Хогвартса, а лекции сопровождались фразами: "в мои времена фестралы были совсем другими" и "эту дату не надо записывать, всё равно забудете".       Я даже пару раз мысленно подбадривал себя, чтобы не уснуть в процессе слежки.       Французский язык и танцы "для общего развития" вела ведьма-билингв — мадам Делакруа, чья родословная включала русалок, сирен и одну трагически известную оперную диву. Она разговаривала так, будто каждое слово — приглашение к балету. Драко сперва морщился, но быстро оценил бонусы: новые заклинания на французском звучали опасно и романтично.       Я же хмыкал: "Avada Kedavra" на французском по-прежнему убивает. Только с акцентом."       А потом был Снейп. Профессор прибыл в первый же вечер после торжества. Его появление в доме ощущалось как внезапное снижение температуры. Даже портреты поспешили сделать вид, что они временно недоступны. Добби поначалу не поверил — неужели сам Северус "не-приближайся" Снейп будет обучать Драко?       Но Снейп вошёл — плавно, как грозовое облако — и сухо кивнул Люциусу:       — Ты обещал мне крестника. Где он?       — В библиотеке. С нетерпением ждёт, — с каменной вежливостью отозвался Люциус.       «Сомневаюсь, что "с нетерпением" — это та эмоция, которую Драко испытывает к зельям…» — подумал я, исчезая с лестницы и телепортируясь в библиотеку. Я не вмешивался — просто наблюдал, оставаясь незримым. Но то, что я увидел, заставило меня остановиться и… восхититься. По-своему.       Снейп преподавал методично, жёстко, но по делу. Он не сюсюкал и не давал поблажек, но каждое замечание было точно в цель.       — Не крути рукоять, ты мешаешь перемешиванию, — сказал он, глядя, как Драко варит простое укрепляющее зелье. — Это не танцы, это наука. Если хочешь танцевать — иди к Делакруа.       Драко стиснул зубы, но не возразил. Перемешал правильно. Получилось. Почти.       — Ещё одно неверное движение — и ты взорвёшь котёл, — отрезал Снейп. — Впрочем, хорошо, что ты не один из Уизли. Те бы уже успели обжечься.       На другой день все повторилось.       — Ты держишь нож неправильно, — произнес Снейп, глядя на Драко с выражением "ты моё проклятье и благословение в одном флаконе".       — Это серебро! — возразил Драко, — оно скользит!       — Ты Малфой, а не форель. Научись контролировать скольжение.       Снейп не был злым — скорее, он пытался спрятать, что заботится. Он был настоящим зельем сам по себе: немного горький, с долгим послевкусием.       На третьем занятии Драко рискнул задать вопрос. Что-то про модификации рецепта. Снейп не то чтобы одобрил, но выдал развернутый ответ и кивнул — мельчайшее одобрение, но заметное.       Я присутствовал на всех занятиях. Тихо, незаметно, с краю. Иногда тайно подавал нужный ингредиент в руку, если Драко забывал. Иногда — наоборот, убирал один, если считал, что пора учиться на ошибках. Магия зелья тонкая, и смотреть, как она вплетается в разум ребёнка, было почти как смотреть, как цветёт шиповник. С ядом, но всё же.       Я наблюдал, как профессор — в своей манере — начинал вкладываться в обучение. Как будто хотел доказать, что Малфой может быть не только знатной фамилией, но и настоящим зельеваром.       А Драко, несмотря на ворчание, старался. Особенно когда чувствовал, что я где-то рядом.       Иногда, когда у мальчика дрожала рука, я посылал ему лёгкий импульс — вроде бы случайный сквозняк. Или подталкивал нужную книгу чуть ближе. Незаметно. Незримо. Но всегда вовремя.       Снейп будет уверен, что это интуиция. Драко — что это талант. А я просто эльф, который знает, что хорошему ученику иногда нужен незримый репетитор. Я хмыкнул и сделал пометку в дневнике: "Запись №18: магия Снейпа действует не только на котлы, но и на мозги. Метод — страх, но с поправкой на гордость. Работает. Особенно на юных Малфоях."

