Глава 8. TODO: Освободить всех. FIXME: Сначала выжить

— И кто, скажите на милость, учил эльфов думать? — надпись на заборе некоего мэнора

***

      Иногда мне кажется, что быть слишком умным — опасно. Особенно, если ты — эльф, а твой работодатель — маг, у которого кнут под подушкой, рядом с палочкой.       Сначала Люциус просто хмурился. Потом — подолгу молча смотрел. А потом начал задавать вопросы. Такие, в которых вопрос вроде бы звучал про чай, а на самом деле — про твои мозги.       — Добби, — сказал он однажды, глядя на меня с видом человека, у которого подгорает пирог и репутация одновременно, — ты сегодня слишком быстро среагировал на мой приказ. Не находишь?       Я глубокомысленно склонил голову и пробормотал что-то про особую преданность и кофе без сахара. Он не улыбнулся. Даже бровью не повёл. Только щурился. Как кот перед прыжком.       Я понял: пора быть осторожнее. Или хотя бы сменить стиль.       Запись в Дневнике Открытий:       "Внимание. Люциус повысил уровень пассивной агрессии до: "Кипящий котёл с крышкой". Предпринимаются меры по снижению подозрений. Временно перестал цитировать Шекспира вслух."       Но, увы, я не учёл одного. Магия — коварная штука. Особенно когда она оставляет следы. И особенно, когда кто-то — допустим, ты — экспериментировал с иллюзиями в дальнем крыле особняка Малфоев.       Скажем так: если ты создаёшь зеркальную комнату, которая реагирует на прикосновение мыслью и показывает нечто… неожиданное, то лучше бы в неё не забрела Нарцисса Малфой.       Она забрела. Снова.       Нарцисса шла искать старинную вазу с водорослями (декоративными, но всё равно вызывающими гастритные воспоминания), как вдруг оказалась в комнате, где стены отразили… её детские страхи. Точнее, её же, но в школьной форме, с кудряшками и соплями, стоящую перед разъярённой миссис Блэк.       Психотерапия неожиданно включилась на полную. И, кажется, без предупреждения.       Крик Нарциссы был слышен даже в подвале. А когда я прибежал (с выражением «Ох, что тут стряслось?»), она стояла посреди комнаты, белая как пергамент, и уже направляла палочку на стены.       — Это чары. Очень сложные. Иллюзия, реагирующая на… — Она осеклась и посмотрела на меня. — Кто мог это устроить?       Я изобразил крайнюю степень идиотизма с элементами озабоченности. То есть, слегка наклонил голову, развёл руками и спросил, не принести ли ей валерьянку, добавив что-то про боггартов.       Нарцисса долго молчала. Потом прошептала:       — Я чувствовала... страх. Но это было изнутри. Неужели…       И ушла. Медленно. На удивление не крича.       Что хуже всего.       "Запись №119:       Дата: после обморока Нарциссы, вызванного самой собой.       Вывод: эксперимент с авто-резонансной иллюзией прошёл успешно. Побочный эффект — психоаналитическая драма в двух действиях. Следует улучшить фильтр воспоминаний. И не ставить ловушки на маршруте к вазам."              Мне пришлось потом три дня вычищать магический фон, перепроверять руны на стенах и подливать в чай Нарциссы расслабляющие зелья под видом «чая с травами по рецепту бабушки Блэк».       Но Люциус… Люциус стал смотреть иначе. Не злее, нет. Просто — как алхимик на пробирку, из которой только что вылез жёлтый дракон и предложил сыграть в шахматы.       Я решил пока затаиться. И даже перестал цитировать Канта в разговоре о пыли на камине.