***

      Мои отношения с Люциусом и Нарциссой прошли классическую стадию "что-то пошло не так", но с оговоркой: никто, кроме меня, не знал, насколько не так. По документам — всё как было: эльф, на побегушках, незаметен и покорен. По факту — минное поле с чашечкой чая и вязаным шарфиком.       Нарцисса первая поняла, что использовать меня для исполнения повседневных нужд выходит себе дороже. Всё началось с безобидной просьбы — принести на завтрак свежие маффины, "как в прошлый раз". Она не уточнила, что имелось в виду под "прошлым разом". Я уточнять не стал.       На следующий день в столовой ждали:       — Маффины с яблоком и корицей, как в июле.       — Маффины с апельсином и кардамоном, как в декабре.       — Маффины без муки, без сахара и без вкуса, как на посту.       — Маффины с ликёром, «по рецепту дяди Эдварда» (Нарцисса содрогнулась — откуда он это вообще взял?).       — Маффины из "чистокровной кухни XVII века".       Пятый вариант двигался. Его унесли до выяснения.       Я стоял рядом, вежливо склонив голову, сияя:       — Добби не мог выбрать — госпожа так разнообразна в своих желаниях.       С этого дня Нарцисса стала просить исключительно конкретные блюда, с рецептом, ингредиентами, и желательно — приложенной присягой, что я не буду импровизировать. Или просто — не просила ничего. Проще.       Люциус же — традиционно — пытался игнорировать всё. До определённого момента. Точкой невозврата стал злополучный случай с пером для подписи важных бумаг. Добби должен был принести новое. Он принёс — великолепное, из хвоста заморской жар-птицы, зачарованное на самозатачивание.       Но с характером.       Перо, как выяснилось, корректировало текст, если сочло его недостаточно утонченным.       — Малфой Инкорпорейтед заявляет о правах на —       — изысканную и необъятную магическую исключительность, — переписало перо.       — ...и требует немедленной компенсации за ущерб, —       — и просит учесть наш священный аристократический гнев.       Люциус сжал кулак. Перо элегантно подпрыгнуло.       — Добби?       — Да, хозяин? Это было перо директора Совета по литературной стилистике при Министерстве. Добби думал… что оно соответствует вашему уровню.       Пауза. Вздох. Тонкий звук скрипящей гордости.       С тех пор и Люциус перестал давать мне поручения, ограничиваясь нейтральным "пусть принесёт чай" и "не приближайся к перьям". Ему и самому было интересно: как долго можно жить рядом с магическим существом, которое вроде как твой слуга, но вызывает такой же тревожный трепет, как дремлющий василиск в чулане.       Нарцисса — более проницательная — однажды заметила:       — Этот эльф... он как будто знает, что мы думаем.       Люциус холодно отозвался:       — Он просто... слишком умён.       — Для эльфа?       — Для комфорта.       В "Дневнике открытий" за этот период накопилось:       "Запись №22:       Маффины — оружие массового кулинарного устрашения. Идеально придаёт недоумению нужную текстуру."       "Запись №23:       Пассивная агрессия — законный метод общения с аристократией. Главное — делать вид, что ты просто слишком усерден. И чуть-чуть наивен."       "Запись №24:       Люциус начал обходить меня стороной. Это успех. Рядом со мной только те, кто либо не боится, либо не понял, что должен бояться. И то, и другое — редкость."

***

      Свобода пришла без инструкции. И без раздела «что делать, если вы эльф, а вокруг — мир магии в бета-версии».       Я начал с главного — разобраться в себе. В своей магии. В своих возможностях. И — как всегда — в книжках.       Библиотека Малфоев была прекрасна. Пыльная, высокомерная, категорически неудобная для существ ниже метра. Сортировка книг предполагала, что вы или чистокровный волшебник, или волшебник с лестницей. Я не был ни тем, ни другим, но нашёл способ.       Я разработал собственную магию поиска. Магический клик и фильтр.       Вроде бы это было обычное «Accio», но с умом. Я мог находить нужные книги по интуитивному запросу, фокусируясь на мысленных образах. Или на очень злой формулировке. Особенно хорошо работало, если я мысленно матерился. Интуиция подтягивала лучшие тома.       Моё изучение магии шло медленно. Эльфийская магия упрямая, как кот: если хочешь её поймать — не дёргайся. Я пытался найти хоть какие-то следы её систематизации — и проваливался. Даже в библиотеке Малфоев, где хранились гримуары с заголовками типа "Проклятия для светской беседы" и "Семейные ритуалы: как выжить и остаться чистокровным", про эльфов были только подзатёртые сноски. Без авторов. Без источников.       Также у меня появилась и парочка новых крутых умений.       Подпитка от магических источников — я научился подзаряжаться от заколдованных предметов, будто у меня был встроенный Power Bank. Просто прикоснись к магическому фонарю — и готово.       Ментальные метки — я мог незаметно оставлять магические «якоря» в пространстве. Они позволяли мне быстро телепортироваться в нужное место или чувствовать, если кто-то вошёл в комнату. Малфои об этом не знали. Лучше им и не знать.       Но об эльфах в библиотеке было мало. Обидно мало. Почти всё — из рубрики «служебная магия» и «психология верности». Я читал эти главы с выражением лица, которое обычно бывает у людей, нашедших фанфик про себя на Wattpad.       «Домовые эльфы испытывают радость при выполнении приказов, такова их природа…»       — Ага, особенно если приказ — ползать по полу с веником в зубах. Радость я испытывал, когда на втором курсе сдал матан с первого раза, а не оттого, что Нарцисса велела отсортировать 800 граммов фасоли по оттенку зелёного.       И именно тогда нахлынуло. Не магия, не озарение — а воспоминания. Как старые фотографии, скомканные в бумажник, который ты давно не открывал.       Первое — деталь из другой жизни: кафе у метро, ранняя осень, ты — человек с головой, полной планов, и смартфоном, который почти не зависает. Сидишь, ждёшь кого-то, а потом думаешь, что вся твоя жизнь — ожидание. Чего-то большего. И вот — дождался. Только не того.       Второе — запах печатных учебников, безумная любовь к жёлтым стикерам, маркеру и той системе, где всё по полочкам. Даже хаос. Особенно хаос. Это казалось важным, настоящим. Сейчас… Сейчас у него есть Дневник открытий. Почти то же самое. Только на обложке — пятно от случайно взорвавшегося зелья.       Третье — мама, кричащая из кухни, что пельмени убегают. Маленькое, тёплое воспоминание, как чек на кофе, случайно найденный в кармане другого тела. Не магическое. Но твоё.       Запись №26 в дневнике появилась сама собой:       Я был другим. У меня было имя. Голос. Права. Пельмени в морозилке. А теперь — магия, миссия и уши, похожие на крылья летучей мыши после тяжёлой ночи. Но я всё ещё я. И я не позволю этой истории идти по кругу.       Впрочем, в разделе «Тёмная магия: ограничения и обратные эффекты» попалась тоненькая брошюрка: «Фрагментация души: этика и техника» (автор неизвестен, но шрифт подозрительно готичный).       Там было написано:       «Разделение души требует акта убийства. Фрагмент заключают в сосуд — предмет, близкий по значимости, прочный и магически восприимчивый. Заклинание окклюзии души — строго запрещено, но часто применимо. Разрушение такого артефакта чревато взрывом магии или высвобождением сущности…» «Хранилища фрагментов (в просторечии — крестражи) обладают признаками: — Пульсация магии; — Устойчивость к разрушению; — Эффект отторжения при длительном контакте; — Тенденция к порче разума…»       Я закрыл книгу. Посмотрел в окно. Подумал. Затем, как водится, открыл свой «Дневник открытий»: "Запись №28: Вариант: крестражи = душевные флешки Волдеморта. Слишком много на одного, слишком мало для музея." "Запись №29: Цель — найти их раньше Гарри. Или хотя бы не дать Гарри умереть из-за них. Я уже умер — хватит." "Запись №30: Магия — не рабство. Магия — это форма воли. Если я могу свободно выбирать, кого спасать и что искать, значит, я уже не только эльф. Я — баг в матрице."       Воспоминание, которое всё решило, пришло внезапно. Мелькнуло в голове между строчек о свойствах души: школьный урок истории. Учительница, у которой была аллергия на детей, рассказывала о Второй мировой, о равнодушии, о тех, кто "просто выполнял приказы".       И тогда ещё человек, а теперь — эльф — понял: я не хочу быть сторонним наблюдателем. Не хочу жить, как в прошлой жизни — с ощущением, что всё происходит без меня. Что я запомню всё, но не измению ничего.       Я долго колебался. Менять канон — значит брать на себя вину за каждый эффект бабочки. Но я уже тут. И я не позволю этому миру снова разрушиться.       С тех пор план был прост: менять канон. Тихо, аккуратно, с улыбкой. Или с маффином. Иногда — с магическим взрывом. Но менять.