***

      Драко избегал меня три дня. Это, в условиях особняка, выглядело как профессиональный спорт: он мог заходить в комнату и тут же разворачиваться, завидев меня, или громко звать Крэбба и Гойла — даже если тех не было в поместье. Я, в свою очередь, не настаивал. Свобода в действиях обязывает к свободе в молчании.       Но на четвёртый день он сам пришёл. Сел на подоконник в библиотеке, болтая ногами, и буркнул:       — Ты… не обязан был так говорить. Тогда. Про то, что я не думаю сам.       Я отложил перо, медленно повернулся и посмотрел на него. Маленький, худой, бледный — и при этом с тем лицом, что обычно бывает у старших аристократов на гравюрах времён Дирижабльных войн.       — А ты подумал?       — Подумал. Я считаю, что ты был прав. И не всегда человека определяет его происхождение, — нехотя признался он. — А ещё… Я спросил у отца, почему эльфов нельзя отпускать. Он сказал, что это традиция, и что те, кого отпустили, становятся «нестабильными элементами».       Я не удержался от кивка. Люциус был мастером политкорректной жути.       — А ты как считаешь?       — Я думаю… что если тебя отпустили, и ты до сих пор здесь — значит, не всё так просто, — сказал он. — И, наверное, это не про «нестабильность». Это про выбор.       Он помолчал, потом добавил почти шёпотом:       — Я скучал. По тебе, по твоим глупым шуткам. Даже по записям в твой дурацкий дневник.       — Это не «дурацкий дневник». Это трудовая магическая документация в форме автобиографической философской поэмы, — обиделся я театрально.       Он хмыкнул. Потом, неловко помявшись, сказал:       — Я… смастерил тебе кое-что.       Из кармана он достал крошечный кулон — простой, деревянный, с вырезанным... хм, похоже, эльфом. Не изящный, не чарованный, но… сделанный детскими руками. И с каким-то странным усилием в каждом угле.       — Это как герб… ну, твоего рода. У тебя же теперь свой… свой путь. Вот.       Я молча взял кулон. Сказал:       — Добби благодарен. Добби… тронут.       — Только не плачь, а то я передумаю, — буркнул он и вытер нос рукавом. Потом добавил: — Не думай, что я теперь совсем другой. Я всё ещё Малфой. Просто… чуть-чуть лучше Малфой.       — Ну, я же тебя воспитываю, — сказал я, и мы оба рассмеялись.       "Запись №121:       Подозреваю, что у Драко формируется эмпатия. Требуется наблюдение. Возможно, это заразно. И пусть попробует кто-нибудь сказать, что артефакты из веток — это не магия."

***

      Снейп пришёл раньше, чем планировалось. Это была одна из тех утренних встреч, о которых Нарцисса говорила: "Всего лишь небольшая консультация", а Люциус называл: "Тактическая проверка прогресса", а я мысленно определял как "риск для душевного здоровья присутствующих".       Я появился на пороге библиотеки как раз в тот момент, когда Драко с трудом, но старательно произносил:       — Настойка наперстянки усиливает действие феликса-фелициуса, но делает его нестабильным.       — Не делает, а может сделать, — поправил Снейп. — Только при перегреве. Запомни: магия — это не кухня. Тут даже пригоревшая мысль способна вызвать взрыв.       Он обернулся, заметил меня и приподнял бровь. Не слишком высоко, но достаточно, чтобы передать всю глубину: "Что, чёрт возьми, это тут делает?"       — Добби присматривает за Драко, — сказал я. Голосом, в котором звучало чистое подчинение. Ироническое, но подчинение.       — Конечно, — сказал Снейп. — Кто же, кроме древнего, загадочного и, несомненно, квалифицированного домашнего эльфа, может быть лучшим куратором для моего ученика?       — О, Добби квалифицирован! Добби… очень много читал. В основном шпионские романы. Они учат терпению, осторожности и стилю.       — Очарован, — сказал Снейп. Его тон был на два градуса ниже абсолютного нуля.       Мы обменялись взглядами. Мой — с оттенком весёлой непокорности. Его — с оттенком "мне проще сварить тебя в зелье, чем терпеть". Молчание продлилось ровно столько, сколько нужно, чтобы стало драматичным.       Потом он отвернулся к Драко.       — С сегодняшнего дня ты будешь вести отдельный конспект по целебным зельям. Отчёты — раз в неделю. Рецепты, гипотезы, даже ошибки. Особенно ошибки.       Он бросил мне короткий взгляд.       — И, если будешь брать советы по зельям у неофициальных магов, я об этом узнаю.       — Добби всегда рад проконсультировать, — сказал я с поклоном. — Особенно по теме ошибок.       Запись в Дневнике Открытий:       "Снейп. Волшебник, алхимик, преподаватель и ходячий сарказм. Подозреваю, что он догадывается, что со мной что-то не так. Не исключено, что он считает меня сумасшедшим. Пусть так. Это даёт фору."