***

      31 июля 1990 года. Тисовая улица. Десятый день рождения Гарри Поттера.

      Если бы существовали туристические туры по самым депрессивным локациям, Тисовая, 4 вполне могла бы быть в топе. Всё тут было настолько нормальным, что казалось — вот-вот проснешься, а пока ты в кошмаре из обоев цвета овсянки и газона, подстриженного под линейку.       Я появился аккуратно, незаметно, как хорошая идея в кабинете Министерства Магии. На кухне миссис Дурсль ласково упрекала своего сына за то, что он доел торт ещё до того, как они успели «сфотографировать его для семейного альбома». Учитывая, что «семейный альбом» состоял из фотографий Дадли в ста шести ракурсах и ни одной — Гарри, это выглядело… символично.       Худенький мальчик с взъерошенными волосами сидел на матрасе в чулане. Не плакал, не хмурился — просто смотрел в пол. Слишком спокойно для ребёнка, которому исполнилось десять лет. Слишком терпеливо. Слишком знакомо.       «Привет, Гарри Поттер», — подумал я, наблюдая за ним, оставаясь в невидимости.       Я не знал, что ожидал увидеть. Героя? Символ надежды? Нет, передо мной сидел ребёнок, которому не дали даже праздничного бутерброда. А он всё равно не выглядел сломленным.       Я вышел из невидимости осторожно, медленно, как будто боялся вспугнуть момент. Гарри поднял глаза. Молча. Без крика. Без испуга. Только лёгкий наклон головы и вопрос во взгляде.       — Кто ты? — наконец спросил он.       Я приосанился — ну, насколько может приосаниться существо в старой наволочке, которое полжизни скребло паркет под Нарциссой Малфой.       — Я… Добби. И я пришёл, потому что ты — важен. Даже если пока об этом не знаешь.       Молчание. Гарри по-прежнему смотрел. Но теперь с интересом. И чем-то… похожим на надежду. Очень осторожную. Очень маленькую. Но настоящую.       Я улыбнулся — слегка, по-эльфийски. Я знал, что это только начало. Что всё впереди — и крестражи, и дневники, и змеи, и тайны, и кровь. Но сейчас передо мной был мальчик, который заслуживал большего, чем чулан под лестницей.       — Я обязательно все объясню, но сначала — подарок! — с этими словами я вручил Гарри... шоколадный торт. Да, с канонной надписью "С днем рождения, Гарри". Только ошибок не было, и буквы ровные. Да и пожалуй, никто не успел на него сесть.       Вот такой был подарок с иронией. И я небезосновательно надеялся попортить одному полувеликану всю малину.