***

      "Дневник Открытий. Запись №... (я сбился со счёта):       Цель: вскрыть внутренности магической матрицы рабства. Желательно без потерь конечностей и разума. Минимум — выяснить, кто придумал этот кошмар. Максимум — найти уязвимость. А лучше — несколько."       Я начал с чар подчинения. Это оказались хитрые, как бюрократия Министерства магии, конструкции. Многослойные, самоподдерживающиеся, вплетённые в саму магическую природу эльфа. Не просто "клятва" или "контракт" — нет, это было как… как закодированное ядро личности. Как будто кто-то взял магическое существо, вскрыл его сущность и приписал строчку:       "if masterOrders == true, then obey."       И ведь не просто на уровне "слушайся", а — верь, что это правильно. Магия не просто подавляла волю — она имитировала согласие.       Звучит жутко? Добро пожаловать в древнюю Британию, где даже магия — колонизатор.       Я пошёл дальше. Начал изучать клятвы. Взял пару нейтральных клятв, безопасных. Поиграл с формулировками. Попробовал формулировку "Добби пообещает Добби". Система зависла. Буквально. На долю секунды внутри всё замирало, словно матрица не понимала, как ей подчинить волю… самой себе.             Отметил в дневнике: внутренние контуры автономии всё ещё существуют. Возможно — возможно — магия не всесильна. Особенно если переписать "главную программу" изнутри.       Следующим шагом стали чары памяти. И тут я столкнулся с тем, что предпочёл бы не знать.       Многие воспоминания эльфов — особенно о прошлом, о тех, кто говорил о свободе, кто бунтовал — буквально заклеены. Магией. Цензурированы. Не стёрты, а скрыты, как старые страницы в библиотечной книге, покрытые заклинанием сокрытия. Я даже нашёл у себя в голове несколько "белых пятен" — таких мест, куда взгляд сознания соскальзывает. Пытался надавить — возникала головная боль.       Записал:       "возможна целенаправленная фильтрация памяти. Кто-то, когда-то, боялся, что эльфы вспомнят... что были другими."       Следом пришла идея: если я не могу пока добраться до структуры чар напрямую — пойду обходным путём.       Я стал искать других эльфов. Тех, кто почти проснулся.       Сперва — Кричер. Домовик Блэков и в каноне был достаточно своеволен. К тому же, он был нужен мне и из-за крестража. Попытка общения провалилась. Он был слишком закрыт, сломан временем, одиночеством и внутренней болью. Я не стал настаивать. Кричер не мой враг. Он — свидетель. Подожду, пока у него в доступе появится хозяин, может тогда что-то изменится.       Потом, через цепочку слухов, мне удалось получить доступ к другому. Старый эльф по имени Берри, служивший в древнем скандинавском роду. Его не видели в обществе десятки лет. Говорили, что он странный, бормочет про древние времена и иногда произносит слово "равенство" так, будто помнит его вкус.       С Берри у меня получилось пообщаться совсем недолго и лишь мысленно, осторожно, с помощью эльфийской эмпатии. Он не дал мне формул, но его реакция, его взгляд, его оживление при словах "воля", "выбор", "истина" — подтвердили главное: нас можно разбудить.       Дневник Открытий. Итоговая запись раздела:       "Как убедить раба, что он раб? Нельзя. Но можно заставить его вспомнить, что он когда-то не был им."

***

      После всех моих подковырок с магией и квазибунтарских изысканий, возвращение к Гарри ощущалось… терапией. Как после чтения философского трактата включить старую комедию. Только комедия — это жизнь Гарри Поттера на Тисовой улице. Чёрная комедия. С нотками абсурда.       Я продолжал помогать ему в быту — незаметно разглаживал рубашки в школу, поливал растения, чтобы тётя Петунья не могла придраться, подкидывал еду, когда его "забывали" звать к столу. Маленькие вещи. Мелкие. Но с них, как известно, начинаются революции. Или хотя бы здоровая печень.       Но самое главное — продолжались занятия.       — Так, Гарри, — говорил я, — Магия — это не про палочку. Это про волю. Палочка — костыль. А у нас с тобой — ноги. Будем учиться бегать.       Он смотрел на меня с сомнением и лёгкой обречённостью.       — Я вообще-то ещё не могу как ты щёлкать пальцами.       — Конечно. У тебя же нет пальцев размером с кастрюлю, — снисходительно замечал я — Но зато есть кое-что получше — неиспорченный мозг и здоровая доза упрямства.       — Так, Гарри, — сказал я, усаживая его ночью за кухонный стол с пластиковым стаканом воды. — Сегодня мы играем в Бога. Будем приказывать молекулам.       Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего профессора. Что, в общем, было справедливо.       — Это просто стакан воды, — пробормотал он.       — Нет, это будущее в жидкой форме. Сконцентрируйся. Закрой глаза. Представь, что вода — это ниточка. А ты — человек с руками.       Пятнадцать минут он просто сидел. Морщился. Потел. Я почти потерял веру в человечество. И тут… поверхность воды дрогнула. Поднялась тонкой аркой вверх — сантиметра на три. А потом вдруг полетела выше и врезалась в лампочку.       — ААА! — завопил Гарри, когда с потолка ему на голову свалился дохлый комар и капля воды.       — Идеально, — удовлетворённо сказал я. — Твоя магия уже на уровне первокурсника Хаффлпаффа. Почти.       Дневник Открытий:       "Гарри. Эксперимент №3.       Объект: вода.       Метод: визуализация и волевая концентрация.       Результат: точечное управление гравитацией, фатальный эффект для насекомых.       Вывод: Гарри Поттер способен влиять на элементарные стихии и случайные трагедии одновременно."              Мы продолжали — каждую ночь, когда Дурсли спали. Я учил его делать щиты — из воображаемой ткани. Учил видеть свет там, где тьма. Учился с ним. Это было… ново.       Параллельно, конечно, мы устраивали небольшие пакости Дадли. Я же не святой. Моя любимая — когда мы наслали на него "эффект зеркала": при каждом крике "мама!" в ответ раздавалось "заткнись, свинья!" — голосом самой Петуньи. Гарри смеялся до слёз. Потом боялся, что Дадли поднимет тревогу. Я успокоил:       — Не бойся. Они подумают, что у него что-то с психикой. Это привычное объяснение для всего необъяснимого.       А ещё я начал наблюдать за Петуньей. С интересом, как энтомолог — за капризной осой. Были моменты… когда она почти что-то чувствовала. Почти вспоминала, что ребёнок перед ней — не просто "этот", а живой человек. У неё дрожала рука, когда она ставила чашку чая перед ним. Один раз — всего один — она даже не посмотрела с презрением.       Может, что-то сдвинулось. Может, нет. Но я отметил это.       Что касается слежки — мадам Фигг продолжала патрулировать улицу со своими низзлами. Я ловил их ауры: настороженные, словно магические сторожевые псы. Фигг шныряла туда-сюда, шепталась с соседями, покупала кошачий корм, следила за Гарри.       Я снова задумался. Почему? Зачем выращивать его именно здесь, именно так?       Ответ, как всегда, лежал между строк.       — Чтобы он вырос "правильным", — пробормотал я себе. — Не слишком уверенным, не слишком знающим, готовым к спасению, но не к бунту. Потому что герои нужны ведомые. Не ведущие.       "Запись № 127:       Научная гипотеза о культурной дрессировке Избранного.       Если хочешь управлять героем — не воспитывай его. Дай ему страдать. Пусть сам додумается до того, что должен кому-то в благодарность за спасение. Особенно, если спасителем будешь ты."              Но тут я и допустил промах. Невольный, как и все великие повороты сюжета.       Арабелла Фигг шла через двор с очередным пакетом из зоомагазина. Я же, экспериментируя с невидимостью на одном из низзлов, переборщил с фазой и вызвал резонанс в пространстве прямо под её ногами. Она поскользнулась, наступила на животное, злобно зашипела, с размаху упала на ступеньки. Хруст был громкий.       Три дня до дня рождения Дадли.       Фигг сломала ногу.       Гарри остался без присмотра.       Я — с массой подозрений. Не от Фигг — от себя.       Я попытался переписать канон. И оказался его причиной.       "Запись №128:       Что, если пророчества работают потому, что мы в них верим? Что, если, желая изменить сценарий, мы лишь исполняем его, но в других костюмах?       А если так — как же вырваться из спектакля?"       Хороший вопрос. Я над ним подумаю. Завтра. После очередной порции революции.